Трещина

Четыре взрослых человека и один ребёнок. Случайно оказавшиеся в одном районе в первый день катастрофы. Они двинулись вместе, не тратя время на долгие представления. Искали более крепкое, более скрытое укрытие. Нашли старый складской комплекс подальше от жилых массивов — заброшенный ещё несколько лет назад, с толстыми бетонными стенами и подземным уровнем.

Пока шли, стараясь держаться теней и избегать открытых пространств, они видели следы произошедшего. Разрезанные, будто консервным ножом, машины. Тела. Один раз — нечто вроде гнезда из обломков асфальта, металла, костей и какой-то затвердевшей органики. В центре сидело крупное, медленное существо — помесь броненосца и растения. Корневик. Оно выпускало толстые щупальца-корни, которые проникали в трещины асфальта и бетона. Питалось. Они обошли стороной, стараясь не привлекать внимания.

К полудню второго дня они закрепились в новом убежище. Макс сразу занялся тем, что умел лучше всего, — электрикой. Нашёл старый генератор в подсобке, потратил два часа, но запустил. Появился свет. Лена начала осторожно осматривать образцы — кусок хитиновой пластины, который Артём отстрелил ещё ночью, и небольшой фрагмент, который она подобрала по дороге. Катя сидела с Соней в углу, рассказывая что-то тихим голосом — сказку или просто историю, чтобы отвлечь ребёнка от реальности.

Артём стоял на плоской крыше склада и смотрел на горизонт. Там, где раньше был обычный подмосковный лес и дачные посёлки, теперь виднелись тёмные вертикальные полосы. Трещины. Их было уже несколько. И они, казалось, медленно, почти незаметно расширялись. Воздух над ними дрожал.

Он достал последнюю сигарету. Закурил, глубоко затягиваясь. Мир изменился за одну-единственную ночь. Это был не конец. Это было начало долгой, грязной, кровавой войны на выживание. И они оказались в самой гуще событий.

Лена поднялась к нему по ржавой лестнице. Встала рядом, глядя в ту же сторону.

— Я думаю, это только начало, — сказала она тихо. — Если эволюция там шла миллионы лет… там целая биосфера. Целые экосистемы. И теперь они здесь. А трещины продолжают появляться и расти.

Артём кивнул, выпуская дым.

— Тогда будем выживать. И учиться быстрее, чем они. Другого выбора нет.

Вдалеке, где-то за лесом, раздался протяжный вой Глашатая. Потом — ответный скрежет нескольких Резцов. Согласованный. Будто перекличка.

Ночь обещала быть долгой. И все последующие ночи — тоже.

Они спустились вниз, в относительную безопасность подземного уровня. Нужно было готовиться. Еда. Вода. Оборона периметра. Попытки наладить связь — если вообще получится. И информация. Любая информация о том, что происходит за пределами их маленького островка.

Первая ночь осталась позади. Впереди лежала неизвестность, полная грязи, голода, страха, тактики и редких, выстраданных маленьких побед. Без супергероев. Без избранных. Просто люди, которые пытаются не сдохнуть и сохранить хоть какую-то человечность в мире, который больше никогда не будет прежним.

Артём посмотрел на каждого из них. На Лену — с её научным взглядом, который уже сейчас искал закономерности и слабости врага. На Макса — который уже разбирал старую проводку и думал, как усилить сигнал рации. На Катю — которая проверяла ружьё с серьёзным, сосредоточенным лицом девятнадцатилетней девчонки, за одну ночь потерявшей остатки наивности. На Соню — которая прижималась к отцу и всё ещё верила, что взрослые всё контролируют и смогут защитить.

Он не был героем. Просто человек, который умел выживать в тяжёлых условиях. Теперь этому предстояло научить и остальных. И самому научиться новому — доверять, работать в группе, думать на несколько шагов вперёд не только за себя.

За толстыми бетонными стенами склада мир продолжал рушиться. В других районах Подольска, в Москве, в Твери, в десятках других точек планеты происходило то же самое. Трещины открывались. Существ становилось больше. Они учились. Адаптировались. Армия реагировала хаотично, пытаясь зачищать районы и иногда уничтожая всех indiscriminately. Связь работала урывками. Государство пока не контролировало ситуацию.

Но здесь, в этом маленьком, случайно собранном убежище, уже формировалась группа. Неформальная. Хрупкая. Полная страхов и внутренних противоречий. Но живая. И готовая драться.

И это было главное на данный момент.

Артём затушил сигарету о бетонный парапет. Спустился вниз. Нужно было распределить обязанности. Организовать дежурства. Проверить запасы. Обсудить план на ближайшие сутки. Потому что сидеть и ждать спасения больше нельзя было. Спасения, возможно, уже не существовало в привычном смысле. Оставалось только выживание. И понимание. И, если повезёт, — маленькие победы, которые позволят прожить ещё один день.

Лена уже раскладывала на столе свои записи и образцы. Макс возился с генератором и рацией. Катя разбирала патроны и проверяла, сколько осталось. Соня тихо рисовала в блокноте, который ей дали, — теперь на рисунках появились тёмные вертикальные полосы и странные фигуры рядом с домиками.

Мир за стенами продолжал меняться. Трещины дышали. Монстры учились. А люди — эти четверо взрослых и один ребёнок — делали первый шаг от чистого ужаса к организованному сопротивлению.

Это была только первая глава их новой жизни. Впереди было ещё очень много страниц.

Артём сидел в полутьме бытовки после того, как Лена заснула тревожным сном, прислонившись к стене. Он не спал. Привычка, выработанная в армии: в первые сутки после контакта с неизвестной угрозой сон — роскошь, которую нельзя себе позволить. Он перебирал в памяти каждый момент столкновения. Как двигались существа. Как пластины реагировали на попадания. Как они координировали действия без видимых сигналов — или сигналы были на частотах, которые человеческое ухо не улавливает.

Он вспомнил свой последний контракт. Тогда всё было понятно: противник — люди. Мотивы — политические, экономические, идеологические. Здесь мотивы были другими. Биологическими. Территориальными. Эволюционными. Они не ненавидели. Они охотились и осваивали.

Лена во сне что-то пробормотала. Артём посмотрел на неё. Биолог. Умная. Уже сейчас она давала больше информации, чем все обрывки радиопереговоров. Если они выживут ближайшие дни, её знания станут одним из главных активов группы.

Он встал, тихо прошёл к бойнице. Ночь была тёмной, безлунной. Вдалеке горели отдельные очаги пожаров. Иногда вспыхивали очереди трассирующих пуль — кто-то ещё сопротивлялся. Иногда раздавался вой. Каждый раз, когда вой достигал склада, у Артёма на несколько секунд плыло в глазах и подступала тошнота. Глашатаи работали эффективно.

Он подумал о том, что происходит в крупных городах. Москва. Питер. Другие мегаполисы. Если трещины открылись почти одновременно в нескольких точках планеты, то глобальная картина уже катастрофическая. Армия будет пытаться локализовать. Будет применять тяжёлое вооружение. Будет ошибаться и убивать своих. Государство в первые дни всегда действует с опозданием и избыточной силой.

Артём вернулся к своему месту. Проверил пистолет ещё раз. Привычка.

Тем временем Макс в подвале своего дома пытался уложить Соню. Девочка дрожала, хотя в подвале было не холодно. Он рассказывал ей тихим голосом всё, что приходило в голову: как они поедут к бабушке, когда всё закончится; как купят мороженое; как сходят в зоопарк. Ложь. Необходимая ложь.

Вокруг сидели другие выжившие. Никто не спал по-настоящему. Мужчина средних лет, представившийся Олегом, тихо сказал:

— Я видел, как они резали машину. Как консервную банку. Лезвия проходили сквозь металл будто через бумагу.

Женщина с ребёнком всхлипнула. Пожилой мужчина крепче сжал руку жены.

Макс думал о генераторах, о рациях, о том, как усилить сигнал. О том, как сделать ловушки. Электрические. Механические. Любые. Его мозг, привыкший решать технические задачи, уже переключился в режим выживания. Страх был, но поверх страха лежала холодная необходимость действовать.

Соня наконец задремала, уткнувшись лицом ему в грудь. Макс сидел неподвижно, боясь разбудить.

Катя в своём гараже не спала ни минуты. Она сидела, прислонившись спиной к холодной стене, ружьё на коленях. Каждый шорох заставлял её вскидывать оружие. Она вспоминала деда. Как он учил держать приклад. Как говорил: «Стреляй только когда уверен. И не думай потом». Легко говорить.

Она думала о бабушке. Жива ли она? Дом бабушки был дальше, ближе к лесу. Если трещины открылись и там… Катя заставила себя не думать об этом. Сейчас важно было дожить до рассвета. Потом — искать других людей. Или укрытие получше. Или и то, и другое.

Когда рассвет наконец пробил серую пелену, Катя осторожно выглянула. Улица выглядела как после войны. Но войны, в которой сражались не танки и самолёты, а что-то гораздо более личное и страшное.

Она двинулась. И именно тогда услышала голоса — мужской и женский. И увидела Артёма и Лену. И приняла решение подойти. Потому что в одиночку шансов было ещё меньше.

Когда группа собралась, когда они шли к новому убежищу, Артём шёл первым. Привычка. Разведка. Оценка угроз. Лена шла рядом, периодически останавливаясь, чтобы рассмотреть следы или остатки. Макс вёл Соню за руку, другой рукой держа ружьё. Катя замыкала, постоянно оглядываясь.

Они почти не разговаривали. Говорить было опасно — звук привлекал. Но взгляды встречались. Понимание без слов уже начинало формироваться.

В новом складе первое, что сделал Макс после запуска генератора, — попытался поймать хоть какой-то сигнал. Рация выдавала помехи, но иногда пробивались обрывки. Из них складывалась картина: трещин уже десятки. В некоторых городах ситуация критическая. Армия применяет артиллерию и авиацию. Есть потери среди гражданского населения от «дружественного» огня. Международные каналы молчат или выдают противоречивую информацию.

Лена тем временем рассматривала хитин под имеющимся светом.

— Структура сложная, — говорила она вслух, больше для себя. — Сегменты соединены гибкими мембранами. Перестройка идёт за счёт мышечных или гидравлических механизмов внутри. Если попасть в мембрану или в сустав — урон будет значительнее. А шея… там, похоже, сосредоточены важные узлы.

Артём слушал и запоминал. Катя тоже. Даже Соня, сидя в углу, слушала, хотя и не всё понимала.

Так прошёл второй день. Они укрепили входы. Распределили дежурства. Собрали всё, что можно было использовать. И поняли главное: это надолго. Трещины не закроются сами. Монстры не уйдут. Мир изменился навсегда.

И их маленькая группа — один из множества островков, где люди ещё пытались оставаться людьми.

Артём, стоя на очередном дежурстве на крыше, смотрел на расширяющиеся тёмные полосы на горизонте и думал о том, что впереди. Долгая война. Грязь. Голод. Страх. Тактика. Маленькие победы. И необходимость сохранять человечность, когда вокруг всё будет толкать к обратному.

Он не знал, выживут ли они все. Но знал, что будут бороться. До конца.

Так началась их история. История трещины. История людей, которые оказались не в том месте в то самое время — и решили не сдаваться.

G-2 -ПОНИМАНИЕ-

========================================

G-2. -ПОНИМАНИЕ-

========================================

Второй день начался с серого, грязного света, который с трудом пробивался сквозь запылённые окна верхнего уровня заброшенного складского комплекса. Воздух внутри был тяжёлым — смесь старого бетона, машинного масла, ржавчины и едва уловимого кислого запаха, оставшегося от того, что здесь когда-то хранили. Генератор, который Максим Громов запустил ещё вчера ближе к вечеру, работал ровно, но с характерным металлическим пощёлкиванием, от которого временами дёргался глаз. Несколько тусклых ламп давали желтоватый свет. Этого хватало, чтобы видеть лица друг друга, не спотыкаться о разбросанные стеллажи и чувствовать себя хоть немного людьми, а не крысами в бетонной норе.

Артём Соколов стоял у главного входа. Они дополнительно укрепили его металлическими листами, сорванными с внутренних перегородок, и тяжёлыми стеллажами. Пистолет лежал на подоконнике в пределах мгновенной досягаемости. Артём почти не спал. Дежурство. Привычка. В первую ночь после контакта с неизвестной угрозой сон был роскошью, которую он себе не позволял. Теперь глаза жгло, во рту было сухо и горько от последней сигареты, выкуренной до фильтра, а в голове всё ещё гудело от тех ультразвуковых воёв, что несколько раз доносились с улицы за ночь.

Он смотрел наружу через узкую щель между листами металла. Утро было пасмурным. Небо висело низко, серое, будто придавленное. Вдалеке, там, где раньше был обычный лесной горизонт, теперь чётко читались тёмные вертикальные полосы. Трещины. Их было уже больше, чем вчера. Они не светились. Они просто были — как раны на теле реальности, которые медленно, но неотвратимо расползались.

Лена Воронцова сидела за длинным металлическим столом в дальнем углу большого помещения. Перед ней на чистой тряпке лежали аккуратно разложенные фрагменты: кусок хитиновой пластины размером с человеческую ладонь, несколько обломков более тонкой полупрозрачной мембраны и то, что осталось от сустава передней конечности Резца, подстреленного ещё в первую ночь. У неё не было нормальной лаборатории. Только складной нож, пинцет из автомобильной аптечки, увеличительное стекло, найденное в ящике со старым хламом, и её собственный мозг, который отказывался выключаться даже от усталости.

Она работала молча почти час, иногда что-то записывая в блокнот обгрызанным карандашом. Потом подняла голову. Голос был хриплым от недосыпа и пыли.

— Они не магические. Это важно понять сразу и раз и навсегда. Никакой мистики. Никакой «тёмной энергии». Это биология. Жёсткая, чужая, очень древняя в своём эволюционном пути, но всё-таки биология. Пластины — это не броня в привычном нам смысле. Это живая ткань. Она может перераспределять плотность, смещать волокна, частично закрывать повреждения. Смотрите сюда.

Лена показала пальцем на край фрагмента. Там, где пуля прошла навылет, хитин не просто треснул и остался повреждённым. Волокна частично сместились, «затянув» края раны, будто ткань пыталась минимизировать урон уже после попадания.

Максим Громов подошёл ближе. В руках у него была разобранная портативная рация, моток провода, несколько старых конденсаторов и кусок фольги. Глаза красные, но руки работали уверенно — привычка инженера, который всю жизнь чинил то, что ломается в самый неподходящий момент.

— Значит, обычные пули работают, но не так, как мы привыкли? Они адаптируются прямо во время боя?

— Не мгновенно, — ответила Лена. — Есть предел скорости компенсации. Если нанести достаточно серьёзных повреждений в короткий промежуток времени — особенно в стыки между пластинами и в область шеи, где, судя по всему, сосредоточены важные узлы, — система не успевает. Существо погибает. Но если дать им время, даже несколько минут… да. Они учатся. И, что хуже, я подозреваю, что информация как-то передаётся между особями. Не обязательно вербально. Может, через феромоны, через звук на частотах, которые мы не слышим, через что-то ещё. Они не просто стая. Они — система.

Катя Сидорова сидела на полу рядом с Соней. Девочка рисовала в блокноте, который ей дали вчера вечером. Раньше на страницах были домики, кошки и огромное жёлтое солнце. Теперь преобладали тёмные вертикальные полосы и странные угловатые фигуры с длинными лезвиями вместо рук. Катя иногда поправляла ей волосы или просто молча сидела рядом, опираясь спиной о холодную бетонную стену. Ей самой было девятнадцать. За последние тридцать шесть часов она стала выглядеть заметно старше. Что-то внутри сломалось в первую ночь и собралось заново — жёстче, проще, злее и намного тише.

— А эти летающие? — спросила Катя негромко. — Которые воем бьют по голове.

Лена кивнула.

— Глашатаи. Я их так назвала для себя. Сами по себе они относительно слабые. Размер с крупную собаку. Прозрачная, почти стекловидная мембрана вместо крыльев. Тело лёгкое. Но вой… это не просто звук. Это направленное акустическое воздействие. Ультразвук плюс, возможно, дополнительные частоты, которые бьют по вестибулярному аппарату и частично по нервной системе. Вызывает сильную дезориентацию, тошноту, кратковременную потерю координации и ощущение, будто пол уходит из-под ног. Идеальная артподдержка для Резцов. Пока ты пытаешься не упасть и не выблевать завтрак, они уже режут тебе горло.

Макс хмыкнул коротко и вернулся к своему импровизированному верстаку.

— Тогда мне нужно что-то против этого войа. Обычные наушники бесполезны — частоты слишком высокие. Может, попробовать активную заглушку… или хотя бы научиться определять направление источника до того, как удар накроет полностью. И усилитель сигнала. Если мы хоть что-то поймаем из внешнего мира — это уже будет больше, чем ничего.

Он работал быстро, почти жадно. Провода, старые платы, куски фольги, изолента — всё шло в дело. Макс строил не просто техническое устройство. Он строил тонкую, хрупкую ниточку надежды на то, что где-то там, за пределами их маленького бетонного пузыря, ещё существуют люди, которые контролируют ситуацию хоть в какой-то степени.

Соня подняла голову от рисунка. Голос был тихим, но отчётливым.

— Пап, а когда мы пойдём домой?

Макс на секунду замер. Руки застыли над проводами. Потом он аккуратно отложил инструмент, сел на корточки рядом с дочерью и сказал спокойно, почти буднично, тем голосом, которым родители говорят детям страшные вещи, стараясь не напугать ещё сильнее:

— Дом пока подождёт, солнышко. Здесь сейчас безопаснее. А дома… дома может быть небезопасно. Мы сначала разберёмся, что происходит вокруг, а потом уже решим, куда двигаться. Хорошо?

Соня кивнула. В глазах стояли слёзы, но она не заплакала в голос. Дети учатся пугающе быстро, когда мир вокруг ломается на куски. Она просто снова склонилась над блокнотом и продолжила рисовать тёмные полосы.

Ближе к полудню Артём собрал всех (кроме Сони, которая осталась рисовать под присмотром).

— Нам нужна вылазка. Короткая. Вода, еда, батарейки, медикаменты, если найдём. Этот склад почти пустой. Ржавые банки и высохшие пакеты нас надолго не прокормят. Идём вдвоём. Катя — ты со мной. Ты хорошо держишь ружьё и не паникуешь. Лена нужна здесь — она единственная, кто хоть что-то понимает в биологии этих тварей. Макс — генератор, рация, ловушки. Соня остаётся.

Катя кивнула без лишних вопросов. Она уже не была той девчонкой из электрички с наушниками на полной громкости. Что-то внутри неё изменилось необратимо.

Они вышли через боковой технический выход, держась максимально близко к стенам и теням. Улицы выглядели хуже, чем вчера. Больше брошенных машин с открытыми дверями. Больше тёмных засохших пятен на асфальте. В одном месте они увидели явные следы Корневика — широкие, глубокие борозды в бетоне и асфальте, будто кто-то протащил толстые живые корни сквозь твёрдую поверхность. Рядом валялись обломки арматуры, куски дорожного покрытия и странные сплавленные комки органики и металла.

До небольшого продуктового магазина на углу бывшей оживлённой улицы добрались без прямого контакта. Внутри было тихо. Слишком тихо. Артём вошёл первым, пистолет наготове, двигаясь короткими перебежками между стеллажами. Катя прикрывала вход и просматривала периметр.

Полки были частично разграблены, но не вычищены дочиста. Кто-то уже здесь побывал — и либо ушёл, либо не успел забрать всё ценное. Они быстро, почти молча, набили два рюкзака: несколько упаковок воды, консервы, сухое печенье, батарейки разных типов, то, что осталось от аптечки на кассе, бинты, антисептик, упаковку обезболивающего.

Именно в этот момент раздался вой.

Он пришёл сверху и чуть сбоку — высокий, пронзительный, такой, от которого мгновенно заложило уши, поплыло в глазах и подступила тошнота. Артём присел, прижавшись спиной к металлическому стеллажу. Катя схватилась одной рукой за голову, второй продолжая держать ружьё. На несколько долгих секунд мир потерял устойчивость. Пол казался наклонным. В ушах стоял звон. Координация движений стала вязкой, будто тело внезапно оказалось в густом сиропе.

Когда вой наконец стих, снаружи уже был слышен скрежет. Не один. Несколько источников.

— Стая, — прошептал Артём едва слышно. — Минимум четыре. Возможно, пять.

Они вышли через заднюю служебную дверь магазина в тот момент, когда первые Резцы уже заходили с главной улицы. Движения были быстрыми, рваными и при этом пугающе согласованными. Один сразу бросился вперёд широкими прыжками — классическая отвлекающая роль. Двое ушли в глубокий обход по флангам. Четвёртый держался чуть позади, готовый поддержать любого из тройки. Тактика, которую Лена описала утром, работала вживую с пугающей эффективностью.

Артём стрелял коротко, экономя каждый патрон. Катя — более размашисто, дробью двенадцатого калибра. Один Резец получил попадание точно в сустав передней конечности и завалился набок, пластины на шее не успели полностью сомкнуться. Второй отскочил в сторону, но не отступил окончательно — занял позицию и ждал. Третий появился почти бесшумно с левого фланга, используя разбитый автомобиль как прикрытие.

Катя развернулась и выстрелила почти в упор. Дробь рванула тонкую мембрану между крупными пластинами. Существо издало высокий шипящий звук и отступило на несколько метров, но не убежало. Оно просто перегруппировывалось.

Они побежали. Не напрямую к складу — сначала в узкий переулок между двумя полуразрушенными зданиями, потом через дыру в бетонном заборе, потом вдоль глухой стены старого производственного цеха. Резцы не отстали сразу. Они преследовали умно, не давая оторваться полностью, но и не бросаясь в открытую атаку, когда жертвы были наготове и сохраняли огневую дисциплину.

Только когда Артём и Катя добрались до укреплённого бокового входа склада, влетели внутрь и захлопнули тяжёлую дверь, подперев её заранее подготовленной металлической балкой, снаружи раздался ещё один короткий вой. Будто сигнал отступления. Стая ушла. Пока.

Внутри Лена уже ждала у входа. Она увидела их лица, грязь, пот, расширенные зрачки — и сразу всё поняла.

— Глашатай?

— Да. И Резцы. Работают вместе. Точно как ты описывала. Один отвлекает, двое заходят с флангов, четвёртый страхует.

Макс в это время сидел у своего импровизированного поста с наушниками на голове и рацией, обмотанной дополнительными проводами и фольгой. Лицо было сосредоточенным и одновременно усталым.

— Я поймал кое-что, — сказал он, не сразу поднимая глаза. — Обрывки. Много помех, много искажений. Но картина складывается. Трещин уже не несколько и не десяток. Их десятки. Как минимум по всей европейской части. Возможно, больше. В одном городе — не буду называть каком, чтобы не сеять лишнюю панику — ситуация заметно хуже нашей. Там Корневики уже начали строить что-то вроде постоянных структур. Большие гнёзда из мусора, обломков техники, бетона и… останков. А армия… армия пока больше стреляет тяжёлым вооружением, чем реально понимает, с чем имеет дело. Есть потери среди гражданских от «дружественного» огня. Есть районы, где связь потеряна полностью.

Тишина после его слов повисла тяжёлая, плотная.

Соня подошла к отцу и молча взяла его за руку. Макс сжал её маленькие пальцы сильнее, чем собирался. Потом аккуратно ослабил хватку.

Вечером они сидели вокруг одного из тусклых фонарей, поставленного на ящик. Ели консервы холодными — экономили газ в найденной туристической горелке. Разговаривали мало, но разговаривали. Впервые за эти сутки — не только о тактике и угрозах.

Лена первой нарушила молчание. Она сидела, обхватив руками кружку с еле тёплой водой, и смотрела в одну точку.

— Если они адаптируются под наше оружие так быстро, значит, нам нужно меняться ещё быстрее. Не просто прятаться и отстреливаться. Изучать. Систематически. Находить слабые места. И… возможно, нам придётся смотреть в сторону самих трещин. Не для того, чтобы «закрыть» их — мы на это физически не способны. Но чтобы понять. Как они работают. Что находится внутри. Можно ли хоть как-то влиять на процесс расширения или на то, что из них выходит.

Артём кивнул медленно. Он сидел, прислонившись спиной к бетонной колонне, и чистил пистолет уже третий раз за день — привычка рук, которым нужно что-то делать.

— Прятаться вечно не получится. Это факт. Запасы кончатся. Они начнут прочёсывать район более систематически. Рано или поздно найдут это место. Или мы сами сдохнем от голода и инфекций, пока будем сидеть в четырёх стенах.

Катя смотрела в пол. Голос у неё был тихим, но твёрдым.

— А если внутри этих трещин… ещё хуже, чем снаружи?

— Скорее всего, намного хуже, — спокойно ответила Лена. — Другая гравитация. Возможно, другая плотность атмосферы. Другие температуры. Целые экосистемы, которые развивались миллионы лет отдельно от нашей. Но если мы хотим хоть какой-то реальный шанс не просто протянуть ближайшие две-три недели, а понять, что вообще происходит с миром, и, может быть, найти способ дать себе больше времени… нам придётся подойти ближе. Собрать данные. Настоящие данные. Не обрывки радиопереговоров.