Младшая сестрёнка

Ролевики с их клинками и игрищами в поразительных нарядах, бал в «Черёмушках», где я танцевала в платье, сшитом Лизой из простыни.

«Деревянный меч о фанерный щит» и другие толкиенутые нецензурные песни на старой кассете, записанной неким пареньком из Барнаула и разученные нами с Лизой от корки до корки.

Поцелуи с мальчиком с истфака под аккомпанемент присказки: «Фу, там же слюни!»

Машина, полная гопников (зачем мы в неё сели?!), и мысленное прощание с жизнью после их: «Чё, девчонки, а вы девственницы?»

Дождь — ветер — ночь — лес — Карабаш — крики чаек — шампунь — тельняшки — трасса — рукава из фенечек — чёрная гитара моей мечты и примочка к ней (как я завидовала Лизе!) — дрова — вино в бане — весёлый Метя в морге — песни до утра, чтоб все соседи оглохли — запись альбома на «Бомж рекордс» (тоже Метина «студия») — стихи о станции «Биргильда» — пряники с молоком — страдания по волосатым (длинноволосым) мальчикам из академии…

На голове я носила разноцветный шнурок с колокольчиком, намотанный на волосы. В ушах сквозило по несколько дырок, проделанных мной собственноручно иголкой от шприца.

Я мечтала о «гриндерсах», но у меня были только старые советские кеды.

Дома я записывала свои песни на кассеты с помощью «музыкального центра», для удобства ставя микрофон в пол-литровую банку.

За каждым словом — столько историй, людей, слов, голосов, песен, звуков, миров, счастья, и боли, и любви, пронзающей всё! Любви, поэтично описанной в тех самых дневниках, ставших пеплом.

Я не помню, но я помню.

Просто нужно быть с человеком, который за тебя, а ты за него.

Это так же необходимо, как дышать.

Стало гораздо сложнее общаться, почти что невыносимо. Раньше я просто не могла взять трубку, когда кто-то звонил, и перезванивала потом, нескоро. Или на сообщение ответить — тоже надо собраться с силами и вынырнуть из своей головы, включиться, надеть лицо, а это так трудно. А сейчас даже и перезваниваю не всегда. Не могу. Понимая с грустью и немного с облегчением, что просто не в силах, и не иметь мне больше очного большого круга общения. Я не выдерживаю ни душевно, ни физически. Истощает до самого донышка. Последний раз после 45-минутного разговора по телефону я еле дошла до дома, свалилась на пол и рыдала от бессилия и отчаяния или ещё чего-то — я не знаю чего. Мне неинтересны и тягостны разговоры ни о чём, у меня слишком мало сил и времени в этой жизни, я могу либо о важном, либо лучше вообще никак. Мне жаль осознавать это, так как в моём представлении классный человек — этакий экстраверт, который везде, и всюду, и со всеми, и весёлый, короче, этот идеальный образ от меня далеко. И я устала пытаться себя переделать, выпрямить там спину, чтоб быть какой-то годной, мило улыбаться, когда хочется заорать и врезать по лицу, пытаться оправдать чужие надежды, которые мне вообще никуда не всрались. Столько лет уже на это убито.

Марина

А может быть, те подростковые дневники были мной уничтожены потому, что тогда мне казалось: если уж что-то сочинять, то нужно быть как Цветаева, и не меньше? И раз уж я — не, то и браться даже не надо, фу, не позорься. Но бралась, мне казалось, что непременно смогу, и я очень сильно старалась быть на неё похожей. Подсознательно, не специально, но само собой как-то так выходило — все эти «лоб», «перст», «явь», «крест», «кровь», «чернь» и так далее. Даже знаки препинания — тире и двоеточия на каждом шагу. Да они и до сих пор меня преследуют! Сейчас так забавно.

Но писала-то всегда от души. Не очень только знала — о чём. Это как совсем в детстве: я напишу книгу! Нарезаешь листы, сшиваешь их, рисуешь обложку и на последней странице обязательно пишешь слово «конец». А вот что в середине писать — непонятно. На этом обычно всё и заканчивалось.

Но что-то потом всё же сочинялось, и это обнаруживалось случайно, написанное о людях, которые случились стопятьсот лет назад, и — да лааадно!?!?

Марина, сколько мною слёз пролито над Вашими стихами! Сколько раз я приходила в дом в Борисоглебском переулке и пыталась вообразить, каково Вам там жилось во время страшных «красных» времён! Как Вы, ещё до революции, когда были здесь счастливы, лазили на крышу через маленькое окошко на втором этаже и оттуда любовались округой. Как провожали гостей до того самого 200-летнего вяза в конце улицы, сохранившегося ещё с пожара 1812 года и остававшегося своеобразным памятником стойкости уже и после Вашей смерти, но безжалостно срубленного в 2013…

Или тот дом НКВД в Болшево. Оказавшись там в разгар капитального ремонта, я застала голые — тех времён — деревянные бревенчатые стены, осенние опавшие яблоки на разваливающемся от старости крыльце с перилами, сосны плотным кольцом, возвышающиеся вокруг, калитку, через которую одним ранним воскресным утром уводили Вашу дочь, а позднее — и мужа… Навсегда.

То, что у многих присутствует по умолчанию, как данность — для кого-то результат нечеловеческих усилий, о которых люди по ту сторону могут даже не догадываться. А если и слышат, то не понимают. И не поймут. От этого так грустно. Диабет понятен. Рак тоже. Инсульт, инфаркт, но только не ментальные заболевания.

Я день за днём пытаюсь принять себя и то, что со мной. Я пытаюсь принять то, что пока мои ровесники, друзья и знакомые покупают квартиры, машины, работают в театрах, снимаются в сериалах, переезжают в другие страны, — я в тот же самый момент нахожусь в абсолютно другой системе координат. И просто прожить день — подвиг. Мне очень трудно разрешить себе это и не мучиться виной днём и ночью.

Кстати, сейчас, на третий день с новыми лекарствами, стало вдруг настолько плевать, просто тупняк, сон и ПОКОЙ, и ну и что, что я овощ, зато ничего не переворачивается внутри от малейшего дуновения ветерка, от всякого неосторожного слова, от каждого малюсенького триггера. Это такой невиданный кайф. А если бы всегда было так? Просто хорошо, ровно посередине полюсов. Я не чувствую пустоты, я вижу, что я есть, с утра не нужно собирать себя по кускам, я ем и мне вкусно, делаю что-то, и силы всё ещё есть, хоть и тучи, и нет отопления, и холод — несмотря на вот это всё, меня не выводит из себя до днища ни один из этих пунктов. Чё, реально есть люди, которые живут так каждый день? И они, ложась спать вечером, знают наверняка, что завтра сделают то и то, и не боятся, что могут проснуться в нигде и весь день мечтать самоубиться? Не расписывают в блокнотик заранее обходные пути, что делать, если понесёт? У них нет такого потайного угла, куда можно бежать в случае чего и биться руками и головой о стену, только тихо, чтоб никто не увидел и не испугался?

Фантастика. Полцарства отдала бы за такую суперспособность.

Орёл

Грязный панк из грязного тамбура электрички, у него были светлые, давно не мытые волосы, худое мальчишеское телосложение, одежда какая-то невообразимая, а глаза такие незабываемые — прозрачные, тихие, детские и одновременно взрослые и серьёзные. Они были вроде очень добрые, но при этом ясно чувствовалось, что от него в любой момент может прилететь убийственное что-то. Он был не отсюда, не из Челябинска, не с этой земли, не из этого мира. Для меня. Конечно, он об этом не узнал, я просто тихонько любовалась. Мы с ним и Лизой пили молоко, говорили о молоке, и он рассказывал про своего котёнка, которого зовут Курт. Сейчас я, конечно, понимаю, что он просто был с бодуна, и у людей, которые пили накануне, наутро часто такие вот глаза ангела бывают. Но тогда... Что-то между Кобейном, Раскольниковым и Маленьким принцем, а может, ещё каким нестабильным человеком не от мира сего. И такое «я повидал всё» на этом лице и в глубине взгляда…

Я решила тогда в своём подростковом бунте, что хочу вот тоже так же повидать всё-всё, испытать всё самое прекрасное и самое ужасное, только чтоб не серая жизнь, и чтоб всё это обязательно отпечаталось на моём лице. И видно было бы всем за тридевять земель.