Синдром 4:47

он действительно не помнил, о чём они говорили с женой в аэропорту в две тысячи семнадцатом.

Совсем не помнил.

И это было самое страшное из всего, что произошло за этот ужин.

Глава II. Ночь. Кухня

Дом затихал медленно, как затихает большой механизм: сначала гаснет свет наверху, потом смолкает вода в трубах, потом где-то в глубине, за стенами, последний раз щёлкает реле — и наступает то состояние, которое Кирилл всю жизнь называл «тишиной», не зная, что она называется иначе.

Он сидел в кабинете до половины первого. Экран, таблицы, письма, которые он не собирался отправлять, но открывал по кругу, как будто порядок строк мог восстановить порядок в нём самом. В какой-то момент он поймал себя на том, что в сотый раз перечитывает одну и ту же фразу из рассылки и не понимает её смысла. Слова были отдельно, смысл отдельно. Он закрыл ноутбук и пошёл на кухню.

По дороге, в коридоре, мимо двери Алины, он услышал тихое: стакан о дерево, короткий стук. Внучка пила воду. Потом — едва различимый, знакомый до тошноты звук пластмассового колпачка.

Снотворное. Каждую ночь. Девятнадцать лет, и уже — снотворное. Он не постучал. Он вообще никогда не стучал в эту дверь. Просто прошёл мимо, и мысль, которую он при этом подумал, была не «что с ней», а «лишь бы Людмила не узнала». Он отметил это и возненавидел себя ровно на полторы секунды. Полторы секунды — это его личный рекорд по ненависти к себе.

На кухне горел свет.

Мила стояла у окна. Не сидела — стояла, привалившись плечом к раме, в широкой футболке и спортивных штанах, с вейпом в руке, и выпускала дым в приоткрытую форточку. Дым уходил узкой струёй в холод и растворялся.

— Ты не спишь, — сказал Кирилл.

— Как и ты.

— Я работал.

— Знаю. — Она не повернулась. — Я слышала, как ты перечитываешь одно и то же.

Он остановился в дверях.

— Слышала?

— У тебя скрипит колесо у кресла, когда ты нервничаешь. Не когда думаешь. Когда нервничаешь. Ты сегодня много нервничал.

Кирилл медленно прошёл к столу. Поставил на него пустой стакан — не спрашивая, — и почему-то это было единственным честным жестом за весь вечер.

— Ты знаешь, где…

— Верхний шкаф, слева, за крупами. — Мила наконец обернулась. — Ты прячешь её от мамы. Она знает. Она знает уже года три. Она просто не трогает — из уважения.

Кирилл открыл шкаф.

— Из уважения, — повторил он.

— Из уважения к твоему праву на маленькую тайну, — сказала Мила. — Это единственное, что у вас с ней осталось. Маленькая тайна про шкаф.

Он достал бутылку. Налил. Не до края — до середины, как наливают люди, которые давно знают, зачем они это делают.

Первую он выпил стоя.

Мила смотрела на него и не отводила взгляда. Вот это было ново. Люди на него не смотрели. Люди на него смотрели и видели: сделка, срок, подпись, визитка, «Кирилл Андреевич, добрый день». А она смотрела на него так, как смотрят на человека, а не на функцию.

— Ты сегодня кричал на Глеба, — сказала она.

— Я знаю.

— Сильно.

— Я знаю.

— Я всё слышала. У меня комната над кухней, я слышала каждое слово. — Она затянулась. — Мне даже не стыдно, что слушала. Это было лучшее, что я слышала в этом доме за полтора года. Хоть кто-то наконец был настоящим.

Кирилл поставил стакан. Вторую он наливать не стал, но и убрать бутылку не стал тоже.

— Ты пришла меня утешать?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Я вышла покурить. — Она подняла вейп. — Ты вышел попить. Совпало.

Он усмехнулся — коротко, криво, первый раз за долгое время.

— Ты очень… — он поискал слово, — спокойная.

— Это не спокойствие. Это сон. У меня было три часа за двое суток. — Она посмотрела на него. — Но я могу поговорить. Мне сейчас всё равно, что говорить. В этом смысле — идеальное время для правды.

Кирилл опёрся на стол.

— Ты девчонка. Тебе двадцать три.

— Двадцать три, — согласилась Мила. — И я работаю с людьми, у которых нет денег. У них нет денег на адвоката, на врача, на нормальную квартиру. И за полтора года я научилась одному: люди, у которых нет денег, врут гораздо меньше. Им нечем платить за враньё. — Она затянулась. — А ты, Кирилл Андреевич, — человек, который платит очень дорого.

— За что?

— За то, чтобы никто не задавал тебе вопросов. — Она пожала плечами. — Очень дорогая форма депрессии. Глеб сегодня был точен.

Стакан стукнул о стол громче, чем нужно.

— Не надо.

— Что не надо?

— Не надо мне это повторять. Он мне это уже сказал.

— Он сказал одну фразу, — спокойно ответила Мила. — Одну фразу, после которой ты сломался, потому что она была правдой. А я тебе сейчас скажу не одну.

Он смотрел на неё.

— Ты уверена, что хочешь?

— Я уверена, что мне нужно чем-то себя занять, пока я не засну, — сказала она. — А ты — единственное, что здесь не спит.

Кирилл медленно сел. Не потому, что хотел сесть. Потому что стоять стало тяжело.

— Ну давай, — сказал он, и это прозвучало почти шутливо. — Разбирай меня. Психоанализ на кухне. Только учти: я сорок пять лет платил за то, чтобы этого никто не делал.

— Знаю. — Мила села напротив, на табурет, и он снова отметил этот взгляд — не вызов, не сочувствие, а внимание. — Тогда с первого. Ты любишь свою жену?

Кирилл засмеялся. Коротко и невесело.

— Вот так сразу? Без предисловия?

— Предисловие — это когда за слово берут деньги.

— Мы двадцать четыре года вместе.

— Я не спросила, сколько вы вместе. — Мила держала вейп между пальцами, не поднося к губам. — Я спросила, любишь ли ты её.

Он смотрел на стол. На клеёнку, на которую, дождавшись, капнула вода с его стакана.

— Есть обязанности, — сказал он. — Есть уважение. Есть привычка. Есть общая история. Это всё не ноль. Это вообще-то много.

— Много. — Она кивнула. — Но я спросила не про много.

— Любовь — это не романтический фильм, Мила. Любовь — это когда ты в три часа ночи везешь человека в больницу и не ведёшь счёт. Я вожу. Я никогда не вёл счёт. — Он поднял взгляд. — Разве это не любовь?

— Это верность, — сказала она. — Это хорошая вещь. Но это не то, о чём я.

— А что «то»?

Мила задумалась на секунду — по-настоящему задумалась, не для паузы.

— Когда ты последний раз говорил с мамой не про дом, не про детей и не про деньги? — спросила она. — Не «надо вызвать мастера», не «Алина опять не сдала», не «мне в четверг на встречу». Просто говорил. Как человек.

Кирилл открыл рот. И ничего не сказал.

Он искал. Он честно искал — и не находил. В памяти было много всего: списки, рейсы, счета, дни рождения, споры про ремонт, споры про родителей, споры про что-то ещё, что казалось важным и не оказалось совсем ничем.

— Мы разговариваем, — сказал он наконец.

— О чём?

— О жизни.

— О жизни. — Мила выпустила дым. — То есть о том, что делать с домом, с деньгами и с детьми. То есть — о работе.

— Это нечестно.

— Это точнее, чем твоё «о жизни».

Он налил вторую.

— Ты знаешь, сколько я зарабатываю? — спросил он, и это было не хвастовство, а то отчаянное, чем люди прикрываются, когда у них уже забрали оружие.

— Знаю, что много. И знаю, что тебе от этого не легче. Иначе ты бы не сидел сейчас с литровой бутылкой в час ночи на кухне и не объяснял двадцатитрёхлетней девочке, что такое любовь.

Стакан замер на полпути.

— Ты прямо.

— Я устала. — Она улыбнулась, и улыбка была не злой. — Усталые люди не умеют врать. Это единственное преимущество бедных и невыспавшихся.

Кирилл выпил.

— Хорошо, — сказал он, ставя стакан. — Допустим. Допустим, что я… что мы с Людмилой — это не страсть. Это нормально. Это у всех так через двадцать лет. Ты знаешь, что у всех так?

— Я знаю, что все так говорят, — сказала Мила. — Это разные вещи.

Он не нашёлся.

— Второй вопрос, — сказала она. — Ты знаешь своих детей?

— Конечно знаю.

— Что Глеб читает?

— Он слушает эти… — Кирилл мотнул рукой. — Подкасты. Про Энгельса.

— Что он читает?

Пауза.

— Я не знаю.

— Кто его друг?

Кирилл открыл рот.

— У него есть друг. — Он сказал это и сам услышал, как это прозвучало: как сочинение на тему. — Был. В школе был.

— А сейчас?

— Я… — Он посмотрел на стакан. — Я не знаю.

— У Алины, — сказала Мила ровно, — в телефоне тридцать восемь приложений. Три из них — для сна. Она удалила всё, что связано с едой, ещё в марте, потом поставила обратно, в мае. Она перестала ходить в бассейн, потому что там раздевалка. Она не ездит в лифте с зеркалами, если в нём кто-то есть, — выходит и ждёт следующий. Она принимает снотворное каждую ночь и прячет его в коробке из-под косметики. — Она помолчала. — Ты знал это?

Кирилл смотрел на неё.

— Она мне говорила, что…

— Она тебе говорила то, что ты мог услышать. — Мила смотрела на него без всякой жалости. — Ты вообще слышишь только то, на что у тебя есть сорок минут в календаре.

Тишина.

— Я не знал, — сказал он.

— Знаю, что не знал. — Она наконец затянулась. — Я не говорю, что ты не любишь детей. Ты их любишь. У тебя просто на них никогда не было времени, кроме того, которое оставалось после всего остального, а после всего остального времени не остаётся никогда. Это не злодейство. Это хуже. Это арифметика.

Кирилл положил локоть на стол и опустил голову.

— Ты жестокая, — сказал он в клеёнку.

— Я честная. Жестоко то, что ты узнаёшь это от меня, а не от них. И то, что они давно перестали ждать, что ты спросишь.

Он поднял голову.

— А теперь третий вопрос? — спросил он, и в голосе появилась злость — Про работу? Ты же хочешь спросить про работу?

— Я не хочу спрашивать. Я знаю ответ.

— Да? И какой?

— Ты ненавидишь свою работу.

Он рассмеялся — громко, натужно, слишком громко для ночного дома.

— Я ненавижу работу, — повторил он. — Я двадцать лет в ней. Я в ней вырос. Я создал то, чего не было. Я этим живу.

— Ты этим прикрываешься.

— Я этим зарабатываю!

— И это две разные вещи, — сказала Мила. — Ты путаешь. Ты срастаешься с работой, потому что если её убрать, от тебя ничего не останется. Ты не любишь свою работу, папа. Ты боишься того, что будет, когда она закончится. Это не любовь. Это заложничество.

Он посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который перешёл черту.

— Ты вообще понимаешь, о чём ты говоришь?

— Нет. — Она погасила вейп о край пепельницы из фольги, которую ей, видимо, сделала Алина. — Объясни.

Кирилл встал.

Он подошёл к окну, к той самой форточке, и встал рядом, и какое-то время молчал. За стеклом был чёрный двор, фонарь, мокрый асфальт. Он смотрел наружу, но видел не двор.

— Я в двадцать один год стоял на рынке, — сказал он. — Зима. Минус двадцать два. Я держал эти куртки, пакеты, и у меня пальцы не разгибались. И рядом стоял мужик, ему было под пятьдесят, и он так же стоял, и он уже не мог разогнуться. Совсем. Он так ходил. — Кирилл показал — как. — И я тогда себе сказал: всё. Я сказал: я не буду этим мужиком. Я не буду стоять на морозе в пятьдесят. Я буду тем, кто продаёт ему место. И я стал. Я стал. — Он обернулся. — Ты понимаешь? Я выполнил обещание. Обещание самому себе. Это не страх. Это долг.

— А сейчас, — тихо сказала Мила, — ты кто?

— В смысле?

— Ты выполнил обещание. Ты не тот мужик на морозе. Ты теперь тот, кто сидит в стеклянном кабинете. — Она смотрела на него. — А что ты делаешь в этом кабинете? Ты хоть раз за последние пять лет сделал что-то, от чего тебе было хорошо? Не «полезно». Не «успешно». Хорошо.

Кирилл открыл рот.

Он собирался сказать про контракт. Про завод в Литве. Про то, как он вывез их из ямы в четырнадцатом. Про то, как в двадцать первом они едва не рухнули и он не спал четыре месяца и вытащил. Он собирался сказать всё это, и это была правда, и это была гордость, и это было настоящее.

И он вдруг понял, что всё это — войны. А война, даже выигранная, — это не «хорошо».

— Я не знаю, — сказал он.

— Вот, — сказала Мила. — Это самый честный твой ответ за сегодня.

Он вернулся к столу. Сел. Налил третью и не выпил — просто держал стакан.

— И что теперь? — спросил он, глядя в него. — Ты мне сейчас объяснишь, что я прожигаю жизнь?

— Ты сам только что это сказал.

— Я этого не говорил.

— Ты сказал, что не знаешь, когда тебе было хорошо. — Она помолчала. — Пять лет. Это не маленький срок, Кирилл Андреевич. За пять лет можно прочитать сотню книг, выучить язык, увидеть тридцать стран, научиться играть на чём-нибудь. А ты за пять лет научился только одному: не замечать, что тебе плохо. Это тоже навык. Не самый плохой, кстати. Он тебя держит на ногах.

Стакан дрогнул.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он, и голос был уже другой.

— Что?

— Это. Всё это. Ты же не обязана. Ты могла выкурить свою штуку и уйти. Ты… — он поискал слово и нашел самое простое: — Ты зачем?

Мила долго смотрела на него. Потом сказала — и это было первое, что она сказала не как хирург, а как человек:

— Потому что на меня сегодня тоже накричали. Не так, как на Глеба. По-другому. — Она смотрела в стол. — И я знаю, каково это, когда никто не спрашивает. И знаю, как это — когда на тебя смотрят и уже всё про тебя решили. — Она подняла глаза. — Я не хочу, чтобы ты ушёл в эту ночь с той же мыслью, с которой в неё вошёл. Вот и всё. Извини, что грубо.

Кирилл смотрел на неё.

И вдруг — не сразу, а как вода продавливает плотину: сначала тонкой струйкой, потом разом — он понял, что его слушают.