Клякса, которая видит нас: история теста Роршаха и его толкователей

3.1. Антропологи: остров Алор и«модальная личность»

В 1930-е годы в американской антропологии сложилось направление «культура и личность». Его участники исходили из того, что каждая культура формирует у своих носителей определённый склад психики, и искали способ этот склад измерить, не полагаясь только на впечатления стороннего наблюдателя. Тест Роршаха казался идеальным решением: он не требовал грамотности, не зависел напрямую от языка и – по крайней мере, так думали – давал материал, поддающийся объективной обработке.

Хрестоматийным примером стала работа Коры Дю Буа. В 1938–1939 годах она вела полевую работу на острове Алор (тогда Нидерландская Ост-Индия), в деревне Атимеланг, выучила бесписьменный язык абуи, записала подробные автобиографии восьми информантов и применила батарею проективных методик, включая тест Роршаха. Результатом стала книга «The People of Alor» (Du Bois, 1944), в которой психоаналитический комментарий дал Абрам Кардинер, а роршаховские протоколы анализировал – не зная ничего о культуре, из которой они получены, – Эмиль Оберхольцер, тот самый коллега Роршаха.

Схема «слепого» анализа была принципиальной: если психолог, ничего не знающий об исследуемом народе, приходит по протоколам к тем же выводам, что и антрополог, проживший в деревне год, – значит, метод действительно улавливает нечто реальное. Дю Буа ввела понятие модальной личности – статистически преобладающего в культуре типа, – переработав идею «базовой структуры личности» Кардинера и Линтона.

Портрет, который получился, был мрачным. Протоколы алорцев Оберхольцер описал как скудные и скованные: в них преобладала опора на форму пятна, было мало ответов по движению человека и по цвету, зато выражена реакция на тёмные тона – то, что он называл «чёрным цветовым шоком» и трактовал как признак тревоги. Разделы его главы носят соответствующие названия: «Чёрный цветовой шок», «Чёрно-белые ответы», «Интерпретация аффективности». Общий вывод касался, среди прочего, отсутствия у обследованных способности к устойчивому творческому усилию. В совокупности с выводами Кардинера складывалась картина тревожной, недоверчивой, эмоционально уплощённой личности с поверхностными и амбивалентными привязанностями.

Совпадение с этнографическими наблюдениями Дю Буа сочли поразительным, и десятилетиями этот эпизод приводили как доказательство того, что роршаховский метод улавливает нечто реальное вне зависимости от культуры.

Проблема обнаружилась позже, и обнаружилась она сравнением. Когда Энтони Уоллес применил ту же схему к ирокезам-тускарора, ему понадобилось отграничить свой материал от алорского, и сделал он это выразительно: тускарора у него противопоставлены «глубоко травмированным, боязливым алорцам» (Wallace, 1952, с. 70). Иначе говоря, целая деревня по результатам теста выглядела популяцией психически неблагополучных людей – при том, что её жители вели обычную для своего общества жизнь.

Отсюда и главное методологическое возражение, сформулированное в обобщающем разборе кросс-культурного применения проективных методик (Lindzey, 1961). Оберхольцер сравнивал алорцев с нормами, полученными на европейских и американских выборках. Всё, что отклонялось от этих норм, автоматически прочитывалось как патология, а не как культурная особенность. Скудость протокола может означать тревожность – а может означать, что человек не понимает смысла происходящего, не доверяет чужаку с картонками или просто не считает нужным фантазировать вслух перед посторонним. Различить эти варианты по одному протоколу невозможно. Тот же вопрос ставил и Ирвинг Хэллоуэлл, много работавший с оджибве и относившийся к кросс-культурным интерпретациям осторожнее прочих (Hallowell, 1945).

Есть в этой истории и деталь, о которой стоит сказать прямо, потому что она характерна для эпохи. Сами протоколы алорцев в форме, позволяющей независимую проверку, не публиковались: в книге есть выводы Оберхольцера, есть разбор отдельных случаев, но нет материала, по которому современный исследователь мог бы перекодировать записи и убедиться, что интерпретация следует из данных. Проверить эту работу сегодня в строгом смысле нельзя – можно только принять или не принять на веру.

Исторически эпизод важен по двум причинам. Во-первых, именно здесь впервые была всерьёз поставлена – пусть и не решена – задача межкультурной валидности, к которой профессиональное сообщество вернётся только в 2000-е (см. главу 6). Во-вторых, антропологическое применение сильно расширило представление о том, что метод «может»: если он работает на Алоре, значит, он улавливает нечто универсальное – и, следовательно, применим где угодно. Именно эта необоснованная экстраполяция и подготовила последующие проблемы.

3.2. Война: отбор в OSS

В годы Второй мировой войны тест Роршаха вошёл в систему отбора кандидатов в Управление стратегических служб (OSS) – предшественник ЦРУ. Отбор представлял собой многодневную процедуру: кандидатов помещали в загородный дом, наблюдали в стрессовых заданиях, ролевых играх и групповых испытаниях, и параллельно тестировали.

Логика была ясной: требовалось предсказать поведение человека в условиях, которые невозможно смоделировать в кабинете, и любая процедура, обещавшая доступ к «глубинным» характеристикам, была востребована. Опыт OSS оказал огромное влияние на послевоенную практику кадрового отбора – и заодно закрепил представление о тесте Роршаха как об инструменте, пригодном для решения прикладных задач вне клиники.

3.3. Нюрнберг

Самый известный и самый спорный эпизод в истории применения метода.

В 1945–1946 годах в тюрьме Нюрнберга работали двое американских специалистов: майор Дуглас Келли, психиатр, и лейтенант Густав Гилберт, психолог. Формально их задачей было следить за состоянием подсудимых и обеспечивать их процессуальную дееспособность. Фактически оба вели собственное исследование - в расчете написать книгу о «психологии нацистского руководства», используя, в том числе - и тест Роршаха.

Здесь важно сразу устранить распространённое недоразумение. Эти протоколы не были частью судебного процесса. Они не фигурировали в материалах дела, не влияли на приговоры и собирались, по существу, в частном порядке.

Первое, что выяснилось, противоречило ожиданиям. По данным Гилберта, средний коэффициент интеллекта двадцати одного подсудимого составил 128 – диапазон от «высокого» до «очень высокого»; у Геринга 138, наивысший результат у Хьяльмара Шахта – 143. Никакого интеллектуального дефекта в группе не было.

Что именно они отвечали. Протоколы Геринга и Гесса цитируются в литературе чаще прочих. Геринг на одной из ахроматических таблиц увидел двух танцующих людей: «Фантастический танец. Двое мужчин, вот их головы, их руки вместе, как кружащиеся дервиши. Вот их тела, их ноги». Он же отметил на пятне красные «шляпы». Держался Геринг подчёркнуто уверенно: закончив с картой, переворачивал её лицом вниз, показывая, что добавить нечего.

Гесс на той же таблице дал ответ иного рода: «Микроскопический срез, части насекомого с пятнами крови». В другом варианте записи он говорил о двух мужчинах, обсуждающих преступление и думающих о крови, и от этого перешёл к рассуждениям о «кровавых мыслях». Гесс к тому моменту заявлял об амнезии, и его протокол использовали как аргумент против симуляции: человек, ничего не помнящий, вряд ли даёт такие ассоциации. Через десять дней после начала процесса Гесс сам признал, что потеря памяти была тактикой защиты.

Как это интерпретировали. Дальше начинается то, ради чего этот эпизод и стоит рассказывать: одни и те же несколько фраз на протяжении полувека читались противоположным образом.

Флоренс Миале и Майкл Зельцер, опубликовавшие материалы в 1975 году (Miale & Selzer, 1975), увидели в них общую патологию. Танцующие фигуры Геринга они истолковали как «гипоманическую защиту», красные шляпы – как эмоциональную поглощённость статусом. Ответ Гесса охарактеризовали как остатки бурной, возбудимой, ни с чем не связанной эмоциональности, которая всё ещё интенсивна, но отщеплена от контакта с реальностью. Вывод: перед нами люди с выраженным психическим неблагополучием.

Читатель, вероятно, уже заметил уязвимость этих рассуждений. Интерпретаторы точно знали, чьи протоколы перед ними. Отделить в такой ситуации то, что следует из ответа, от того, что следует из знания о Нюрнберге, невозможно.

Именно это и проверила Молли Харроуэр (Harrower, 1976). Она отобрала восемь нацистских протоколов и восемь контрольных, подобранных по уровню психического благополучия, и раздала их вслепую десяти признанным экспертам по методу Роршаха. Задача: определить, где чьи. Эксперты не справились – результат не отличался от случайного угадывания. Всего в её распоряжении было семнадцать записей.

Этот эксперимент – редкий по чистоте и обескураживающий по результату – фактически закрыл вопрос о «нацистской личности» как о едином психологическом типе. Барри Ритцлер, применив количественный подход (Ritzler, 1978), пришёл к выводу, что группа не была психотической и что речь скорее об оппортунистах, чем о тяжело нарушенных людях. Резник и Нунно (Resnick & Nunno, 1991), проведя слепой анализ по Интегративной системе, заняли промежуточную позицию: не психоз, но характерологическая патология людей, которых высокое положение сделало более опасными, и склонность видеть мир опасным и злым местом. Грайнер и Нунно (Greiner & Nunno, 1994) сравнили шестнадцать протоколов с данными по заключённым с антисоциальным расстройством личности и обнаружили, что нацистские руководители демонстрируют меньше