Теорема близнецов

Я поправляю свою ветровку, того же цвета, что и спрятанный в сумке зонт. Нарочно так, чтобы уголок с буквой «О» на бейдже прикрыли складки ткани. Ажурная литая решётка парковых ворот уже видна через дорогу. И там, за воротами, лучше не привлекать к себе внимание.

Почти бегу мимо аттракционов. Сейчас, в разгар учебного и рабочего дня, они пустуют. Отдыхающих почти нет. Не видно и патрулей охраны правопорядка. В такое время обычно спокойно. Ни скандалов с громкой руганью, ни драк, ни карманных воришек, слоняющихся в толпе отдыхающих. За аттракционами, сразу после карусели с белыми неуклюжими лошадками, похожими на замаскированных крокодилов, парковые тропинки ведут вниз, в полулесную прогулочную часть. Здесь можно бродить часами, лениво считая выныривающие из-за деревьев белые облупившиеся статуи врачей времён эпидемии. В темноте они выглядят жутковато, словно вот-вот спрыгнут с постаментов и утащат в сумрак. Но сейчас я не обращаю на них внимания и перехожу на бег. Лечу по наклонной тропке, раскинув в стороны руки, и сумка больно бьёт меня по бедру. И попадаю куда хотела. За безлюдной опушкой сереет железнодорожная насыпь. Первая кольцевая железная дорога. Пассажирские поезда не ходят по этому пути. Только медленные пригородные электрички. И редкая городская, которая дотащит и до нашего коттеджа на Втором кольце. В электричке ехать посвободнее, чем в автобусе, но скучно. За окнами нет океана, одни бетонные серые плиты ограды. Плиты, которые должны быть одинаковыми. Без рисунков. А-ха-ха. Ну конечно.

Наши уже собрались у насыпи. Ясное дело, не все. Тот же Лён на уроках. У многих не закончилась заводская или фабричная смена. Нас тут только двое основных. Забредших из интереса. Членов секретного чатика «Стена». На бревне под насыпью сидят четверо. Машут мне руками.

– Копия, давай сюда!

Имена у нас не приняты. Только ники. Вернее, клички. Также не принято распространяться, кто ты есть вне игры с рисунками. Чтобы если кто-то попался, то случайно не сдал других. Я призналась однажды, что близнец. Так и стала Копией. Всем, кроме нас с Лёном, больше восемнадцати лет. Логично. Резервные мелкие по питомникам-накопителям сидят. Как она. Лика. Но до вечера ещё долго. Не хочу о ней помнить.

По кругу идёт пачка овсяных галет. Самые дешёвые из магазинных. Отдаёт химией, но я забираю свою долю и грызу, как ребята. Разницы-то: вкусно или невкусно? Надо быть своей и не выделываться. Когда пачка заканчивается, тощий темноволосый Галь выуживает баллончики.

– Погнали, пока тихо?

На стенах рисовать запрещено. И не только тут, у дороги, а везде. Для основных за это штраф или исправительные работы. Для резервных – что-то похуже, не уточняла. Потому что вандализм и порча общественного имущества. Не понимаю. Почему унылый серый бетон портят картины? И кому они мешают? Это даже не жилые дома. Иногда мне кажется, что я ввязалась в чатик «Стена» и эту беготню наперегонки с патрульными не потому, что люблю рисовать. Мне нравится риск. Нравится сама возможность попасться и тот момент, когда всё-таки не попалась. Сердце часто колотится и немного болит. Галь не рисует. Пишет. Он единственный из нас делает надписи. Скучные лозунги. Всякие там «отменить резерв» и типа того. Старается, выводит, украшает завитушками. Это его письмо тем, кто выглянет в окно электрички. Я не заморачиваюсь. Распыляю цветные кляксы, из которых потом сложится космический узор звёздного неба. Надо не забыть оставить свою метку – угловатую крупную «К».

– Валим!!!

Патрульные. Вот откуда они в это время тут, а? Принесло же! Влево или вправо? Вдоль рельсов или через забор махнуть? Я подтягиваюсь на руках. Бетон под ладонями холодный и шершавый. Мешает мотающаяся сбоку сумка. И не бросить её. Тетради-то подписаны. Имя, фамилия, школа, класс. Из-за сумки я падаю по ту стороны стены неловко, проезжаю ладонями и коленями по земле, обдирая кожу. По колготкам тут же расползаются уродливые дырки. Больно. Но повезло, что не на кирпичи и не в колючий кустарник. Бежать. Петлять по лесу. Сзади топот, свист и крики «Стоять!». Вроде оторвалась. Тихо. На автотрассу я выбираюсь прихрамывая. Царапины кровоточат. Края колготочных дырищ прилипают к ранкам. В ушах шумит, щёки горят. Но хочется смеяться. Я опять их обманула. Ушла от погони. И успела скинуть баллончик с краской у стены. Никаких улик.

В павильоне автобусной остановки я сажусь на узкую неудобную металлическую лавочку и вытаскиваю из сумки смартфон. Захожу в чатик «Стены» и маякую: «Нормально, оторвалась». Судя по сообщениям, нам сегодня повезло. Никого не поймали. Подходит автобус. Внутри полно народа, сейчас это только радует. В толпе никто не заметит мои рваные колготки, следы лесной земли на юбке и ветровке, прилипшую к кедам траву. Остаётся трястись до самого дома, цепляясь одной рукой за поручень. И успеть переодеться до того, как вернётся мама. И крышку фортепиано оставить открытой. Будто бы играла.

К окну не пробраться. Да и на среднюю площадку вообще не вылезти. Я повисаю в проходе над хмурым парнем в мышиной рабочей куртке с эмблемой «ФПО» – «Фабрика по переработке отходов». Такие есть в каждом городе. Потому что мусор – переносчик заразы. Мусор отправляют из контейнеров на свалки три раза в сутки. В выходные дни – пять раз и больше. За любое отклонение от графика – штраф. Город должен быть стерильно чистым. Иначе опять эпидемия, которая никому не нужна. На загородных свалках отходы сортируют. А потом отправляют на фабрики переработки. Фабрики занимают по кварталу, а то и больше. Громадные тёмные ангары сортировочных цехов кажутся со стороны местом, где живут чудовища. Мусорные мутанты, совсем как из страшилок для младшеклашек. У одной женщины умер основной сын, а резервного не было. Она пробралась в цех сортировки и упросила бригадира участка сделать ей ребёнка из отходов. Из старого заразного хлама бригадир собрал женщине мальчишку. Странного мальчишку с пустыми глазами, пахнущего ветошью и гнилью. А потом женщина пропала, а мальчишка остался жить. Однажды он прикоснётся к тебе в автобусе, заденет на улице плечом, и на твоей коже появятся медленно растущие синюшные пятна – предвестье заразы… На самом деле на фабриках людей из мусора не производят, конечно. Но ходят слухи, что там делают удобрения из трупов, которые находят в помойных контейнерах. Трупы в контейнерах – это почти как мусорный мальчик. Страшная сказка. Будто бы есть мелкие дурные резервные, которые бегут из накопителей. И на них охотятся, отстреливают, а трупы оставляют в мусорных баках. Но бред же! Кто будет убивать резервных? Воровство у государства! Только о трупах в мусорке, отданных на переработку, болтают всё время в школе, добавляя, что это не точно. Всё, что мы обсуждаем на переменах в женском туалете, не точно. Точно только то, что есть фабрики, на них работают резервные и сейчас они едут со смены домой. Парень с фабрики смотрит в окно. От него удушающе тянет потом и крепкими сигаретами. Спасибо, что не гнилым сырьём. Очень хочется отойти, но не получится. До самого Второго городского кольца в салоне будет давка. Я стараюсь не прижиматься к сидящему, хотя сзади упираются под колени чьи-то хозяйственные сумки. Рыхловатая пожилая контролёрша пробирается к нам и, когда я неловко прижимаю к терминалу оплаты ученическую карту, замечает мой бейдж.

– Уступите девочке место. Задавят её тут, – обращается она к парню.

Пока ещё вежливо.

В этот момент я хочу исчезнуть. Ненавижу скандалы. Легко угадать, что будет дальше. Парень смотрит на меня с явной неприязнью. Возможно, он уже заметил мой бейдж. Но не сдаётся.

– Видела, куда лезла. Постоит. Со смены еду, уступать ещё всяким соплячкам…

Мне неловко. Лучше пусть толкаются и давят, чем шушукаются и косятся.

– Она основная, – с резким нажимом произносит контролёр.

Я стараюсь смотреть прямо перед собой. На приклеенный к стеклу типовой плакат: «Пожертвуйте посильную сумму благотворительному фонду “Путь надежды” на содержание питомников-накопителей» – и десятизначный специальный номер для сообщений-переводов. Не оглядываться по сторонам. Не видеть, как злятся люди вокруг.

– Не надо. Я… хочу стоять! Выходить скоро, – вру, чтобы отстали, но уже поздно.

Я ненавижу подпрыгивать от каждого резкого рывка автобуса. Но и заставлять других уступать мне не хочу. Хоть и имею право. Даже должна. Но это всегда делают с такими лицами, будто мысленно проклинают. Резервные должны пропускать основных в очереди, уступать место в транспорте, должны ещё много чего. Обычно их не заставляют. У основных свои машины, они ходят в места поприличнее и не стоят в очередях. Но случаются исключения. Привет. Исключение сегодня я, очень приятно. Забыла перед входом переложить бейдж в карман, как обычно делаю в транспорте. Вот и влипла.

Парень поднимается. Ему, ясное дело, неохота платить штраф или загреметь в камеру на пару недель за оскорбление основной. Пассажиры молчат. Вокруг меня расчищается небольшой островок. Сейчас, в час пик, свободное место. Радует одно: нам с парнем наверняка выходить на разных остановках. На поворотах он рушится на меня всем весом, бурча извинения, и чудом не вдавливает в сиденье. И очень внимательно смотрит вниз. На мои исцарапанные колени, выглядывающие в дырки на колготках. У меня горят уши, и я не выдерживаю. Закрываю глаза. Когда не видишь плохого, его будто и нет. Почему меня накрыло? Ведь всё правильно. Я – основная. Плевать, что мне тринадцать, я лучше их всех, это моё место, могла бы и сама подойти к кому хочу и выбрать самое удобное в салоне – не возразили бы. Я лучше их, ясно! Лучше! Галь что-то пишет у железной дороги. Очередной дурацкий лозунг. Он обиделся бы, узнай, что я веду себя как основная? Почему «как»? Я и есть основная! Я лучше Галя? Лучше наших из «Стены»? Какая разница! В автобусе все чужие. Нечего заморачиваться! Не вовремя вмешивается сигнал сообщения – ожил смартфон. А то и дальше сидела бы зажмурившись.

Всё хорошо? Ты цела?

Лён пишет в личку. Переживает, правда! Пишет впервые за несколько месяцев с тех пор, как от меня отсел. И снова становится легко и весело, и я улыбаюсь, и плевать на тех, кого я не устраиваю. Тем более что ко Второму кольцу автобус пустеет и можно глядеть в окно на океан. Он сегодня удивительно спокойный.

Дома догоняет адреналин. Я лихорадочно перебираю вещи. Бейдж, сумка, значки на ней. Все тетради, учебники с наклейками, на которых моё имя. Ничего не потеряла? Я представляю, как к маме в госпиталь приходят патрульные. Как осуждающе качает головой старушка-вахтёр и в её глазах читается: «Так и знала!» Как мама спрашивает:

– Зачем на стенах?! Почему не в альбоме? Не на мольберте? В художественной школе?

И придётся рассказать правду о художке. И мама начнёт методично выбрасывать из шкафов на линолеум мои вещи, а потом аккуратно складывать их в дорожную сумку. Однажды она уже так делала. Когда её вызывали к директору рассказать о том, что я натворила на классном часе. Классный час я хочу забыть так же сильно, как и художку. Не важно. Мама закроет сумку и скучно проговорит:

– Собирайся. Едем в накопитель. Я забираю Лику из резерва. У меня теперь будет нормальная дочь.

Тогда я не выдержала. Зажала руками уши, мотала головой, просила прощения. Меня так трясло, что мама испугалась. Потом я лежала на диване, лицом к спинке, запив отвратительно терпкую мятную суспензию холодной водой. А мама возилась в соседней комнате. Старательно делала вид, что меня не существует. Наверное, она волновалась. Может, и жалела. Дала же лекарство. Но с тех пор я перестала рассказывать ей о своих делах. Вообще стала как-то меньше с ней разговаривать. Зачем? Она приходит с работы усталая. Не беспокоить.

Я всегда на твоей стороне.У меня теперь будет нормальная дочь.Что правда: первое или второе?

Но я знаю вот что. Если меня снова начнут выгонять из дома, я не буду сопротивляться. Хотите жить с Ликой – ну и пожалуйста. Может, оно и неплохо в вашем накопителе. Не надо учить право и этику, у резервных упрощённая программа, говорят. Там нет Длинного и его компашки. И врать о художке с музыкалкой не придётся. Вдруг мне там вообще понравится! И идите все куда подальше! Только бы никто не узнал о нашей «Стене». Только бы не вычислили, что я рисую у железной дороги. Только бы мама не стояла на балконе, глубоко вдыхая и выдыхая. Только бы не…

Колготки выбрасываю в мусорное ведро. Они умерли без шансов на воскрешение. Нет одежды хуже, чем тонкие весенне-осенние колготки. Они, считай, одноразовые. Даже если в них не кататься по земле. Чуть прикоснулась – ползёт «стрелка». Хорошо мальчишкам, их не заставляют носить в школу юбки, и колготки им не нужны. Когда думаешь о такой чепухе, успокаиваешься. Кажется, мне безразлично сообщение из накопителя. Закрытая балконная дверь. Мамина мелко вздрагивающая спина. Я даже к патрульным на пороге и сбору сумки готова. И, когда мама открывает дверь моей комнаты, я спокойно сижу у компьютера в наушниках. Смотрю новую серию про приключения на необитаемом острове. Вечерами, когда некуда себя деть, уроки сделаны, а чатик «Стены» молчит, я часто залипаю в сериалы. Всё равно, что смотреть. Лишь бы длинное и побольше всякого волшебства. И обязательно весёлое. Без магии и грустное у меня и так каждый день есть. Школа называется. А сериалы должны быть про то, чего у меня нет.

Мама кладёт лёгкую тонкую руку на моё плечо. Намекает, что хочет поговорить. Её почему-то злят мои наушники. Дома я часто в них. Смотрю кино, слушаю музыку. Иногда не снимаю их, даже когда выключаю плеер. Пусть все думают, что занята. Не расспрашивают про музыкалку и художку. Но сейчас приходится снять.

– Да, мам?

Мама молчит. И пальцы её на моём плече нервно вздрагивают.

– Мам, ты чего?

Узнала про стены у железной дороги?

– Ника, мне пришло сообщение из накопителя.

Я прижимаюсь к её запястью щекой. Мне всегда сложно утешать людей. Толком не знаю как. Хочется просто дать шоколадку или яблоко. Чтобы ели и не грустили. А что говорить? Непонятно. Странно. Лучше просто показать, что я рядом.

– Ника, ты уже взрослая. Ты должна узнать… Всё ещё может обойтись, но… Лика…

Маме будто воздуха не хватает.

– Заболела? – наугад ляпаю я.

– Исчезла. Возможно, убежала. Её объявили в розыск. Буду писать жалобу на их воспитателей. Совсем не следят за детьми.

Я не соображаю, как реагировать. Да и до конца ещё не понимаю, что произошло. Ощущаю щекой твёрдые, узкие мамины пальцы. На экране компьютера по неестественно яркой лазурной воде плывёт лодка. Пережившие кораблекрушение пытаются добраться до острова.

Глава вторая

Ну, когда меня в питомник резервный-то привезли, я всё надеялась, это ненадолго. Не могут же в самом деле тут оставить. И каждый час сообщения проверяла. Вот сейчас придёт: доченька, вещи собирай, нам домой! Экран был ярко-зелёный. С фото травы. И посреди неё – белый цветок. Фон такой. Дурацкий. Сама выбирала. Очень хорошо помню: на каждом лепестке по три крапинки. Ровно три. Я считала. Рассматривала всё время. За тот месяц, пока ещё верила, что связь плохо ловит или на счету денег нет. Вот только поэтому и не пишут. А потом смартфон отобрали.

Из воспоминаний выпускницы питомника-накопителя третьего типа Юлии С.Лика

Хочется пить. Во рту пересохло, язык скребёт по нёбу. Уговариваю себя терпеть. Когда-нибудь я доберусь до реки, ручейка, уличного питьевого фонтанчика. Чего угодно. Или пойдёт дождь. И никаких магазинов. Никакой воды в пластиковых бутылках-полторашках. Дело не в том, что денег нет. Там наверняка уже висят распечатки. Ориентировки. «Разыскивается». Уж трое суток, наши, накопительские, зашевелились. Поняли, что своими силами не обойтись. Я сбежала и уж точно не вернусь добровольно. По их инструкциям, конечно, положено сообщать о побеге сразу. Ленка так говорила. Но всегда тянут до последнего. Не хотят скандала. Вдруг найдут сами? Я-то знаю. Опыт. Это мой шестой накопитель. И пятый, из которого сбегаю.

Сколько себя помню, твердят одно и то же: вы должны быть счастливы. Счастливы, что вас вообще оставили. Многим семьям резервные – обуза. Они решают проблему, не доводя до рождения. Счастливы, что находитесь в накопителе, а не живёте на улице. Ваши родные согласились быть кураторами. Оплачивать пребывание здесь. А вы могли бы скитаться по подвалам и надеяться, что попадёте в госпиталь – работать, а не на опыты. Счастливы, что вас курируют родные, а не фонд. И вы живёте в накопителе, а не в колонии для тех, на кого и тратиться-то некому.

«Благотворительный фонд “Путь надежды” объявляет сбор для девочку Олю пяти лет. Оля – слабый ребёнок, который не выживет в трудовой колонии. Помогите маленькой Оле обрести дом, перечислив средства на номер карты…»

Мы смеёмся над такими объявлениями, когда слушаем их в «отрядные» часы. Когда нам включают новостные передачи. Хохочем наперебой. И надеемся никогда не услышать своё имя после слова «маленькая» или «маленький». Те, кто живут на пожертвования фондов, – всегда изгои. Чаще срываются на них. Ведь фонду в любой момент могут перестать подавать. Или они решат, что из подопечных ты – самое неудачное их вложение. В накопителе с такими можно делать что угодно. Хоть заставляй вскапывать весь сад или мыть полы и стены, когда остальные отдыхают, хоть голодом мори, экономя паёк, продукты из которого и так воруют повара. Лишь бы оставался жив и улыбался на видео.

Но и кураторские должны улыбаться. Радоваться, что нам позволяют жить просто так, не материалом при больницах. Счастливы, что накопители вообще существуют: на налоги основных, пожертвования фондов и кураторов. Будьте счастливы, счастливы, счастливы…

Нафига мне такое счастье?!

Идти трудно. Щиколотки ноют, колени наливаются тяжестью. Не останавливаться. Двигаться, пока есть силы. Новосветьевск далеко-далеко. На юге, у океана. За горами и лесами. Как в сказке про дальние странствия. Ты же любишь сказки, Лика? Вот и странствуй. Шесть пар железных башмаков заменяют одни громоздкие форменные ботинки. Нашу обувь не делят на женскую и мужскую. Высокие голенища, плотная шнуровка. Будто созданы для долгого пути. В сказке были бы кисельные реки и молочные берега. Но вокруг так себе сказка. Скорее страшная, чем добрая. Кисель варят из слякоти и асфальта. Молоком пенятся реки возле ФПО. В старых библиотечных книжках картинки поприятнее будут.

Попасть бы на автобус или в поезд… Но это сложно. Где взять деньги на билет? Если и добуду, то там же проверка документов! Которых нет. А пешком тут, наверное, несколько месяцев. Если вообще дойду. От голода желудок сводит тупой болью. Решать с едой. Иначе упаду в обморок по дороге. В лучшем случае найдут, отправят в больницу, а оттуда – в новый накопитель. В худшем… В худшем в Новосветьевск идти станет некому. Поэтому не ныть. Действовать, Лика. Действовать. Погрущу потом. Асфальт кажется бесконечным. Хочется упасть, остаться под налившимися светлым зноем облаками. Но всё же я иду. Всё получится. Правда. Обычно меня ловили раньше. Едва не в первую ночь. А сейчас уже три дня, как на свободе. И я сжимаю в кармане брюк тёплый стеклянный шарик. Пальцы скользят по гладкому боку. Шарик-шарик, помоги!!!

Шарик удалось забрать из тайника в последний вечер. Дураков нет бросать талисман! Кто предаёт волшебные штуки, тому счастья в жизни не видать! В этом накопителе я устроила тайник под сухим горбатым деревом у самой ограды. Там лежали: коллекция ярких конфетных фантиков, пышный синий бант на сломанной заколке, спичечный коробок с рыжей собакой на этикетке, складной ножик с тупыми лезвиями в форме рыбки и серебристая серёжка-висюлька из металлических ниточек. Находки. Так-то у нас все вещи одинаковые. Казённые. Сероватые вафельные полотенца, жёсткие зубные щётки, мешковатые чёрные рубашки и брюки в тон, общая алюминиевая посуда в столовой. И поэтому ужасно хочется чего-то своего, необычного. Пусть бесполезного и сломанного. Какая разница! Когда выводят на прогулки за территорию, не зевай – смотри под ноги. И успей схватить первой. Пока не отняли старшие или те, кто сильнее и наглее. Находка твоя. Главное, спрячь её как следует.

Воспитатели выбрасывают находки. Считают хламом. Потому наши и заводят тайники. Если случайно обнаружишь чужой, грабить его – последнее дело. За такое бьют. Свои, отрядские. Не по лицу, конечно, и не по рукам. Только там, где закрыто одеждой. Воспитатели и волонтёры следят, чтобы ты нормально выглядел на видео. Никаких ссадин и синяков. А то кураторы начнут задавать вопросы. Подозревать всякое. И пожалуются. Или перестанут деньги перечислять. Поэтому за драки можно огрести по полной программе. Каждый накопительский знает простые правила. Не признавайся, что хочешь к основным, – засмеют. Не ври своим – один останешься. Не стучи воспитателям и не воруй из тайников – поколотят. Не убегай – вернут, и станет только хуже. Я тоже знаю эти правила. И регулярно нарушаю одно. Последнее. А уходя, забираю всё из тайника. Словно правда верю, что не вернусь.

С тайником у дерева переживала, что в дождь или снег спичечный коробок размокнет, нож проржавеет, а остальные сокровища испортит земля. Выпросила у Ленки целлофановый пакет, сложила в него всю свою добычу. И туда же спрятала его. Шарик. Лучшее из того, что у меня было. Талисман, доставшийся в подарок. Моя тайна.

Талисман ещё попробуй найди. Не у всех водятся. Такие штуковины от любой беды хранят. Боль и страх снимают, удачу притягивают. У нас ходят слухи: есть особенные вещи. Они приманивают новых хозяев и жизнь им меняют. Мол, был мальчишка, достался ему кусочек лунного камня. Просто на скамейке нашёл, в городском саду, когда их на экскурсию возили. Будто сам в руки прыгнул. Будто того мальчишку ждал. И всё – через неделю за ним приехали. Старший брат умер, теперь его, резервного, забирают в семью! Ну чем не чудо? А другая девочка будто бы уже готовилась к выпуску в старшем отряде. И выменяла себе карманное зеркальце. А в нём отражались не люди, какие они есть на самом деле, а вроде как их мысли. Словно кино или представление. И ту девочку больше ни за что не наказывали (даже за песни после отбоя!), а после выпуска распределили не на фабрику или разнорабочей на стройку, а аж судьёй в городской суд. Потому что зеркальце ей обо всех обвиняемых правду говорило! Талисман сам в руки придёт. Находка. Подарок. Всегда чудо. Шарик достался мне от Ленки. Ленка – нормальный волонтёр. Не из книжников и не из пожалеек.

Всё делится на виды. Швы, которые мы учимся делать на уроках труда («Привыкайте, вам работать руками!»). Животные («Пишем классификацию позвоночных! Пи-ишем, не спим!»). На виды делятся накопители. Первый – самый приличный. Там не держат никого из фондов. Только кураторских. Фонды всегда платят мизер, им на всех просто не хватит. Первый вид – на частные деньги. В первом кормят четыре раза в день (даже полдник!), выдают одежду из натуральной ткани, к обязательной программе для резервных добавляют дополнительные занятия, многие как у основных. Там никогда не бьют воспитатели и строго запрещено драться между собой. Во втором похуже. Там народ вперемешку. Кураторские и фондовские. Он частично на налоги, частично на благотворительные пожертвования, частично на деньги кураторов. Для самих кураторов второй вид вроде подешевле. Здесь форма из синтетики, еда трижды в день, сладости только по праздникам, дополнительных предметов один-два сверх минимума и кроме учёбы каждый день пара часов «обязательного труда». А ещё там тебя могут бить. Так, чтобы не покалечить государственное имущество, но так, чтобы ты понял. Третий – самый адский, там кураторских очень мало. И кроме фондовских живут «временные». Те, кого отловили на улице, бродяги или мелкие подкидыши, найденные на пороге или у ворот, а теперь местное начальство ждёт: удастся ли фонду и волонтёрам что-то собрать на временную передержку, или новичков отправят в трудовую колонию пахать от заката до рассвета после месяца, оплаченного государством? Тут синтетика формы плохая и кормят, лишь бы ноги не протянули, уроки по минимальной программе безо всякой углублёнки, «обязательного труда» побольше будет. Но всё же не колония. Ты учишься и даже иногда отдыхаешь. Я была в накопителях всех трёх видов. Хорошо в них разбираюсь. Как и в волонтёрах. Да-да, волонтёры тоже делятся на виды.

Книжники хотят пометку в книжке волонтёра. Коллекционируют «точки помощи», чтобы подаваться на конкурсы. Эти очередные соревнования дадут им повышенную стипендию, если они учатся, или премию, если работают. Но у любого конкурса есть условия подачи, анкета с графой «общественная деятельность». Книжники её легко заполняют. Нами. Они отбывают повинность и сбегают к делам поинтереснее через пару месяцев, как только получат нужную запись. Книжников легко отличить по выражению лица «чтояздесьблинделаю». Они косячат. Много. Часто. Путают наши имена, дают неправильные задания. Если улыбаются, то напряжённо и фальшиво. Могут наорать или стукнуть. Если, конечно, не брезгуют прикасаться. Книжников никто не любит.