Времена Гада. Книга 2. Весна Лилит

Где-то ближе к марту или даже к апрелю, когда у парней и котов резко повысился уровень тестостерона в крови, Толик вдруг ни с того ни с сего решил заехать пару раз со всей дури по кирпичной стенке спортзала. Тренер заметил, сказал одному из своих старых учеников «поработать раунд» с нарушителем неписаных норм.

Толик поднырнул под канаты ринга, встал в угол. Помощник тренера засунул ему в рот капу, проверил шнуровку. Они с противником, который был явно старше и, по-любому, опытней, поприветствовали друг друга коротким смыканием перчаток, разошлись.

Толик чувствовал лёгкий предстартовый мандраж, знакомый всем без исключения спортсменам и артистам. Это ощущение, как и предвкушение «минуты верного свиданья», ему безусловно нравилось.

Соперник был примерно такого же телосложения, как и он сам. Только на полголовы выше и с более очерченными бицепсами на худощавых руках.

В ожидании команды к началу боя он пристально разглядывал Толика. А Толик его. Тренер выстроил всю секцию вокруг ринга, кивнул помощнику. Тот скомандовал: «бокс»!

Толик решил занять исключительно оборонительную позицию. Благоразумно прикрывал локтями живот, печень и солнечное сплетение, а перчатками лицо.

Соперник же ринулся в бой, как с цепи сорвался, очевидно, горя желанием перевыполнить тренерский план по воспитанию отступника. Пытался пробить вражескую оборону и двух-, и трёхходовыми комбинациями, сольными прострелами. Однако у него ничего не получалось.

Тренер с помощником молчали, никак не вмешиваясь в ход назидательной порки ослушника. А вот публика в лице одногодков и того, и другого бойцов разделилась с самого начала поединка, сопровождала каждую атаку или азартным «наваляй ему!», или презрительным «бууу»!

На исходе второй минуты соперник стал выдыхаться, свинговать. Толик для начала просто выкинул левую руку, чтобы остановить новую неистовую атаку, а потом подался всем корпусом вперёд и одновременно нанёс короткий прямой в челюсть.

Голова противника резко дёрнулась назад, он опустил на мгновение перчатки. Толик ринулся на абордаж, чтобы закрепить успех, но… прозвучала команда «брейк»! Пришлось остановиться на полдороге.

Соперник не совсем уверенно вернулся в свой угол. Толик подлез под канаты, спрыгнул с ринга на пол.

На пути в душевую, проталкиваясь через соратников, поймал на себе восхищённые взгляды, услышал реплику одного из перворазрядников:

– Ну, и кто кого тут проучил?!

Всё это сейчас, в тёмной палате, вспомнилось ему в связи с появлением неведомого, но грозного восемнадцатилетнего конкурента из города.

Что ж, не впервой! Будет клёво вновь ощутить это сладкое чувство мандража перед испытанием, если таковое случится. Толик мечтательно зевнул…

Дверь бесшумно распахнулась. На пороге возникла в просвечивающей ночной сорочке крутобёдрая причина возможного испытания. Аккуратно прикрыв за собой, девица на секунду остановилась, видимо, привыкая к темноте, а потом решительно сиганула прямо в койку. Железные пружины обречённо скрипнули.

Севик со Славиком разом перестали посапывать, поднялись над кроватями, как африканские суррикаты в дозоре.

Сам Толик, хоть и был знаком с женскими закидонами, тоже слегка опешил от этакого приступа. Но не подал и виду. Продолжал лежать.

Только подвинулся немного вбок, чтобы уместиться с решительной вакханкой на узкой койке. Зал затаил дыхание.

– Вот я и пришла! – радостно прошептала девица на ухо пареньку.

– Я эээ… заметил! – ответил тот.

Началось непроизвольное шевеление в мальчишечьих трусах.

– Ты меня обещал развлечь! – напомнила Маринка.

– Чо, прям здесь?! – ошарашенно спросил Толик.

– А чо тут такого? – спросила гурия. – Ты этих, что ли, стесняешься?!

– А мы чо?! Мы ничо! – запричитали с придыханием с соседних коек.

– Мы спим ваще!

– Десятый сон уже видим!

– Ну чо подскочили, задроты? – поинтересовалась Маринка. – Встал?! Труселя от напруги не прорвите! А то мамка заругается.

– Тааак! – решительно спрыгнул с койки Толик. – Всем спать!

– А ты, – обратился он к Марине, – вставай давай, и пошли прогуляемся.

– На разборки, штоль?! – усмехнулась девица. – Ну пошли, коли так!

Неторопливо поднялась, засунула ноги в тапочки, пошла к двери как ни в чём не бывало.

Толик влез в штаны, схватил куртку, поторопился вслед. Весь корпус, похоже, отрубился. Кроме Славика с Севиком, разумеется.

Выскочил на улицу, накинул Маринке на плечи куртку, обнял. Она склонила голову ему на плечо, с придыханием прошептала:

– Веди, куда хочешь… Мне всё равно!

Тёплый ветер нёс с полей пьянящие запахи цветущих медоносов. Где-то в лугах за лагерем периодически потрескивал короткими очередями коростель-дергач, из дальнего болота устрашающе, на всю вселенную, ухала басом серая выпь. А из окрестных кустов, как в последний миг перед расстрелом, наяривали кто во что горазд влюблённые соловьи!

Толик лихорадочно соображал, где у них в лагере не так светло и куда никто не ходит по ночам. Вспомнил, что перед въездными воротами есть маленькая беседка для дежурных. Ворота ночью заперты, пост выставляют только днём.

По дороге не раз останавливались, целуясь взасос…

Толик в который раз убедился, что так смачно, как шалавы вроде Ольши и Маринки, не целовалась ни одна его целомудренная одноклассница. Матахаря, так та ваще лежала бревно бревном!

Даже Иринка так не умела. Но это другое… Не надо сейчас о ней!

Чего она там напричитала в письме – без бутылки хрен проссышь! Какие-то МАЭКи с карагачами, адайцы с «Тасаттыками» – мозги за разум заходят, вытекают из ушей в мангышлакские солончаки от девчачьей зауми. Проще надо быть, барышни, проще!

Марина прижималась к нему, гладила где попало, периодически постанывала, беспрестанно хваталась за его торчащее естество – в общем, помаленьку сходила с ума. Толик еле дотащил её до вожделенной беседки.

Дрожащими от нетерпения руками задрал ночнушку, попытался с ходу, в стоячем положении, овладеть девкой. Тык, пык, мык – ничо не получалось.

Пробовал приноровиться и так и сяк, пока наконец потерявшая всякое терпение девица не остановила его фразой «можно же проще»! Повернулась к нему задом, подперев столб беседки плечом.

Толик так ещё не пробовал. Но после входа, сопровождаемого стоном блаженства подруги, быстро оценил преимущества «французской», как её называла Маринка, любви. Освоив импортную технологию, продолжил применять её и в дальнейшем на отечественном материале.

Перед ним отсвечивали белизной, отплясывали взад-вперёд, вправо-влево упругие, аппетитные, по авторитетному мнению его друзей – «булки». Это возбуждало всё больше и больше. А вместе с его возбуждением росло оно и у Маринки, начавшей стонать всё громче и громче.

Но всё проходит. Прошло и это.

Девушка повернулась к нему, притянула, вонзилась губами в губы. Запрыгнула на шею, сомкнув в замок ноги на его позвоночнике. В глазах у неё блестели слёзы. Толик слегка испугался: не сделал ли он ненароком больно подружке?

– Не уходи, милый, только не уходи сейчас! – причитала раз за разом.

Вжималась так цепко, будто пыталась переселиться в него.

– Да я вроде и не ухожу никуда! – оправдывался Толик, беспомощно топчась на месте. – Ты чего?!

– Никогда не уходи! Никогда! Давай всегда будем вместе!

– До конца смены будем, – усмехнулся Толик, – а потом ты всё одно к своему ухажёру вернёшься.

Маринкины объятья резко обмякли. Она встала на ноги, разомкнула замок на его шее.

– Какому ухажёру?! – спросила испуганно. – Ты про что говоришь? Нету у меня никого.

– Ой, да ладно притворяться! – отмахнулся Толик. – Ребята говорили, что у тебя парень восемнадцатилетний в городе. И что он дико ревнивый.

– Ах, этооот… – протянула Маринка.

Вытерла тыльной стороной ладони глаза, с усмешкой спросила:

– А тебе-то чо до него? Иль спать не даёт?!

– Да ваще по барабану!

– Ну и чего ж тогда?! – перешла в атаку девчонка. – Его ведь здесь нет! Только ты да я…

Сделав шаг к пареньку, вновь обвила его шею, прошептала:

– Поцелуй меня, милый!

Толик послушался, обнял её за талию, прижал к беседке и через мгновение почувствовал новый прилив жизненных сил в паху.

Почувствовала прилив и Маринка.

Впилась губами в его рот и руками в то, что выросло у него в штанах. Застонала от нетерпения и, страдальчески выдохнув «давай!», повернулась к беседке передом, а к нему задом. Не забыв выпустить из цепких рук его естество и задрать ночнушку на спину.

Так до конца смены они и ходили после отбоя к беседке, если не было дождя. Друзья донимали Толика расспросами, но он лишь отшучивался.

Перед самым отъездом Маринка облачилась в сплошной купальник и заявила, что ей неделю нельзя любиться.

Толик, не знакомый с некоторыми особенностями женской физиологии, остался в непонятках. А Маринка не стала распространяться на эту тему. Дала свой номер телефона, заставив поклясться страшной-престрашной клятвой, что он позвонит на следующий же день после приезда.

Толик позвонил. И даже заглянул в гости к подруге.

– А отец у тебя когда с работы приходит? – на всякий пожарный случай поинтересовался он.

– Нет у меня отца, – отвернулась подруга. – Отчим живёт с матерью…

Помолчала с минуту, выдохнула зло:

– Козлина грёбаная!

– Ты чо так его?! – опешил Толик: – Обижает, што ли? Бьёт?!

Маринка повернулась к нему. Спазм лютой ненависти исказил её милое кошачье личико, ноздри задрожали, глаза повлажнели.

– Ты чего, ты чего, Марин?! – испугался Толик.

– Мне всего тринадцать было! Всего тринадцать! Понимаешь?! Ненавижу эту мразь! Не-на-вижууу!

– Изнасиловал?! – поразился Толик.

Неужели и Маринку тоже?!

– Хуже! Остался как-то со мной один в квартире. Ласковый такой был, обходительный. Спинку мочалкой потёр, завернул в банное полотенце, отнёс на руках в спальню. Шутковал-нашёптывал в уши, целовал-миловал, мёдом по губам растекался, пока я совсем не разомлела и не перестала соображать, где я и что к чему. Руками елозил везде, ласкал-поглаживал, особенно кисоньку мою…

Маринка дёрнулась, как от удара током, задрожала ещё пуще.

– Потом вытащил свой толстый вонючий член, козлина грёбаная, и всадил так, что я аж завизжала от боли! А он мне рот ладонью зажал и продолжал, и продолжал…

Она завыла бабьим воем, натужным, отчаянным, безразличным к реакции окружающих, и в тоже время беспомощным, беззащитным и бесконечно жалким. Толик обнял подругу, уткнул мокрой физией себе в плечо. Гладил, гладил, гладил по крашеным перекисью водорода волосам…

Выходя от неё в сумерках, когда покорные ежедневному ритуалу служащие уже начали выдавливаться из проходных заводов и НИИ, из переполненных автобусов и троллейбусов, заметил ребят на детской дворовой площадке, пристально разглядывающих его. Один, сидевший на скособоченном кругу облупленной металлической карусели, вдруг резко подскочил, забежал в соседний дом.

Толик вспомнил, что мать просила купить хлеба, зашёл в булочную. Выйдя с душистым нарезным батоном из магазина, направился прямиком домой. Отщипывал от румяной хрустящей корочки по кусочку, жевал неторопливо.

Путь предстоял неблизкий – около трёх километров через старый городской парк – границу зон влияния уличных хулиганов-уркаганов. Пару раз ему в этом парке пришлось отбиваться от враждебно настроенных обитателей Маринкиного квартала, цепляющихся ко всем подросткам со стандартным запросом «дай закурить!» На ответ «не курю!» шпана тут же обижалась, выкатывала претензии – «чувак, ты так больше не скажи»!

В советской школе вместе учились и отличники, и будущие «авторитеты». Последние не раз «забивали стрелку» с соперниками то в парке, то на городских пустырях. Что там они делили меж собой в застойную брежневскую пору, Толик не знал доподлинно. Но явно не доходные точки.

Разборки напоминали, скорее, любимую праздничную забаву россиян – драки «стенка на стенку». Единственным различием было то, что мастеровые с крестьянами из соседних кварталов и деревень били друг другу морды голыми руками. Ну, может, с помощью дреколья или, там, жерди из забора на крайняк.

А вот в пацанских драках применялись не только окончательно сброшенные пролетариатом и подобранные его потомством велосипедные цепи, но и куски арматуры. А чуть позже по времени – завезённые с гниющего Запада гладко отполированные бейсбольные биты.

Пришедшие с подростковой «зоны» молодые люди, приобщась там к истинным ценностям и переняв важный опыт старших товарищей-рецидивистов, использовали ножи, отвёртки и самодельные заточки.

Результат побоищ был заранее известен, но тщательно скрывался партийными и силовыми органами от внимания широких кругов общественности. Как отечественной, так и зарубежной.

Не было бунтов и кровавых междоусобиц в братской семье советских народов – ни в тюрьмах, ни на предприятиях, ни средь широких просторов сельской местности. Как, впрочем, не было в СССР и секса. Аминь!

Толик понимал риски, связанные с посещением девиц пубертатного возраста на враждебных территориях. Но он был боксёр и считал ниже своего достоинства бояться пары-тройки раздолбаев.

Однако, когда его в полутёмном по причине сумерек и обилия растительности парке нагнала ватага из семи человек во главе с Маринкиным ухажёром, он понял, что на этот раз попал. И попал крупно.

Ребятишки с ходу попытались окружить жертву. Он сумел, пятясь, отступить к здоровенному трёхсотлетнему дубу, прикрыть тыл. Ухажёр зашёл с левой стороны и «начал долгий разговор с короткого вопроса»:

– Толь, а Толь, хер помусоль?!

Не дожидаясь ответа, некто с правой стороны заехал Толику под рёбра, потом кто-то другой попытался навесить ногой по причиндалам, но промахнулся, а потом Маринкин хахаль длинным хуком в челюсть вырубил опрометчивого похитителя чужих невест. Или кто там они есть в натуре.

Очнулся Толик от приятного запаха свежеиспечённого хлеба и неприятного запаха запёкшейся крови. Растоптанный нарезной батон лежал у него прямо под носом. Из ноздрей на белую мякоть капала красная юшка.

«Опять по сопатке словил… Ну что ж за непруха такая – вечно сую куда не надо»!

Лежал он в жутко неудобной позе, поджав ноги к животу и вывернув кисти рук навзничь. Руки порядком задеревенели, настойчиво требовали немедленно исправить положение, напоминая о своей принадлежности телу острыми игольными покалываниями.

Толик с усилием оторвал голову от земли, сплюнул окрашенную в красное тягучую слюну, попытался сесть. При осуществлении этой попытки в левом боку чтой-то захрустело, как если бы потёрли друг о друга два напильника. Следом накатила боль, да такая, что перед глазами опять всё поплыло-поехало снизу-вверх и слева-направо.

Он снова вырубился.

В чувство его привёл резкий противный запах нашатырного спирта. Толик поморщился, замотал башкой, продрал глаза.

Перед ним на корточках стояла женщина в белом халате и шапочке с крестиком. В руках у неё была ватка, от которой на весь парк воняло едким нашатырём. Казалось, что даже упавшие с дуба жёлуди им смердели!

Рядом с женщиной стоял крупный мужчина в роговых очках, тоже в белом халате, но простоволосый. А за ним в полусогнутом положении, положив руки на колени и сдвинув фуражку на затылок, – милиционер.

– Он очнулся, Владимир Сергеич! – сообщила дама доктору.

– Вижу! – ответил тот.

Зажёг фонарик, раздвинул Толику веки на левом глазу.

– Следи за пальцем! – приказал он.

Стал двигать вытянутым указательным пальцем влево-вправо и вверх-вниз. Палец вонял табаком. Но нашатырь заглушал даже этот запах.

– Сесть можешь? – спросил врач после окончания процедуры.

Толик кивнул. Доктор помог ему приподняться и прислониться спиной к дереву. Подоткнул под голову резиновую надувную подушку.

В левом боку опять противно захрустело. Толик застонал.

Чуткий доктор спросил:

– Где болит? Показать можешь?

Толик кивнул ещё раз. Сморщился, как печёное яблоко. Плохо слушающейся левой рукой дотянулся до хрустяшек. Не до батонных.

Доктор задрал рубашку, осмотрел кровоподтёк, покачал головой, вынес приговор-диагноз.

– Закрытый перелом как минимум одного ребра. Клава, давай эластичный бинт! – приказал он медсестре.

Спросил:

– Голова болит? Кружится?

– Болит! – просипел Толя чужим голосом, едва открывая разбитый рот.

У него в дополнение к голове и рёбрам разболелся ещё и зуб! Хотелось заплакать. Но не хотелось выглядеть слабаком. Сжал челюсти.

– Выдохни! – приказал доктор. – Мы сейчас тебе сделаем повязку, чтобы рёбра смещались как можно меньше, и отвезём в травмпункт на рентген. Понял?

Толик кивнул.

– И кто ж эт тебя так отделал? – вступил в разговор милиционер.

Голос у него был сипловатый, простуженный. Или прокуренный.

– Репята… – промычал Толик, почти не размыкая разбухших губ.

– Да я понимаю, что не девчонки! – усмехнулся милиционер. – Ты вот, к примеру, описать их можешь? Ну, там, сколько их было? Во что одеты? Возраст, рост?

– Да оставьте вы его в конце концов со своими расспросами! – вступился доктор. – Вы же видите – у парня сотрясение мозга, рёбра перебиты, весь в синяках! Вообще удивительно, как он в сознание-то пришёл. А вам не терпится!

– Так их, хулиганов, только по горячим следам и брать нужно! – оправдался хранитель общественного порядка и достоинства. – Парень после больницы вряд ли что вспомнит.

– У него сотрясение мозга, а не амнезия! – отрезал доктор. – Ничего он не забудет, а ваши хулиганы никуда не денутся. Помогите лучше его до машины на носилках донести.

– Они такие же мои, как и ваши… – обиделся милиционер.

Но за носилки взялся. И даже пообещал позвонить родителям.

Отец Толика ко времени инцидента занимал должность директора небольшого ремонтного предприятия. Само собой разумеется, являлся членом партии, да и вообще был известный в городе человек. Депутат в райсовете. Доцент в университете.

Дело получило широкий резонанс. Хулиганов поймали и судили. А совершеннолетний Маринкин хахаль даже получил какой-то реальный срок и вместо армии отбыл прямиком в исправительную колонию.

Сама Маринка как-то пришла к Толику с визитом. Он, хоть и жалел в глубине души совращённую отчимом подругу, принял её довольно холодно. Не испытывал ни малейшего желания продолжать отношения с безотказной для всех девчонкой и хотел по-настоящему только одного – как можно скорее выписаться из постылой больницы.

В палате с ним лежало ещё человек двенадцать-пятнадцать от мала до велика, каждый со своими болезнями и прикормленными тараканами в голове. Всяк норовил расспросить о причинах попадания в клинику, рассказать о собственных болячках и взглядах на окружающую действительность.

Телевизора в травматологии не было. Протёртая сквозь сито еда однообразна и невкусна. От уколов и капельниц у Толика на ягодицах и локтевых сгибах образовались внушительных размеров синяки, а от пожираемых втихаря в нарушение больничной диеты маминых котлет с жареной картошкой – запоры.

В общем, к концу второй недели он был морально готов сбежать. Только отцовский дипломатический талант, проявленный в разговоре тет-а-тет с главврачом, и выданное разрешение покинуть лечебное учреждение «на выходные» удержали его от опрометчивого поступка. Заключение о выписке отец забрал сам спустя несколько дней.

По возвращении в школу на Толика все без исключения смотрели, как разорённые Батыем рязанцы на мстителя Евпатия Коловрата.

Завучи использовали его в качестве наглядного элемента агитации за здоровый образ жизни. Ученики мужеского полу, включая будущих криминальных «авторитетов», немедленно и демонстративно зауважали вышедшего одного на семерых паренька. Ну, а с девчонками и так всё было понятно.

На приливной волне всеобщего обожания Толик скользил, как сёрфингист на доске малибу. Учителя сквозь пальцы смотрели на постоянно ухудшающиеся оценки. Одноклассники со всей готовностью давали списывать домашние задания по математике и русскому. И уж точно любая из девчонок не отказала бы ему ни в чём. Ну, почти ни в чём!

Телефон в квартире практически не умолкал. Слух о Толиковых подвигах прошёл-прошумел по всему городу. Прекрасные Лены, Светы, Маргариты и Лорианны не давали его матери ни отдыху ни сроку.

Не выдержав постоянных марш-бросков от стирки, уборки, глажки, готовки к трезвонящему телефону, она взмолилась и Христом-богом попросила сына не давать больше никому их номер.

Тот ответил, что он-де, мол, и так его никому не даёт, а воздыхательницы передают информацию друг дружке по «сарафанному радио». Всё же после неравной борьбы с томными вдохами-выдохами номер телефона отцу пришлось сменить. На какое-то время по вечерам в квартире стало спокойней.

Толику девичьего внимания, однако, отнюдь не хватало, и он шустренько придумал новое развлечение. По субботам, когда отец с братиком ходили к ортопеду лечить колени, он выставлял на балкон радиоприёмник и врубал на полную катушку музыку многочисленных ВИА, щедро транслируемую на коротких волнах местными «радиохулиганами». Их постоянно отслеживали, пеленговали и вылавливали, но доморощенные мастера паяльных дел продолжали засорять рабочие частоты милиции, аварийных служб и скорой помощи.

Там, где клён шумииит над речной волнооой,Говорили мыыы о любвиии с тобооой,Опустел тот клён, в поле бродит мгла,А любовь, как сон, стороной прошла…

Проходившие мимо девицы задирали головы на зов, обнаруживали на балконе обнажённого по пояс Толика, невольно притормаживали. Парень заводил с ними лёгкий непринуждённый разговор. Некоторые с охотой беседу поддерживали и даже соглашались зайти в гости.

– Нет, ну это уму непостижимо! – возмущалась мать. – Уходишь – одни босоножки у порога, приходишь – другие!

Толик обнаглел до такой степени, что однажды на переменке, стоя в столовской очереди за гуляшом, приложился обеими руками к упругой очаровательной попке девушки-гимнастки из параллельного класса. При всём честном народе к пышным хлебам под коричневой юбкой прильнул!

Девушка резко, по-спортивному, обернулась, глянула с любопытством прямо в голубые глаза охальника. Может, ждала продолжения мизансцены. А может, хотела испепелить озорника дотла. Кто ж его знает?!

Толик неожиданно для себя засмущался, перевёл взор на алюминиевый бак с надписью «первое блюдо». После минутной всеобщей паузы стоящие сзади возмущённым хором потребовали не задерживать раздачу кормов.

Отец с прошлого года преподавал на вечернем факультете политехнического института и только что сподобился получить звание доцента. Кафедра сочла своим долгом понудить счастливчика к «накрытию поляны».

Фуршет растянулся на целый месяц с техническими перерывами.

Новоиспечённый доцент покорно угощал маститых коллег. Всю, блин, передовую кафедру машиностроения! Мать с плохо скрываемым ужасом наблюдала за перпетуум-процессом поглощения закусок и напитков.

Толик позволил себе в пристутствии одного из поддатых светил науки высказаться на тему, что, мол, «на халяву и уксус сладкий, и хлорка – творог»! Светило немедля потемнело – для великовозрастных выскочек порой и подросток может стать эклипсом.

Поздно вечером, пока учёная братия увлечённо дискутировала на кухне, пополняя тарелки шашлычком, а фужеры коньячком, Толик пошёл принять душ. Мать укладывала спать младшего брата.

Встал на колени под гусаком, намочил голову, стал втирать шампунь в волосы. Вдруг дверь ванной резко распахнулась. На пороге предстали, поддерживая друг друга за плечи и талию, давшее обидку светило и отец.

Вначале Толик не понял, что его откровенно, как раба на невольничьем рынке, обозревают в натуральном виде взрослые упоротые дяденьки. Но заплетающийся язык отца прояснил суть.

– Я ж те грил, Пётр Григорич: сссын у меня – мммладец!

– А чо ж он тада…

– Мммладец! Но ппподлец!

Толик не знал, куда деваться со стыда. Прибежала мать. Оттолкнула мужиков, захлопнула дверь, заорала на всю квартиру:

– Ты што, муженёк, совсем сдурел?! Ему же неудобно!

– Харрроший у меня сссын! – продолжал убеждать отец обидчивого коллегу. – Но… ппподлец!

Мама вытолкала выпивох из квартиры. Толик, едва промокнув полотенцем тело, спрятался в спальне. Зарылся в одеяло с головой, зарыдал…

Мать подошла, присела на краешек кровати, попыталась обнять сына. Он оттолкнул её, отвернулся, сквозь всхлипы выкрикивал:

– Не семья вы мне! Не буду я с вами разговаривать! Не буду!

Мать тоже всхлипнула, закрыла глаза полотенцем, вышла из спальни. Отец не извинился ни вечером, ни утром, ни в последующие дни.

Петушился перед зеркалом, на упрёки и увещевания матери натужно отбрыкивался:

– Все живут под моей крышей, в моём доме, кусок хлеба имеют. Какого рожна вам ещё недостаёт?! Опомнитесь!