скачать книгу бесплатно
А вот выпиливанием мы занимались довольно долго, особенно я, хотя это занятие требовало усидчивости, внимания и аккуратности, да и терпения. Моим личным “высшим достижением” в этой области стало изготовление шкатулки с узорами на тему “Русские народные сказки”, которую подарил по окончании в 1957 году семилетней школы, нашему классному руководителю и учительнице географии Антонине Ивановне Люлиной.
Было и ещё одно увлечение: как-то я вычитал в журнале “Пионер” рекомендации по устройству домашнего театра теней и решил осуществить эту идею. Сделал экран, вырезал из картона фигурки персонажей для показа сказки “Теремок” и однажды вечером “дал представление” для моих сестёр, друзей и подруг. Вроде бы получилось интересно. Но, насколько помню, дело ограничилось только двумя – тремя постановками, в том числе по сказке “Колобок”.
Ну а моим личным увлечением “на всю жизнь” стала нумизматика. Всё началось с того, что кто-то из друзей, то ли в 1953, то ли в 1954 г., подарил мне монету царской России. Это была медная монета номиналом 3 копейки 1916 года, последнего года чеканки медной монеты в Российской империи. Она сохранилась в прекрасном состоянии, даже имела “штемпельный блеск”, т. е. практически не была в обращении. Вскоре ко мне стали попадать и другие монеты, в том числе иностранные, и я “заразился” интересом к ним. Вначале просто бессистемно накапливал то, что попадалось. Окончательно с направлением коллекционирования определился только в конце 1980-х годов, когда остановился на американской нумизматике. Со временем вырос и мой нумизматический профессионализм, позволивший кое-что сделать в помощь коллегам по “нумизматическому цеху” и для популяризации этого увлечения. В 2013 году мы с моим товарищем С. С. Юрьевым подготовили и опубликовали каталог-справочник “Авиация и воздухоплавание на монетах”, в котором мы дали не только изображения и технические характеристики монет, но и расшифровку легенд (т. е. надписей на аверсе, реверсе и гурте монеты), а также описание и краткие справочные данные по изображённым летательным аппаратам, персонажам и событиям, которым посвящена монета. Затем в 2014 году, я опубликовал популярное изложение фактов истории США, отображённой на юбилейных монетах этого государства 1892–1954 годов – “События и персонажи истории США в памятниках нумизматики”, а также оказал помощь моему соавтору по авиационному каталогу Юрьеву С. С. в подготовке аналогичного по замыслу каталога “Юстиция на монетах XX – XXI веков”. Так что увлечение нумизматикой присутствует в моей жизни и сейчас.
Играя на улице мы, естественно, сталкивались с различными представителями животного мира и насекомых. Тогда окружающая нас местность ещё не была так затронута деятельностью человека как сейчас и её “заселение” различной живностью отличалось не только разнообразием, но и большим количеством.
Из птиц наиболее распространёнными в летнее время, кроме воробьёв, конечно, являлись ласточки из вида т. н. “деревенских ласточек”. Было их великое множество и по вечерам, когда они рассаживались на проводах линий электропередач, казалось, что между столбами не провода натянуты, а ожерелья из ласточек. По их полёту мы часто предсказывали погоду: высоко летают – значит, будет хорошая, низко – жди ненастья. По утрам и вечерам поздней весной и летом наш слух услаждали прекрасные “концерты” соловьёв. Правда, увидеть воочию этих “исполнителей” было трудно – соловей очень скрытная птица. Более “открытыми” в этом плане были щеглы и чижи, чьё пение вносило приятное разнообразие в утренние и вечерние птичьи выступления. Зимой основными пернатыми обитателями наших садов и огородов были синицы, снегири, клесты, сороки, вороны и галки.
Вообще интерес к птицам был в то время весьма распространённым явлением. Некоторые мальчишки сами ловили и содержали дома певчих птиц, составляли коллекции птичьих яиц – существовало и такое увлечение. Но особенно распространённым было голубятничество. Голубей содержали (обычно говорили – “держали”) и “гоняли” не столько ребята, сколько взрослые и голубятен в нашем Завокзальном районе было множество. У нас на улице голубятников не было, но мы имели возможность наблюдать как “гоняли” голубей на соседних. Особенно интересно и захватывающе смотрелись полёты турманов. Турман – это голубь, для которого характерно кувыркание во время полёта. Вот эти кувыркания и перевёртывания голубя-турмана, принадлежность его к какой-нибудь наиболее редкой породе и являлись предметом особой гордости каждого голубятника. Присутствуя иногда на их встречах, помню, с каким жаром они рассуждали о породах голубей, об особенностях содержания и, самое главное, о качестве их полётов, особенно турманов. Каждый расхваливал своего, упирая на то, как красиво его турман проделывает свои фигуры “высшего пилотажа”, особенно если он способен совершить так много оборотов через голову за короткое время, что создаёт впечатление “вертящегося колеса”, насколько сильно он изгибается перед началом кувырканий (некоторые голуби даже касались головой хвоста), на какой высоте голубь начинает свои кульбиты и др. Такие эмоциональные обмены мнениями имели под собой веские основания: чем выше выглядел уровень полёта турмана, тем выше ценился и профессионализм голубятника, поскольку качество полёта зависит не только от врождённых способностей голубя, но и от правильности его содержания и регулярности тренировок. Естественно, что каждый голубятник стремился предстать перед другими настоящим профессионалом.
Из “наземных” животных самыми распространёнными в нашем районе были ящерицы. Обыкновенные серые ящерицы вида “прыткая ящерица”, отдельные экземпляры которых достигали весьма приличных размеров – до 30 см в длину. Самцы этих пресмыкающихся в брачный период приобретали ярко зелёный цвет. Мы часто ловили их с одной целью – посмотреть как ящерица “отдаёт” свой хвост. Ухватишь её за хвост, ящерица делает резкое дугообразное движение и убегает, а у тебя в руках остаётся её извивающийся хвост.
Другими животными, пользовавшимися нашим повышенным интересом, были тарантулы вида “южнорусский тарантул” (другое название – мизгирь) – большие пауки из семейства пауков-волков, не плетущих паутину, а живущих в норах. Размеров они достигали достаточно солидных: длина тела до трёх с половиной сантиметров, а с учётом размаха ног – до шести сантиметров. Их норы на нашей улице встречались довольно часто. Мы заливали эти норы водой, а иногда выманивали обитателя кусочком воска на ниточке, ждали, когда паук выскочит наружу, а потом старались его перевернуть или посмотреть, как паук атакует палочку, которой его трогали. В итоге паук или успевал убегать, или мы его убивали, что, в общем-то, было излишним. Конечно, эти игры представляли некоторую опасность: тарантул ядовит и хотя обычно избегает контакта, но в случае угрозы себе может в порядке самообороны и укусить, да к тому же он мог прыгать в высоту до 10 см. Но именно это и делало такие игры с тарантулами привлекательными, позволяя дать выход нашей потребности в ощущении и преодолении реальной угрозы. Как я уже отмечал, хотя тарантулы на нашей улице были не редкостью, а, скорее, обыденностью, однако не помню, чтобы хоть кто-то был ими укушен.
Очень распространёнными были и различные жуки – от майских (хрущи) до жуков-оленей с их большими “рогами”. Вечерами нередко на свет лампочек во дворе залетали и огромные бражники (до 6–7 см в размахе крыльев), более известные как бабочка “мёртвая голова”, получившие своё имя по рисунку на спине, весьма похожему на человеческий череп.
В общем, животный мир, с которым мы соприкасались, был весьма разнообразен, вызывал наше любопытство и желание побольше узнать о его представителях, т. е. развивал нашу любознательность.
Расширялся и круг наших “путешествий” за пределы улицы. Сначала мы самостоятельно стали ходить купаться на речку Крымзу, протекавшую за военным городком. Вода в ней в то время была чистая, чуть солоноватая, глубина небольшая: в среднем 50–60 см, но были и более глубокие бочажки, берега и дно песчаные и мы могли в своё удовольствие плескаться и загорать.
Позднее местом купаний стала Воложка – рукав Волги, отделённый от её основного русла большим островом. Во время весеннего половодья остров почти целиком покрывался водой, затем – где-то к первой половине июня – вода спадала, Воложка принимала свои обычные размеры, становилась мелкой и пригодной для нашего купания, но, к сожалению – не для нас, а для города – непригодной для судоходства. Воложкой, как именем собственным, этот рукав назывался во времена нашего детства, а вот в конце XIX века он назывался “воложек”. Почерпнул эти сведения из книги писателя Е. Л. Маркова (1835–1903) “Россия в Средней Азии: очерки путешествия”. В ней он, в частности, описывает свой приезд в Сызрань по Волге: “Подъезд к Сызрани очень оригинален… Его высокий собор давно уже дразнит нас, то и дело появляясь перед нашими глазами с какого-то скрытого от нас берега. Мы вначале подъезжали к этому собору, потом уезжали от него, потом опять вернулись к нему. А всё дело в том, что Сызрань стоит на одном из “воложков” Волги, а не на коренном русле её. Нас всё время отделял от этого воложка длинный остров”. Поэтому судам, идущим в наш город, необходимо было пройти вдоль острова до его окончания, затем повернуть в обратном направлении и подойти к пристани в районе старого центра города, расположенного в месте слияния Волги и реки Сызран или Сызранки, как её чаще называют жители. На этом месте и был основан наш город, получивший название от реки Сызран. А название реки означает на тюркском наречии “овражная река” или “река, текущая из оврага”. После заполнения в 1968 году Саратовского водохранилища уровень воды в Волге близ Сызрани повысился, остров частично был затоплен, а в отдельных местах размыт земснарядами для углубления русла и Воложка, как таковая, исчезла, что благоприятно сказалось на судоходстве, да и пляжи сейчас находятся в черте города.
На основное – “коренное” – русло Волги мы вначале попадали только с родителями в выходные дни, когда несколько семей объединялись и выезжали для отдыха на реке, или во время отпуска родителей, если они никуда не уезжали и водили нас на волжский пляж. Позднее, с возраста 12–14 лет, посещать Волгу мы уже стали самостоятельно.
Обычно наши походы на Волгу растягивались на весь день: уходили утром, а возвращались уже в сумерки. Сначала переплывали, а с середины лета, когда становилось мелко, переходили вброд, Воложку, а затем шли по острову до Волги. Идти было в удовольствие: остров был весь покрыт травой – и какой травой! – не припорошенной пыльной “сединой” и жёсткой, как в городе или степи, а изумрудно зелёной, сочной и мягкой. Клевер, дикий лук и чеснок, щавель и прочее разнотравье издавали такой густой и приятный запах, что, казалось, не надышишься, особенно, когда косили сено (снимали два укоса за лето). Добавим к этому небольшие дубовые и берёзовые рощицы, старицы, в которых после весеннего половодья оставалось много рыбы, несколько озёр, из которых по названиям помню Круглое, Сокорики (наиболее близкое к волжскому пляжу), Зеркалку и Кривое. Поэтому переход через остров был не просто преодолением определённого расстояния, а своего рода туристическим походом. По пути мы успевали искупаться в старицах с их тёплой и чистой водой, наловить рыбы, нарвать щавеля, дикого лука и чеснока, а также вволю напрыгаться в воду с “тарзанок” на озере Сокорики. Сам остров был для нас просто “остров”, хотя он имел своё название – Раковый.
Пляж на основном русле Волги был довольно большим, с чистым крупным песком. Возле правой оконечности пляжа (если смотреть на реку) стоял двухпалубный плавучий дебаркадер, используемый как речной вокзал, официально именовавшийся “пристань Раковая”. Весной, когда Воложка становилась на короткое время судоходной, дебаркадер швартовался недалеко от центрального городского рынка, а летом, после обмеления Воложки, он перемещался на основное русло Волги. Пассажиры добирались до него от города по наплавному деревянному мосту через Воложку и далее грунтовой дорогой по острову. Загорая на пляже, мы часто с интересом наблюдали за процессом швартовки пассажирских судов к дебаркадеру. Запомнился этот речной вокзал ещё и тем, что возле него был небольшой базар, на котором продавались, кроме прочего, сушёная вобла (фирменная волжская рыба, широко известная всем) и раки, ну а к ним, естественно, и пиво. Вобла висела большими связками, а раки – уже варёные – красными горами возвышались в эмалированных тазах. Продукты эти пользовались большим вниманием со стороны пляжной публики, особенно мужской её части, и следы употребления пива с воблой и раками в виде рыбьих скелетов, обрывков шкурки и обломков рачьих панцирей, а также металлические пробки от пивных бутылок, довольно густо “украшали” близлежащую местность, да и сам пляж.
Мы услугами пристанского базара практически никогда не пользовались, а полагались на свои возможности. Обычно уходя из дома, брали с собой из провизии только хлеб, как правило, чёрный, а также соль и спички. Всё остальное давал нам остров. В старицах ловили рыбу (в основном попадались караси и окуни), которую потом потрошили и на палочках жарили на костре прямо с чешуёй. Так же на кострах жарили и раковины-перловицы. Сначала клали их в костёр, а когда ракушка раскрывалась, отрезали мясистую клиновидную “ногу”, с помощью которой перловица передвигается, нанизывали её на прутик и поджаривали на огне. Хлеб и соль были, а местные растительные деликатесы вроде щавеля и, особенно, дикого лука и чеснока становились прекрасной приправой к рыбе и мясу. С питьевой водой проблем тоже не было: взял пустую бутылку, отплыл от берега метров на 20–30, погрузил бутылку вглубь, насколько позволяла рука и, пожалуйста, пей прохладную волжскую воду.
Народа на пляже всегда было много. Кроме купания играли в волейбол, бывший наиболее популярной пляжной игрой, футбол; более взрослая молодёжь играла и в карты. В семейных и других “солидных” компаниях, число которых возрастало в воскресные дни, играли в домино или лото, пели песни под гитару или просто так. Музыка была сначала только та, что звучала из репродуктора на дебаркадере. Потом, в начале 1960-х годов появились переносные транзисторные радиоприёмники, ещё довольно громоздкие и не очень – по нынешним меркам – изящные, но тогда казавшиеся нам верхом совершенства. Наиболее распространёнными были приёмники “Спидола” рижского завода VEF. С их появлением музыкальный фон на пляже стал куда более разнообразным.
Волга в районе нашего города, имея в виду её коренное русло, действительно была в пятидесятые годы прошлого века “Волга-матушка река”. Ширина её превышала километр. Противоположный берег, левый по отношению к течению и бывший низменным, еле просматривался. Река наглядно демонстрировала свою спокойную мощь. Я пишу “спокойную” потому, что Волга равнинная река и скорость её течения невелика – от 2-х до 6-ти километров в час. Возле Сызрани она имела максимальную скорость – около 6-ти километров в час и это течение было не таким уж слабым: сносило при плавании достаточно сильно. Поэтому, чтобы выйти из воды напротив своего места на пляже, надо было отойти на крайнюю оконечность пляжа вверх по течению и тогда уже резвиться в воде, правда, поглядывая на берег, чтобы вовремя начинать плыть к нему. Но пусть внешне мощь реки не проявлялась бурунами, звуком текущей воды как, например, в горных реках, сама её огромность свидетельствовала о сокрытой силе. Недаром в древние времена Волгу называли Итиль или Агель, Эгель, что означало на тюркском наречии “река рек” или “великая река”. Нельзя было не влюбиться в эту нашу воистину великую реку, которая так наглядно воплощала в себе русский характер: внешне спокойная, но обладавшая колоссальной сокрытой мощью, прорывавшейся, например, в периоды половодья и весеннего ледохода. Тогда она могла всё снести на своём пути. На эту её силу указывал и писатель Марков Е. Л., отмечая в своей книге о путешествии по великой русской реке, что строители Александровского железнодорожного моста, возводившегося в 1876–1880 годах недалеко от Сызрани, каждый раз с тревогой ожидали весеннего половодья и ледоходов, во время которых Волга могла “сокрушить как игрушку, всякую начатую работу, всё, что не успевают укрепить к тому времени надёжным образом”.
Сейчас Волга уже не та, что была раньше. После завершения строительства на ней восьми гидроэлектростанций – т. н. “Волжского каскада” – некогда могучая и полноводная река превратилась, по сути дела, в цепь водохранилищ, в которых течения практически нет. В результате, вода застаивается и цветёт, в ней накапливаются экологически вредные и опасные продукты жизнедеятельности людей и промышленных предприятий, “зеркало” воды многократно расширилось, увеличив площадь испарения и, как следствие этого процесса, усилив негативное воздействие на климатические условия прилегающих районов. Резко увеличился по времени и процесс самоочищаемости волжских вод. Если раньше вода проходила путь от истоков до устья за 50 дней, то теперь этот срок увеличился до 500 дней (в 10 раз!). Возведённые на реке плотины, стали препятствием на пути рыбы к сложившимся местам нереста, что привело к катастрофическому сокращению рыбных запасов, особенно осетровых, несмотря на оборудованные рыбоходные шлюзы и рыбоподъемники. Кое-где, как, например, в районе Нижегородского гидроузла, произошли необратимые деформации русла реки, приводящие к её дальнейшему обмелению. В результате этих процессов сложилась реальная угроза судоходству, влекущая уже сейчас огромные экономические потери из-за вынужденного недогруза судов, чтобы они могли пройти мелкие места, сокращения туристического потока и др. По мнению специалистов, если не будут приняты надлежащие меры, в недалёком будущем нас может ожидать разделение “единой” Волги на Верхнюю Волгу и Нижнюю Волгу.
А ведь, когда в 1930-х годах принимались решения о строительстве волжских гидроузлов, намерения были самые благие: получить большое количество дешёвой электроэнергии, а также создать единую глубоководную артерию, соединяющую два северных (Белое и Балтийское) и три южных (Каспийское, Азовское и Чёрное) моря. Электроэнергия и надёжные транспортные артерии, конечно же и раньше, и сейчас нужны. Но, похоже, не все последствия “укрощения” Волги были учтены и приходится заниматься ими, поскольку негативные проблемы начинают проявляться всё более активно и зримо.
Понятно, что потребности экономического развития, так или иначе, ведут к вмешательству человека в окружающую среду и без этого не обойтись. Ясно также, что оно не может остаться без последствий, поскольку человек своими действиями в течение нескольких лет нарушает, а то и разрушает природное равновесие, формировавшееся десятки, сотни тысяч и даже миллионы лет. И вот именно в таких делах очень важно учитывать опыт прошлого. Положительный пример такого рода есть: вспомним как остро в 2006 г. встал в обществе вопрос о переносе трассы нефтепровода “Восточная Сибирь – Тихий океан” севернее ранее намеченного маршрута, подальше от берегов Байкала. Волевым решением Президента Российской Федерации В. В. Путина трассу было предложено провести на 40 км севернее ранее намеченной. Реально же, в связи с этим указанием, и после учёта всех технологических и экономических условий, трассу перенесли на 400 км севернее.
По дороге на Волгу проходили под двумя железнодорожными мостами. Сейчас они железобетонные, а во времена нашего детства были деревянными, построенными ещё в конце XIX века. Во время прохода каждый раз с интересом смотрели на густое переплетение деревянных свай, перехваченных между собой деревянными же укосинами и распорками. Зрелище было впечатляющее, вызывало у нас любопытство и восхищение таким оригинальным воплощением инженерной мысли. Ведь эти мосты прослужили, до их замены на железобетонные, почти 80 лет, ежедневно и ежечасно выдерживая огромный вес проходящих составов. Неоднократно у нас возникало желание пролезть между сваями “поглубже”, к основанию, рассмотреть поближе, как всё это было сделано. Но лазать туда мы не лазали. Желание отбивал уже сам вид брёвен, которые за долгие годы пропитались мазутом и различной грязью.
Частенько предпочитали ходить на Волгу напрямик, не под мостами, а поверху, через железнодорожные пути. При этом приходилось пересекать две группы путей: одна шла от главной станции Сызрань I со стороны Москвы, другая – от станции Сызрань-город со стороны Саратова. Далее эти две группы путей за городом Октябрьском, который в нынешнее время практически соединился с Сызранью, образно говоря, “сливались” перед мостом через Волгу в обычный двухколейный путь в общем направлении на Самару. Переход через железнодорожные пути значительно сокращал время похода (мосты были правее и приходилось делать крюк), но и смотреть надо было в оба: левее нашего места перехода первой группы путей располагалась сортировочная горка, поэтому кроме проходящих составов по путям перемещалось множество вагонов. Да и стрелочники, и охрана гоняли нас с путей. Во время таких переходов мы любили раскладывать на рельсах спички и слушать, как они взрывались под колёсами проходивших составов или вагонов (звук был достаточно громким). Клали на рельсы и монеты, а потом подбирали вместо них овальные тонкие “лепёшки”, на которых проглядывались остатки бывшего чекана.
Вообще железная дорога пятидесятых годов уже одним своим обликом привлекала нас, манила к себе. Особенно интересно было смотреть на её жизнь вечерами с пешеходного моста возле вокзала (за ним закрепилось название “перекидной мост”), куда мы с друзьями частенько для этого и ходили. На стрелочных переводах зажигались сигнальные фонари, светились окна в будках стрелочников, двигались яркие огни прожекторов паровозов, огоньки фонариков обходчиков и осмотрщиков вагонов. На этот световой фон накладывался звуковой: гудки паровозов, свист и шипение выпускаемого ими пара, мелодичные звуки рожков стрелочников, подававших машинистам сигналы о переводе стрелок (два гудка – на второй путь, три гудка – на третий путь), на что машинисты отвечали им короткими гудками в знак того, что сигнал принят. В эти звуки вклинивался голос диктора, объявлявший о прибытии или отправлении пассажирских поездов и отрывистый звон колокола на станции (на языке железнодорожников он назывался, как и у моряков, рындой), подававший сигналы об их отправлении. Игра света и перекличка звуков создавали своеобразную “цветомузыкальную симфонию” рабочей жизни станции. Сызрань – крупный железнодорожный узел с большим количеством путей и описанная выше картина по её пространственному размаху была действительно очень впечатляющей.
В 1956 году этой романтике пара на железной дороге пришёл конец – началась электрификация и внедрение автоматики. За короткое время – где-то за 2–3 года – она приобрела современный вид. Да и наше отношение к ней со временем стало чисто утилитарным и не столь восторженным, как раньше: теперь это было просто место отъезда и приезда, проводов и встреч. И всё-таки, бывая и в эти годы на станции, нет-нет, а вспоминаешь старую картину её жизни и испытываешь некоторую ностальгию по тем временам.
Описывая нашу детскую жизнь, хочу подчеркнуть, что она тогда была не очень тесно связана (в общественно-политическом смысле) с другим – “взрослым” – миром. Выражалась такая связь, ну может, только нашим участием с родителями в демонстрациях, посвящённых дню 1 мая и очередной годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, а также в праздничных мероприятиях в день выборов. Повседневные события, происходившие за пределом нашего детского мира, ещё не вызывали у нас иной реакции кроме любопытства или смутного осознания, что это может как-то повлиять и на нашу жизнь. В детстве окружающая нас действительность кажется незыблемой, устоявшейся и воспринимается достаточно просто. Действительно, ну что нам было нужно? Хорошая погода летом – значит можно пойти купаться, если мы не в пионерском лагере, или заниматься другими играми на улице. Если зима – надеть лыжи и вперёд, на склоны Заусинского оврага, испытать чувство скорости на крутизне и пусть короткого, но всё же полёта с самодельных трамплинов. Строительство снежных крепостей и катание на коньках также разнообразило наш зимний досуг. Осенью и весной забот тоже хватало и было к чему приложить нашу неуёмную энергию. Плохая погода – значит сидим дома или собираемся у кого-нибудь и занимаемся домашними играми. Единственной серьёзной обязанностью было своевременно выполнить школьные домашние задания и, конечно, оказание посильной помощи взрослым в делах по хозяйству.
Но вести из того, “взрослого” мира, конечно же, всё равно проникали и в наш “детский” мир, влияя на наше восприятие окружающего. Первой и наиболее значимой “вестью” стала война в Корее 1950–1953 годов, которая широко освещалась в советской печати и на радио с позиций резкого осуждения США, как страны-агрессора, пытающейся поработить народ Кореи, избравший путь социализма. Для достижения своих целей руководство Америки применяло самые варварские методы ведения войны: ковровые бомбардировки мирных городов, широкое применение напалма и даже бактериологического оружия. Применение последнего легло позорным пятном на репутацию Соединённых Штатов, наглядно показав, что этот “светоч свободы и демократии” не останавливается ни перед чем.
Конечно, наши люди всей душой тогда были на стороне Корейской Народно-Демократической Республики и китайских добровольцев, пришедших ей на помощь. Крепко, с тех времён, врезалось в память слово “Кочжедо” – название острова, на котором армия США создала самый большой концентрационный лагерь для северокорейских и китайских военнопленных и который стал широко известен в мире, как символом преступлений американцев в корейской войне.
И ещё, мы тогда искренне недоумевали: а почему наша Родина не оказывает корейцам прямой военной помощи в их справедливой борьбе? Ведь американцы – агрессоры, а корейцы – наши друзья. Дело в том, что ни мы, ни наши родители, как, впрочем, и большинство жителей Советского Союза, не знали в то время о прямом участии советских военных – лётчиков, зенитчиков и штабных специалистов – в боевых действиях на корейском полуострове. Правда и американские официальные власти все три года войны хранили молчание об этом, хотя и знали. Официально СССР в этой войне участия не принимал. И только в середине 1950-х годов, когда в нашем военном городке уже располагалось 151-е военное авиационное училище лётчиков, в учебных авиационных полках которого командирами, лётчиками-инструкторами, инженерно-техническими специалистами были и участники корейской войны, мы понемногу стали узнавать правду о тех событиях. Сначала об этом рассказывали нам дети этих офицеров, с которыми мы обучались в одной школе, а потом, когда бывали у них дома, рассказывали по нашей просьбе и их отцы.
Помню, как интересно было слушать рассказы отца моего товарища Бори Юрчака о вылетах на отражение налётов американских бомбардировщиков, об обучении корейских и китайских лётчиков приёмам ведения воздушных боёв на реактивных истребителях, о различных других боевых эпизодах. Среди этих рассказов мне особенно запомнился случай, произошедший с одним из лётчиков – товарищем С. И. Юрчака – во время пребывания в Корее. Как-то, во время взлёта с аэродрома, он был атакован американским истребителем “Сейбр” (реактивный истребитель США F-86 “Sabre” – “Сабля”, основной противник нашего МиГ-15, схожий с ним по тактико-техническим характеристикам). Поскольку наш взлетающий истребитель ещё не набрал скорости, позволявшей выполнить боевые эволюции, он представлял собой почти идеальную мишень. Однако американец, не открывая огня, пролетел мимо. В кабине был лётчик-негр. Поравнявшись с нашим самолётом, он поднял вверх руку со сжатым кулаком. Повествуя об этом случае, Семён Иванович говорил нам, что и он, и его товарищи не могли дать тогда логического объяснения такому поступку американского пилота: или тот был “пустой”, т. е. уже израсходовал свой боекомплект, что наиболее вероятно, или всё-таки питал определённую симпатию к русским. Такое тоже бывало, особенно со стороны негров, испытывавших на себе в Соединённых Штатах тех времён расовую сегрегацию, в том числе и в армии.
Сейчас многое известно о боевой работе наших лётчиков на корейской войне. Они сбили свыше одной тысячи американских самолётов: наиболее часто приводится цифра 1097, с которой, в общем, соглашаются и многие американские исследователи. 51 советский лётчик (по другим данным – 54) стал асом, т. е. имел на своём счету 5 и более сбитых самолётов. Вместе с нашими лётчиками весьма успешно действовали и советские зенитчики, сбившие за время пребывания в КНДР 212 вражеских самолётов не ракетами, которых тогда ещё не было, а огнём ствольной зенитной артиллерии. Особо же хочется отметить, что высокое боевое мастерство наших лётчиков, умелое использование ими современных реактивных самолётов, по мощи вооружения превосходивших американские, остудило некоторые горячие головы в Пентагоне и правительстве США, которые планировали в 1952 г. применить ядерное оружие против КНДР и нанести превентивные ядерные удары по СССР и Китаю. Дым от горящих в корейском небе, считавшихся неуязвимыми, но оказавшихся неспособными противостоять нашим истребителям МиГ-15, американских
“летающих крепостей”, поставил крест на этих планах, но, к сожалению, не навсегда.
Думаю, наши лётчики и зенитчики достойны того, чтобы их подвиг был поднят из исторического забвения. Наверное, было бы справедливо поставить памятник нашим воинам, участвовавшим в войне в Корее, допустим, на Поклонной горе, рядом с памятником воинам-афганцам, тем более что в настоящее время факт их участия в этом военном конфликте уже не секрет, а широко известная реальность. И, конечно, в композиции подобного памятника, на мой взгляд, обязательно должно найтись место истребителю МиГ-15. Именно ему мы обязаны тем, что правящие круги США отказались от своих планов атомных бомбардировок СССР в то время, когда у нас ещё не было баллистических ракет и мы не могли, в случае подобной агрессии адекватно ответить на неё ударом по территории Соединённых Штатов. А ведь специально для доставки атомных бомб на территорию СССР и других “враждебных” американцам государств в 1949 г. США создали и приняли на вооружение шестимоторный дальний бомбардировщик В-36 “Peacemaker” (“Миротворец”).
В начале 1950-х годов в нашу детскую жизнь вошла и атомная бомба. К тому времени Советский Союз уже испытал свой атомный заряд (29 августа 1949 г.) и завеса секретности, прежде всего информационной, над этим оружием начала понемногу рассеиваться. Конечно, знания о том, что конкретно представляет собой атомная бомба, какими факторами поражения она обладает, у большинства взрослых, а тем более у нас – детей – были тогда весьма смутными. Движимые понятным любопытством мы пытались хоть что-то узнать о её устройстве, взрывчатом веществе и почему она называется атомной (ни о какой цепной реакции деления ядер урана или плутония мы тогда, естественно, ещё и понятия не имели), но никто ничего толком не мог нам пояснить. А всё, что могли рассказать наши отцы, самые для нас авторитетные и знающие люди, базировалось на сведениях, почерпнутых ими из весьма скудных публикаций о результатах атомных бомбардировок японских городов Хиросима и Нагасаки. Например, по итогам атомной бомбардировки Хиросимы газеты “Правда” и “Известия” напечатали только короткое сообщение ТАСС, в котором излагалось заявление президента США Г. Трумэна о том, что “на Хиросиму была сброшена бомба разрушительной силы более 20 килотонн ТНТ (20 тысяч тонн тринитротолуола)”. Поэтому в нашем представлении это была бомба небольших размеров (в принципе, так и есть по сравнению с её тротиловым эквивалентом), но способная уничтожить целый город и что при её взрыве “всё горит, даже воздух”.
Мы в своём детском кругу озабоченно обсуждали, а что будет, если Америка действительно начнёт с нами войну? Что может нас ожидать? Примерно о том же под воздействием материалов печати и радиопередач, сообщавших о наличии в США подобных планов, говорили и взрослые. Это создавало в обществе атмосферу напряжённости, тревожного ожидания развития событий. Советские люди понимали, что, несмотря на одержанную в Великой Отечественной войне победу, перед ними встаёт другая, ещё более серьёзная опасность, грозящая теперь со стороны недавнего союзника, открыто претендующего на мировое господство.
Однако, это не означало, что все другие проблемы отошли прочь. Нет. Жизнь продолжалась и люди по-прежнему были заняты привычными повседневными делами со своими заботами, горестями и радостями.
Ещё одним знаковым событием детства стал уход из жизни И. В. Сталина – Председателя Совета Министров СССР и секретаря ЦК КПСС, длительное время (обычно считается с 1929 г.) практически единолично руководившего страной. Его смерть произошла 5 марта 1953 г. в 21 час 50 минут по московскому времени. Газеты и радио сообщили об этом утром 6 марта. По всей стране был объявлен пятидневный траур. До этого в течение двух дней публиковались в газетах и передавались по радио бюллетени о состоянии здоровья Сталина. Скорбный голос Ю. Б. Левитана, знаменитого и всенародно известного диктора советского радио, зачитывавшего эти бюллетени, как бы усиливал ощущение надвигающейся беды.
Болезнь и смерть И. В. Сталина действительно были восприняты большей частью населения страны как общегосударственная трагедия. Помню, как при известии о смерти Сталина плакали моя бабушка и мама, как старательно (всё-таки мужчина!) скрывал свои слёзы отец, хотя переживания ясно отражались во всём его облике. Схожая реакция была и у наших соседей. И многие тогда задавались вопросами: что теперь будет? Как дальше станет жить страна без сталинского руководства? Общая подавленность и, я бы сказал растерянность, тех дней отразилась и на нас, детях. Мы тоже ощущали, что случилось что-то страшное, непоправимое. Особенно сильно воздействовали на нас прозвучавшие 9 марта, в день похорон Сталина, гудки предприятий города, паровозов на железной дороге во время минуты молчания. Казалось, что плачет вся страна.
Такое восприятие ухода из жизни И. В. Сталина понятно. Граждане СССР более четверти века привыкли все трудовые достижения страны в предвоенное время, победы на фронтах Великой Отечественной войны, послевоенное восстановление народного хозяйства связывать с именем Сталина. Многие искренне считали, что именно его мудрость и прозорливость, умелое руководство Коммунистической партией и страной, позволили успешно пройти через все тяжёлые испытания и после войны начать уверенное движение к светлому будущему.
Пройдёт совсем немного времени – три года – и о Сталине заговорят уже по-другому. К сожалению, как нередко бывает в нашей стране (да и не только в нашей), общественное мнение, опять же по сигналу, данному “сверху”, резко и безоглядно повернулось, что называется на 180* и началось не знающее границ, и я бы сказал приличий, осуждение культа личности Сталина. О своём видении и восприятии этого процесса расскажу чуть позже, когда дойду в повествовании до XX съезда КПСС. А пока страна буквально была погружена в горе.
Естественно, были и те, кто радовался этой смерти, особенно политзаключённые, кто связывал с ней надежды на развёртывание процессов демократизации и открытости нашего общества, на расширение научного, технологического и культурного сотрудничества с капиталистическими странами (научная, техническая и творческая интеллигенция). Но в первые месяцы наиболее ощутимыми, зримыми последствиями смерти Сталина стали прекращение т. н. “дела врачей-убийц” и амнистия, по которой на свободу среди прочих категорий осужденных вышло и некоторое количество политзаключённых, имевших сроки лишения свободы до пяти лет, поскольку амнистии подлежали только они. А таких среди этой категории узников было немного, потому что за антисоветскую деятельность сроки давали значительно более длительные. Широкий пересмотр дел и реабилитация несправедливо и безосновательно осужденных по этим статьям были ещё впереди.
Зато вышло на свободу значительное число уголовных преступников, создавших в ряде районов страны напряжённую криминогенную обстановку. Пошли разговоры об участившихся случаях краж, грабежей, поножовщины и даже убийств. Различного рода слухи, появившиеся на этой почве, раздували масштаб криминальных событий, сдабривая их всякими “ужасными” подробностями, естественно абсолютно “достоверными” (как у В. В. Маяковского: “Кум сказал.
А в нём ума! Я куму-то верю…”). Но всё же основную массу амнистированных составляли люди, осужденные за незначительные правонарушения, не представлявшие опасности для общества. Были такие и из нашего района, знакомые и родственники друзей. На нас эти события отразились в том, что родители ввели определённые ограничения на наши прогулки за пределы улицы, особенно в вечернее время и предупреждали о необходимости более осторожно относиться к незнакомцам. Продолжалась такая “напряжёнка” в общем-то недолго и, к чести милиции тех дней, криминальную обстановку удалось достаточно быстро вернуть в прежнее русло. Каких-то катастрофических последствий эта амнистия, несмотря на её поспешность и непродуманность, не имела, хотя считается, что именно с ней связано начало проникновения в общественно-культурную жизнь тогдашнего советского общества “блатной” романтики и некоторых традиций уголовного мира.
Я часто, с огромной теплотой вспоминаю нашу улицу. Каждый раз приезжая в Сызрань, прихожу на неё. Конечно, теперь она уже совсем не та, какой была раньше: нет нашего дома, домов многих моих друзей и подруг, оставшиеся дома перестроены, но кое-что сохранилось и позволяет снова перенестись в мыслях в то счастливое время детства, когда всё было просто и ясно, когда каждый новый день приносил радость общения с друзьями, новые выдумки и новые игры.
Вспоминаю своих друзей: Сашу Хотеева, Толю Петрова, Колю и Юру Буркиных, Витю Угланова, Шуру Бакаусова, Валеру Луковцева, Юру Агафонова; наших девчат: Галю Туркину, Риту и Зину Раппопорт, Люду Ананьеву, которые были неизменными участниками наших игр и к которым мы относились как к “своим ребятам”. Были, конечно, на нашей улице и другие дети, в том числе наши братья и сёстры, но или младше нас, как, например, моя сестра Таня, Ира Туркина, Оля Петрова, Лёша Ананьев, или старше, как опять же моя сестра Валентина, Мила Евтеева, Тома Моисеева, Галя Иванова, Лёва Хотеев, которые, по названным причинам, не входили в наш “круг общения”.
Время и жизненные обстоятельства развели наш небольшой, но сплочённый детский коллектив по разным городам и районам нашей страны. С кем-то связи довольно быстро прервались навсегда, с кем-то – поддерживались ещё достаточно долго, кто-то за эти годы, к сожалению, ушёл из жизни. В настоящее время имею возможность встречаться только с Галей Туркиной (теперь Романовой), и Ритой Раппопорт (Тарасовой), что и делаю каждый раз по приезду в Сызрань, а между приездами использую для общения и ресурсы Интернета. До середины 2013 г. регулярно встречался и с моим самым близким другом – Сашей Хотеевым, который после увольнения с военной службы вернулся жить в Сызрань. Наша дружба продлилась около 65 лет и Саша был мне почти как брат. Оба мы стали военными (Саша – военным лётчиком, я – офицером-зенитчиком, а потом политработником) и хотя пути-дороги службы порой уводили нас далеко друг от друга, связь мы и в те годы старались поддерживать. В 2013 г. Саша тяжело заболел, нуждался в постоянном присмотре и обслуживании, и сын увёз его в себе в Саратов, где в апреле 2015 г. он умер, не дожив двух месяцев до своего семидесятилетия. Похоронили его в Сызрани, как он и выражал желание ещё при жизни, рядом с матерью.
Да! Со временем не поспоришь. Оно бесстрастно продолжает свой бег, увлекая нас за собой, и всё глубже уходят в бездну “колодца времени” наши воспоминания о прекрасной поре детства. Но пока мы живы, они всегда с нами, как самая светлая и добрая ностальгия.
Глава III. Школа
Порог школы я перешагнул 1 сентября 1950 года. Родители записали меня в начальную, т. е. с четырёхлетним сроком обучения, школу № 13, располагавшуюся в военном городке. Она была в то время ближайшим к нашей улице учебным заведением. На начало обучения в школе пришлось моё тесное знакомство с военным городком, а число “13” впоследствии ещё не раз возникало на моём жизненном пути, но всегда, как говорится “приносило удачу” и было связано, в том числе, с несколькими знаковыми – в хорошем смысле – событиями в моей судьбе. Так что число “13” считаю с той поры своего рода талисманом.
Прежде, чем продолжу рассказ о школьных годах, хотелось бы сказать доброе слово о Первом учителе (сознательно пишу слово “первый” с большой буквы). Это не просто педагог-профессионал широкого профиля, но и воспитатель и психолог. Он первым встречает ученика в школе, помогает ему адаптироваться в новом, качественно другом коллективе и, самое главное, включиться в процесс учёбы. Всё знакомство со школьным миром начинается как раз с Первого учителя, которого недаром большинство бывших его учеников помнят всю жизнь. Он пробуждает у нас интерес не только к учёбе, но и к познанию и пониманию окружающей нас действительности. Наконец, именно Первый учитель формирует наше будущее отношение к другим учителям, которые потом поведут нас дальше по нелёгким тропам знания.
Моей первой учительницей была Валентина Георгиевна Исакова. Как и другие учителя начальных классов, она вела все предметы, входившие в учебную программу, вводила нас в мир знаний, открывавший доступ к огромным интеллектуальным богатствам, накопленным человечеством. Ведь именно в первых классах мы учились составлять, читать и письменно отображать сначала слова, а потом и предложения, постигали правила речи и письма, мир цифр, получали первые представления о нашей стране и об окружающем мире. Ну и, конечно, эти классы закладывали фундамент для нашего дальнейшего образования. Знания, полученные здесь как раз и формировали ту своеобразную “площадку”, с которой мы начинали путь к более глубокому и детальному изучению различных дисциплин: русского языка, математики, физики, химии, биологии, литературы, истории, географии и др.
Когда пишешь о школьных годах, в первую очередь, конечно, вспоминаются не сами уроки. Тут всё понятно и учебный процесс в воспоминаниях занимает не самое главное место. В общем-то, он у всех был одинаковым и подчинялся конкретной программе, отличаясь, ну может быть, манерой подачи содержания предмета, присущей учителю, который его вёл.
А вот общение с одноклассниками, особенности школьной жизни, связанные с играми и шалостями в классе, и на переменах на школьном дворе, и после занятий, с культурно-массовыми мероприятиями: творческими конкурсами, культ- и турпоходами, спортивными соревнованиями, сбором металлолома и др., вспоминаются более ярко.
Итак, пойдём в школу… А уж заодно – по дороге – будем вспоминать всё то из школьной жизни, что наиболее ярко отложилось в памяти.
Занятия начинались в 9 часов утра. Выходить из дому надо было часов в 8–8.15, поскольку идти для меня, тогда ещё малыша, было далековато, но, честно говоря, не очень. Главное, что по дороге до школы нужно было сделать кое-какие дела. Например, посидеть в кабине трактора во дворе ремонтной мастерской и подёргать за рычаги управления, или посмотреть, как возвращается в караульное помещение смена часовых… Да мало ли чего ещё! Обычно я выходил из дома на улицу в сторону завода, а затем, в конце, сворачивал по тропинке влево и так шёл до контрольно-пропускного пункта, через который и входил на территорию военного городка. Зимой, правда, можно было сократить дорогу, выйдя на зады двора и далее наискосок через огороды к тому же КПП или даже напрямик через дыру в проволочном ограждении городка, а вот осенью или весной там можно было запросто застрять в грязи.
Вставать приходилось часов в семь утра, когда спать ещё, ох как хотелось. Наверное, прав был один из героев повести о буднях радиолокационной роты, который, перефразируя слова В. Шекспира из трагедии “Ромео и Джульетта”, говорил: “Нет повести печальнее на свете, чем повесть о подъёме на рассвете”. Правда, в это время, и даже раньше, в доме уже было довольно оживлённо: родители собирались и уходили на работу (рабочий день на заводе начинался в 8.00), старшая сестра Валя уходила в школу раньше меня, потому что у неё дорога была куда длинней моей – до Заусиновского района, бабушка готовила завтрак. В общем, в такой обстановке всеобщего движения, в темп которого надо было “вклиниться”, остатки сна быстро слетали. Дальше всё по устоявшемуся порядку: умылся, оделся, позавтракал, взял портфель – и в дорогу.
В портфеле несколько учебников, дневник (иногда источник всякого рода личных неприятностей), тетради, пенал, в котором находилась ручка, карандаши, запасные перья, ластик и кусочек материи для протирки пера, палочки для наглядного осуществления первых простейших арифметических действий сложения и вычитания. Ну и, конечно же, в портфеле была чернильница. Вот уж головная боль с ней! Сколько тетрадей, учебников, не говоря уже о руках и одежде, было перепачкано её содержимым, хоть и называлась она “непроливайкой”, поскольку имела вогнутую внутрь конусную часть, препятствующую выливанию содержимого. Но это название оправдывалось, только если налить чернил до нужного уровня и переворачивать её медленно. Ну а кто же из мальчишек будет всё время аккуратно обращаться с портфелем, которым приходилось и размахивать на бегу, и “поприветствовать” приятеля-одноклассника шлепком этого же портфеля по спине или (святое дело!) использовать его как “штангу” футбольных ворот? Мысли о чернильнице в портфеле в таких случаях, как правило, напрочь отсутствовали. Понятно, что “буря”, поднимавшаяся в ней от таких манипуляций и ударов, выплёскивала часть содержимого наружу, оставляя следы чернил на всём, что находилось рядом. А бывало, что чернильница и вообще разбивалась, поскольку была стеклянной или керамической. Вот это уже была прямо настоящая трагедия. Помню, потом, уже где-то со второго – третьего классов, носили чернильницы в специальных мешочках из толстой байки, но это мало помогало и лишь немного уменьшало размеры последствий.
Из всех предметов первого класса, конечно же, прежде всего, запомнилось чистописание. И наверняка не только мне. Сколько труда и времени вкладывалось, чтобы правильно и красиво писать буквы и цифры! Для этого существовали, да и сейчас существуют специальные тетради – прописи – разлинованные под размер заглавных и прописных букв по горизонтали и вертикальными линиями под определённым углом вправо, чтобы у букв был правильный наклон.
Разве забудешь, как, прикусив от усердия кончик языка и склонив вправо голову, выводил букву за буквой! Вроде всё идёт хорошо, но вдруг не рассчитал, нажал на ручку сильнее, чем следовало и перо, раздвоив пишущий конец, рвёт бумагу. Или макнул перо в чернильницу, призадумался, немного задержал перо над листом, а с него – бац! – клякса. Весь труд насмарку: вырывай страницу и начинай заново. Прекрасно описал этот процесс поэт Сергей Михалков в своём стихотворении, которое так и называется “Чистописание”. В нём всё, как и бывало в жизни, только, конечно, талантливо, интересно и складно: “Уже написано «даёт», но тут перо бумагу рвёт. Опять испорчена тетрадь – страничку надо вырывать!”… “И клякса чёрная, как жук, с конца пера сползает вдруг”…
И всё-таки труд, заложенный в чистописание, чаще всего пропадает даром. Конечно не в том смысле, что человек теряет навыки письма. Нет. Речь идёт только о красоте почерка. Со временем он редко у кого сохраняется таковым и чаще всего становится всё неразборчивей. Это, как мне кажется, связано с неизбежным переходом в процессе дальнейшего образования от сформировавшегося писчего навыка с аккуратным “школьным” почерком к автоматичному, беглому почерку, в ходе которого у человека складываются свои, индивидуальные, приёмы быстрого письма с различного рода сокращениями и символами. И, конечно, такой почерк совершенно не похож на те прописи, которые мы так старательно отрабатывали в начальных классах.
Сейчас в нашу повседневную жизнь уверенно вошли и получили широкое распространение компьютеры, планшеты, смартфоны и другие подобные “гаджеты” (в широком смысле слова “гаджеты” – это небольшие устройства для облегчения и усовершенствования жизни человека). В связи с этим множество людей – особенно в развитых странах – всё реже пользуются ручкой и бумагой и всё в большей степени переходят к так называемому “клавиатурному письму”, т. е. набору текста с помощью клавиатуры соответствующего устройства. И кто знает, не приведёт ли это в будущем к исчезновению письма в его классическом понимании? Хочется надеяться, что рукописное письмо сохранится, ведь каллиграфия в некоторых странах Востока, особенно в Китае и Японии, является одним из самых распространённых (и, заметим, весьма почитаемых) видов искусства. Однако, кто знает… В ряде штатов США, например, чистописание, которое как раз и формирует навыки письма, уже переведено в разряд необязательных предметов.
Много хлопот доставляла и таблица умножения, которую надо было учить наизусть, а это восемь столбцов по десять строчек. Правда, подсказка всегда была, что называется “под рукой”: она печаталась на задней стороне обложки школьных тетрадей.
Из событий школьной жизни первого и второго классов почему-то наиболее ярко запомнились два: посещения городского краеведческого музея и фабрики игрушек.
В музее наше особое внимание привлекли две статуэтки, находившиеся в экспозиции “Убранство дворянского дома XIX века”: бронзовая – “Умирающий гладиатор” и мраморная – “Мальчик, сидящий на подушке”. Мы с друзьями долго рассматривали “Умирающего гладиатора”, обнажённого, пытающегося приподняться, опираясь на руку, возле которой лежит меч. В левом боку – колотая рана с каплями крови. Всё-таки велика сила искусства! Все мы долго и молча смотрели на эту скульптуру, охваченные чувством сопереживания трагической минуты гибели человека, прекрасно переданной ваятелем. И хотя, как уже отметил, фигура гладиатора была обнажённой, со всеми анатомическими подробностями, никому из нас и в голову не пришло как-то обсуждать их, или скабрезничать по этому поводу. Так же было и со скульптурой мальчика, сидящего на подушке, тоже, кстати, обнажённого. И здесь нас восхищала только сила человеческого умения, способного с потрясающей реальностью передать в камне и изгибы человеческого тела, и измятость подушки, на которой сидит мальчик. Именно такими впечатлениями мы и делились между собой, когда вышли из музея. Лично для меня эта экскурсия стала первым толчком, пробудившим интерес к искусству.
На фабрике игрушек мы наблюдали как из различных “деталей” собирают кукол. Лежащие в отдельных ящиках вдоль сборочной линии кукольные головы, туловища, руки и ноги, вызывали в начале осмотра странное ощущение какого-то нереального хаоса, воспринимались как последствие какой-то чудовищной катастрофы. Но когда присмотришься к быстрым и уверенным движениям женщин-сборщиц, это восприятие быстро пропадает. На другой линии собирали деревянные автоматы, напоминавшие своим внешним видом знаменитые ППШ. Здесь мы, мальчишки, смотрели во все глаза, запоминали некоторые производственные подробности, которые использовали при самодельном изготовлении для своих игр подобного “оружия”.
Летом 1953 года наша начальная школа переехала в здание бывшего Офицерского собрания военного городка и стала семилетней. Директором школы был назначен и долгое время – более тридцати лет – возглавлял её Николай Дмитриевич Шимко – прекрасный педагог, воспитатель и руководитель, по-настоящему преданный своему делу человек. Преподавал он историю – Древнего мира, Средних веков, Новую историю и, естественно, историю нашей страны в рамках этих исторических периодов. Уроки вёл очень интересно и увлекательно, буквально заражая учеников желанием больше узнать об истории вообще и о том, какое место в ней принадлежит нашей Родине.
Общественная жизнь школы при нём была весьма насыщенной: устраивались культпоходы, выставки детского творчества, туристические походы, концерты школьной самодеятельности и др. Николай Дмитриевич всегда с готовностью откликался на инициативы пионерской и комсомольской организаций школы и даже сбор металлолома мог превратить в увлекательное и интересное мероприятие. В педагогических кругах города его в шутку, но с уважением называли “пионерский директор”. Уже значительно позднее, в начале 1990-х годов, мне довелось пообщаться с моим любимым учителем и директором. Во время одного из приездов в Сызрань был у друзей в военном городке и на обратном пути встретил на улице Николая Дмитриевича. Подошёл, представился и после короткого разговора он пригласил меня к себе на следующий день. Встреча наша продолжалась часа три. И сколько интересного рассказал он мне о моих бывших одноклассниках, о жизни школы за эти годы! Действительно, для него наши жизненные дороги и судьбы были были частью жизни. Недаром мы все так его любили и уважали.
С добрым чувством вспоминаю и других учителей нашей школы, особенно Антонину Ивановну Люлину – учительницу географии и нашу классную руководительницу в 5–7 классах, Клавдию Павловну Ящерицыну – преподававшую математику, Марину Петровну Стойкович – учительницу английского языка, Александра Андреевича Комаленкова – учителя труда. Всех их объединяли высокое педагогическое мастерство, умение заинтересовать своим предметом, а, главное, любовь к своим ученикам, которая, впрочем, сочеталась и с высокой требовательностью, но благожелательной.
Как пример, хочу рассказать маленькую историю из моих личных, если так можно выразиться, взаимоотношений с Клавдией Павловной Ящерицыной. Прекрасно владея своим предметом, она постоянно внушала нам, что математика не терпит легковесного, небрежного подхода, что только систематический труд даст результаты. Но всем нам в детстве частенько свойственно “пропускать мимо ушей” подобные наставления и поступать по-своему. Так получилось и у меня. Учился неплохо и многие предметы давались легко. В математике, например, больше любил геометрию. И вот, на одном из уроков после ответа у доски с доказательством какой-то теоремы, получил отличную оценку и к следующему уроку заданный на дом материал просмотрел бегло, рассудив, что раз сегодня отвечал, то завтра меня не вызовут – не один же я в классе! – а высвободившееся время лучше использовать в играх с друзьями. Однако Клавдия Павловна меня вызвала и, естественно, я “влип” и получил “неуд”. Пришлось принимать меры, чтобы исправить положение, т. е. засесть за учебник. Какое-то время мои усилия результатов не давали и, хотя всячески демонстрировал желание к ответу, Клавдия Павловна меня к доске не вызывала и надо было постоянно готовиться и хорошенько отрабатывать все задания. Наконец дождался вызова, радостно и чётко ответил на предложенный вопрос и получил “отлично”. Ну а дальше… история опять повторилась. После того, как в журнале напротив моей фамилии выстроились оценки 5-2-5-2-5, я больше не предпринимал подобных попыток “облегчить” изучение математики и урок, преподанный мне Клавдией Павловной, крепко усвоил. Во многом она приучила к последовательности, обстоятельности и систематичности в учёбе. Потом всё это помогало мне и в дальнейшем при решении различных жизненных проблем.
Школа познакомила нас и со специфическими играми, базировавшимися на предметах школьного обихода. Видное место среди них занимали те, что были связаны с перьями, которыми мы писали. Существовало немало разновидностей этих изделий, имевших среди школьников свои сленговые наименования. Перья с выдавленной звёздочкой и двумя поперечными углублениями на “шейке”, похожими на римскую цифру “II”, мы именовали “11-й номер”, перья с широким пишущим концом – “лягушка”, со сплющенным с боков пишущим концом – “скелет”. Поскольку перья иногда ломались, в пенале всегда имелся запас. И вот их-то использовали для игры в “пёрышки”. Перо клалось выпуклой стороной на поверхность стола или верхней части парты, затем надо было пишущим концом другого пера резко провести поперёк лежащего. Если лежащее перо таким движением переворачивалось, оно становилось собственностью того, кто переворачивал, если нет – в дело вступал другой партнёр. Использовались перья и как своеобразные стрелы (наподобие оперённых дротиков в современной игре “дартс”): хвостовик пера расщеплялся, в него вставлялось бумажное крестообразное оперение, а у пишущего конца обламывалась по прорези правая или левая половинка, чтобы кончик был более острым. Такие стрелы метались (обычно с двух – трёх метров) по мишеням, нарисованным на наличниках дверей или другой деревянной поверхности.
На переменах часто играли в “лямбу”, представлявшую собой округло обрезанный кусочек козьей шкуры, к которой с гладкой стороны крепилась плоская свинцовая бляшка. Получалось что-то похожее на волан для бадминтона. Козья шкура бралась потому, что её мех был длиннее овечьего и “лямба” устойчивее падала с верхней точки подброса (свинцовым грузиком вниз). Суть игры состояла в том, чтобы тыльной стороной стопы подбрасывать “лямбу”, не давая ей упасть на землю. Победа определялась количеством таких подбрасываний, а также умением поочерёдно менять ногу. Увлечение этой игрой было недолгим, где-то два – три года, и сошло на нет.
После школьных занятий мы любили поиграть “в войну” на бывшем тактическом поле пехотного училища. Хотя оно и было расформировано в 1953 году, поле ещё оставалось нетронутым и представляло собой идеальное место для наших игр. На нём по всем нормам Боевого Устава был оборудован ротный опорный пункт с окопами, соединительными траншеями, блиндажами и дзотами (дзот – деревоземляная огневая точка), так что нам нужно было только занять соответствующие позиции и “отражать атаки” воображаемого противника. Причём здесь мы действительно чувствовали себя как в боевой обстановке – ведь все укрепления были настоящими, такими, какими видели их в кино или на иллюстрациях книг о войне. Кроме того здесь можно было найти гильзы, патронные обоймы, а иногда – это уж кому повезёт – и холостые патроны, которые кидали в костёр и наблюдали за их взрывом. К сожалению, иногда встречались находки куда более опасные. В сентябре 1954 г. наши соученики по школе Солнцев и Медведев нашли там взрывоопасный предмет (скорее всего противопехотную мину или гранату) и стали его разбирать в одном из блиндажей. Произошёл взрыв, в результате которого оба паренька погибли. Через 2–3 года после расформирования пехотного училища тактическое поле постепенно стало разрабатываться под огороды, а к началу 1970-х годов и вовсе было застроено жилыми домами.
Использовалось в наших играх и множество самодельного “вооружения”. Наиболее “громкими” и, кстати, опасными были так называемые “стрелялки”, представлявшие собой Г-образно изогнутые трубку – чаще всего медную – и гвоздь, также согнутый в виде буквы “Г”, соединённые тугой резинкой. В трубку набивалось вещество со спичечных головок, затем вставлялся гвоздь, но так, чтобы силой трения он держался в начале трубки. Резинка при этом натягивалась. Потом нажатием на резинку гвоздь смещался и с силой проталкивался ею внутрь трубки, резко ударял по находившемуся там веществу, которое взрывалось, издавая сильный грохот и выбрасывая из устья трубки снопы искр. Грохот был тем сильнее, чем больше спичек очистил в трубку. Но следовало соблюдать меру и осторожность, иначе рисковал или сильно обжечь руку, или даже получить травму от гвоздя, который могло “выбить” из трубки. Упомяну ещё и минирогатки из резинок, одевавшиеся на пальцы руки. Для стрельбы из них использовали “шпонки”: U-образно изогнутые полоски бумаги, свёрнутой в несколько слоёв (для стрельбы друг по другу), или таким же образом изогнутые отрезки алюминиевой или медной проволоки (для стрельбы по другим мишеням). Входили в наш “арсенал” и отрезки трубок от гидросистем самолётов. Из них “стреляли” посредством резкого выдоха (как в духовых “ружьях” индейцев), жёваными комочками бумаги или “фениками” – небольшими серебристого цвета овальными плодами одного из видов кустарников, в изобилии росшего тогда на территории военного городка, особенно возле старой водонапорной башни.
Но всё это были наши – в основном мальчишеские – игры и шалости, которые мы устраивали самочинно и которые, естественно, не одобрялись взрослыми.
Кроме них, конечно же, была и общественная школьная жизнь в рамках пионерской и комсомольской организаций: торжественные построения – “линейки” – в честь различных знаменательных событий и государственных праздников, собрания, художественная самодеятельность, культпоходы и туристические походы, выставки нашего творчества, сборы металлолома, макулатуры и др.
В пионеры меня в числе других одноклассников приняли в мае 1953 года. Когда перед строем пионерской дружины и в присутствии руководства школы прошла торжественная церемония повязывания нам красных галстуков, мы приняли своего рода пионерскую присягу. На призыв директора школы: “Юные пионеры! К борьбе за дело Ленина – Сталина будьте готовы!” мы отвечали: “Всегда готовы!” В члены ВЛКСМ меня приняли в октябре 1956 года. Церемония приёма прошла в городском комитете комсомола.
Одним из запомнившихся общественных мероприятий стала проведённая в 1954 г. выставка рисунков учеников нашей школы, в которой принял участие. Тему для своей работы выбрал весьма неординарную: решил представить копию картины знаменитого русского художника XIX века И. Е. Репина “Иван Грозный и сын его Иван”, которая изображала сцену убийства царём Иваном IV Грозным своего сына Ивана (в исторической науке реальность этого события подвергается сомнению). Репродукцию картины впервые увидел в журнале “Огонёк” и она произвела на меня сильное впечатление. Поражало, прежде всего, лицо царя. С какой силой сумел великий художник передать через выражение лица, безумный взгляд широко раскрытых глаз, весь его ужас перед непоправимостью случившегося! И мне вдруг захотелось проверить, а смогу ли я хотя бы в приемлемом приближении воспроизвести то, что сделал И.Е Репин?
В общем, взялся за эту работу. Конечно, рисовал не на холсте и не масляными красками, а на листе ватмана и акварелью. Рисовать я любил с раннего детства и кое-что у меня получалось, хотя кружков рисования не посещал (а может быть и стоило бы). Потрудиться над копией пришлось долго – конечно, не три года, как потребовалось для написания картины И. Е. Репину – и не один лист бумаги был испорчен сначала на стадии карандашного наброска, а затем рисунка краской. Может быть, я и бросил бы эту затею, но папа сказал: “Сын, раз взялся – надо делать. Отступишь сейчас, значит, можешь отступить и в другой раз. Спасуешь перед трудностью сегодня – спасуешь и потом, и ничего путного в жизни не добьёшься”. Так что пришлось идти до конца. Но труд был вознаграждён: мой рисунок-копия занял первое место.
Крепко запомнилась и лыжная экскурсия зимой 1955 г. в Липовый овраг. Запомнилась потому, что она хорошо началась, но печально завершилась и осталась в памяти некоторых моих одноклассников как “ледяной поход”. Экскурсия была организована в один из воскресных дней февраля. Участвовали в ней все желающие ученики 5–7 классов. Расстояние от школы до Липового оврага не очень большое – где-то семь с половиной – восемь километров. Место это было хорошо знакомо и мне и многим другим одноклассникам, так как летом мы нередко туда наведывались. Сам по себе этот овраг очень живописен, густо зарос не только липами, от которых и получил своё название, но и дикой сливой, шиповником, малиной и другими кустарниками. Я пригласил с собой моего лучшего друга Сашу Хотеева.
Началось всё, как и было запланировано: мы собрались у школы, прошли по городку вниз к речке Крымзе, и дальше следовали уже на лыжах. Погода выдалась великолепная, солнечная и тёплая. Накануне прошла небольшая метель, поэтому снег был чистым и плотным и идти было легко. Добрались до цели без приключений, нашли подходящее место для спуска в овраг, спустились и стали любоваться видом зарослей, запорошенных снегом. Потом начались игры: скатывались в овраг по заснеженным склонам без лыж, стряхивали друг на друга снег с ветвей, кидались снежками. В общем, веселились, как могли.
За играми не заметили, как набежали тучи, и пошёл мокрый снег, перешедший в “ледяной дождь”. Все поняли, что надо срочно выбираться из оврага и поскорее “двигать до дома”. Нас начали собирать, но значительное число участников экскурсии разбрелось по оврагу и пока старшие бегали по сторонам и окликали тех, кто, увлёкшись, ушёл далеко от места сбора, мы – те, кто были у спуска – оставшись без руководства стали самостоятельно выбираться наверх. Но если в овраге было затишье, то наверху нас встретил довольно сильный ветер, стоять на котором, да ещё и под мокрым снегом, переходящим в дождь, дожидаясь пока соберутся и поднимутся из оврага остальные, совсем не хотелось. Короче, кто-то первым встал на лыжню и пошёл в сторону города, за ним ещё и ещё, и наша общая группа “рассыпалась” на несколько маленьких компаний и одиночек. Теперь уже каждый думал только о том, как бы поскорее добраться до дома. Пошли и мы с Сашей.
Идти было трудно: ветер дул в лицо, капли дождя застывали на нашей одежде и покрывали её ледяной коркой, по лицу струилась вода, смешанная с потом, варежки от частого вытирания ими лица насквозь промокли, пальцы с трудом держали палки, глаза слипались. Нам оставалось ещё километра два до нашей улицы, когда Саша совсем ослабел и уже не мог идти (всё-таки ему тогда не исполнилось ещё и десяти лет) и мне пришлось положить его на лыжи и тащить как на санках. К этому времени стемнело, что создавало дополнительные трудности. Но всё-таки мы добрались до Сашиного дома, бывшего, к счастью, первым из домов родной улицы на нашем пути.
Когда мы, бросив во дворе лыжи, постучали в дверь и вошли в дом, на нас, наверное, было страшно смотреть: вся одежда – сплошной ледяной панцирь, мы дрожали от холода и перенапряжения. Александра Васильевна раздела нас, растёрла, закутала в одеяла, дала горячего чаю с малиновым вареньем, а Семён Иванович пошёл ко мне домой сообщить родителям (телефонов в домах тогда ещё не было), что я нахожусь у них и что мы и целы и невредимы, хотя и довольно сильно промёрзли.
На следующий день узнал, что наш одноклассник Юра Чернецов отстал от последней группы, сбился с пути, обессилел и пока его нашли, скончался от переохлаждения. Какие были разбирательства по поводу этой трагедии и кто из руководителей нашей экскурсии и руководства школы привлекался за это к ответственности, я уже не помню.
Запомнился ещё один, довольно интересный эпизод из школьной жизни, связанный с протестом по поводу нашего внешнего вида. В то время мальчики носили школьную форму полувоенного образца (стиль “милитари” как назвали бы сейчас): гимнастёрку с ремнём и брюки навыпуск серого цвета, форменную фуражку с кокардой в виде двух лавровых ветвей, между которых располагалась буква “Ш” (школьник). Такая же эмблема была и на пряжке поясного ремня. Шинель и форменная зимняя шапка, как вроде бы логичное завершение формы, не предусматривались. Поэтому в холода верхняя одежда была у каждого своя, но тоже особо не отличавшаяся друг от друга по фасону: с разнообразием одежды в СССР того времени была “напряжёнка”. Регламентировалась и причёска школьников (в данном случае имею в виду причёску мальчиков, хотя и у девочек были свои стандарты): первый и второй классы – стрижка наголо, третий и четвёртый – небольшая чёлка, пятый и шестой – полубокс, седьмой и старше – полька.
В 1955 г., когда учился в пятом классе, где-то весной руководство школы, то ли по своей инициативе, то ли по указанию свыше, вдруг потребовало от мальчиков пятых и шестых классов остричься накоротко, оставив впереди только небольшую чёлку, т. е. как в третьем и четвёртом классах. Очевидно, посчитали, что так мы будем выглядеть аккуратнее. Многим из нас это не понравилось, поскольку, как мы считали, “снижало” наш классный статус: всё-таки полубокс – это не чёлочка на наголо остриженной голове. Исполнение данного распоряжения ученики под различными предлогами всячески затягивали. Наконец классные руководители установили конкретный срок, когда нужно было явиться в школу с установленной причёской. Мы с товарищем по классу Юрой Епифановым решили выразить свой протест тем, что не постриглись и не пошли в тот день на занятия, проведя время в окрестностях военного городка, где пускали бумажные кораблики по весенним ручьям. Как будут развиваться события и к чему приведёт наш протест, мы особо не задумывались. Наивно полагали: вот не походим несколько дней в школу, учителя поймут, что были неправы, т. к. мы всего лишь хотели иметь такую причёску, которая “положена по нашему классу”, и оставят нас в покое. Дома и у Юры и у меня о том, что мы должны постричься и о том, что мы не выполнили этого требования и не ходим в знак протеста на занятия, конечно не знали. Так продолжалось четыре дня, пока наш классный руководитель Антонина Ивановна Люлина, обеспокоенная нашим долгим отсутствием, не навестила наших родителей. Тут-то всё и выяснилось. Досталось нам обоим крепко и постричься всё-таки пришлось, но зато и некоторую поддержку среди одноклассников и уважение к нашему поступку – пусть и не высказанные громко – мы почувствовали.
Школьные годы в наше время были также тесно связаны с летними пионерскими лагерями, в которых мы ежегодно бывали одну, а то и две смены, каждая из которых длилась около месяца. Дети с нашей улицы ездили в пионерский лагерь гидротурбинного завода, на котором у многих там работали родители. Располагался лагерь в селе Балашейка, справа от железной дороги, если ехать из Сызрани в сторону Москвы. Теперь Балашейка – посёлок городского типа (с 1989 года) и место, где находился лагерь, называется Старая Балашейка. В лагере вместе с детьми работников завода отдыхали и дети военнослужащих Сызранского авиационного училища лётчиков – наши товарищи по школе № 13 – и дети из других трудовых коллективов и организаций города.
Местность в районе лагеря была живописная: пашни и луга, озеро и речка Балашейка, песчаный карьер, гора с массивом Старо-Рачейского леса. С течением времени многое стёрлось из памяти, но, например, походы в лес крепко “отпечатались в мозгу”. Это был – впрочем, почему был? он и сейчас существует – настоящий русский смешанный лес, где различные деревья мирно соседствовали друг с другом, занимая, впрочем, места соответственно своей природе. По дороге в лес, когда мы проходили по межам между засеянными полями, почему-то запомнились довольно часто попадавшиеся окаменелые останки стволов деревьев. Очевидно, в доисторические времена, на месте Балашейки располагался большой девственный лес на берегу обширного водоёма или реки. Подтверждением этому являются открытые в окрестностях села огромные залежи отличного песка, которые разрабатываются уже более 75 лет. В песке мы довольно часто находили т. н. “чёртовы пальцы”: вытянутые цилиндрические и заострённые с одного конца окаменелые останки древних живых существ – белемнитов – живших на Земле 516 – 66 миллионов лет назад и внешне напоминавших нынешних кальмаров.
Из остальной лагерной жизни помнятся линейки (построения отрядов или всего лагеря), сдача норм БГТО – будь готов к труду и обороне – праздничные пионерские костры с танцами и песнями по окончании смены, занятия в различных кружках, кино на открытом воздухе. Помню, как в одно из пребываний – в 1954 или 1955 годах – вместе с моим товарищем Толей Петровым сыграл небольшую эпизодическую роль в спектакле, поставленном нашим кружком художественной самодеятельности. В целом время, проводимое на отдыхе в пионерском лагере, было интересным и насыщенным. Поэтому мы не возражали, если появлялась возможность побывать там и две смены.
Ко времени переезда нашей школы в новое здание большие перемены произошли и в военном городке. Зимой 1952 г. на его территории началось формирование 151-го военного авиационного училища лётчиков специального назначения. Училищем “специального назначения” оно называлось потому, что было предназначено для подготовки лётчиков Германской Демократической Республики к полётам на реактивных истребителях МиГ-15, по праву считавшихся в то время лучшими в мире. Правда, обучение немецких лётчиков проходило только один год: с осени 1952 г. по осень 1953 г., после чего было принято решение продолжать их подготовку на территории ГДР. Место иностранцев заняли советские курсанты, которые в 1954 г. составили первый выпуск нового училища.
Интересный факт: в числе первых выпускников училища был Марс Закирович Рафиков, ставший членом отряда космонавтов первого – так называемого “гагаринского” – набора. С мая 1960 по декабрь 1961 г. он прошёл общекосмическую подготовку по программе корабля “Восток”, успешно сдал выпускные экзамены и был зачислен на должность космонавта Центра подготовки космонавтов ВВС. Принимал непосредственное участие в подготовке первого полёта человека в космос, за что 17 июня 1961 г. награждён орденом Красной Звезды. Однако его личная карьера как космонавта не сложилась. 24 марта 1962 г. он был отчислен из отряда за проступок, связанный с “нарушением режима космонавта” – самовольную отлучку. Правда, сам Рафиков утверждал, что настоящей причиной отчисления стало его намерение развестись с женой. Это вполне вероятно, поскольку по меркам тогдашнего времени такой поступок никак не соответствовал “моральному облику советского космонавта”. После отчисления из отряда М. З. Рафиков служил в ВВС. В 1980 г. участвовал в боевых действиях в Афганистане в качестве авианаводчика. По результатам боевой деятельности награждён вторым орденом Красной Звезды. В январе 1982 г. был уволен в запас. Умер Марс Закирович 23 июля 2000 г.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: