Пять домов на улице Казбеги

– А кто сказал, что внутри должно быть что-то одно? – неожиданно для себя парировала я. – Может, у кого-то внутри тихий ум, как у Луки. А у кого-то – вот такой вечный праздничный салют. И то, и другое – правда.

Георгий удивлённо посмотрел на меня и ничего не ответил.

Мы все тут как-то старались быть взрослыми. Лука – своим умом и уединением, Георгий – своей серьёзностью. Я – своими выводами о жизни и смерти. А Мамука… Он был взрослым в одном-единственном: в умении не бояться выглядеть дураком. В готовности громко споткнуться, громко сесть в лужу и громко же рассказать об этом, чтобы все вокруг смеялись. И в этом был свой, особенный вид смелости. Не та, что держится на упрямом молчании, как у отца. А та, что выплёскивается наружу, как шампанское, – щиплет, бьёт в нос, но хоть мгновенно поднимает настроение.

6.Кофе, лобио и вечное ворчание

Воскресенье было в самом разгаре — то ленивое, тягучее время дня, когда уже и накупался, и наелся арбуза, и начинаешь маяться от безделья. Воздух дрожал над рекой, пахло нагретой галькой и тиной, и даже цикады, казалось, дремали в кустах.

— Эй, казбеги! Выходите!

Голос парней с соседней улицы прозвучал как сигнал тревоги. На тропинке, ведущей к речке Бжужа, стояла ватага парней из Макванети — шумные, задиристые, вечно ищущие приключений.

Георгий, сидевший на крыльце с бутылкой лимонада, мгновенно подобрался. — Леван! Мамука! Лука! — крикнул он в сторону домов. — Макванетские на футбол зовут!

Леван появился через минуту, спокойный и сосредоточенный, как перед контрольной. Мамука выскочил в трусах и майке, на ходу завязывая кеды. — А меня? — высунулся из окна Дато. — Ты на ворота, — бросил Георгий тоном, не терпящим возражений.

Лука вышел последним, с таким видом, будто его оторвали от важных государственных дел. Футбол он не любил и не умел, но отказывать друзьям не хотел. — Я в защиту, — сразу предупредил он. — Ладно, — хмыкнул Мамука. — Хоть пространство занимать будешь.

Я, увидев сборы, спрыгнула с крыльца: — Я с вами! Посмотрю.

Играли внизу, у реки. Там, где широкие пойменные луга расстилались до самого леса, местные пацаны давно оборудовали поле. Вместо ворот стояли замшелые валуны, которые в незапамятные времена кто-то вытащил из реки. Я раньше тоже играла в футбол с друзьями, но потом подросла и отказалась.

Игра began (началась) лихо. Георгий, как всегда, носился по полю, словно пытаясь прорваться в космос прямо отсюда. Леван играл расчётливо и жёстко — он не был быстрым, но головой работал отлично, перехватывая мячи и отдавая точные пасы. Мамука носился как угорелый, но мяч у него держался ровно столько, сколько нужно, чтобы споткнуться о собственные ноги. — Да что ж ты! — орал на него Георгий, когда Мамука вместо удара по воротам зачем-то сделал лишний финт и потерял мяч. — Я артист, а не футболист! — отмахивался тот.

Лука стоял в защите с таким видом, будто охранял музейный экспонат. Когда мяч летел в его сторону, он делал одно из двух: либо пропускал его с философским спокойствием, либо, если уж приходилось вступать в игру, выбивал его куда попало, лишь бы подальше. — Лука, это мяч, а не шахматный конь, его пинать надо! — кричал Мамука.

На воротах Дато старался изо всех сил. Он был неплохим вратарём — реакция имелась, прыжок тоже. Но перед старшими, нахрапистыми парнями из Макванети он робел. Когда на него летел здоровенный детина, Дато часто закрывал глаза и просто бросался в сторону наугад. — Держи, Дато! — подбадривала я с берега. — Ты лучше их всех!

И Дато держался. Пропускал, но держался.

К концу второго тайма счёт был 5:4 в пользу наших. Решающий гол забил Георгий — пушечным ударом с правой, от которого вратарь соперников только и успел что моргнуть.

Но вместо того чтобы признать поражение, парни из Макванети начали галдеть: — Это не гол! Мяч линию не пересёк! — Как не пересёк? Я сам видел! — взвился Георгий. — А ты где стоял? У вас там судьи не было, значит, не считается!

Главным заводилой был коренастый парень по прозвищу Чика — наглый, с вечно прищуренными глазами. Он подошёл к Левану вплотную. — Слышь, умник. Вы проиграли. Значит, с тебя пачка сигарет. Спор был. — Какой спор? — Леван даже бровью не повёл. — Никакого спора не было. Вы проиграли. — Ах не было? — Чика толкнул Левана в грудь. Тот покачнулся, но устоял. — Ты мне ещё поговори. Давай быстро в магазин сгонял, и разошлись по-хорошему.

Георгий рванул вперёд, но Леван остановил его жестом: — Не надо. Я не буду ничего покупать. Мы выиграли честно.

Вокруг сгущался воздух. Соседские парни обступали казбеги кольцом. Мамука напрягся, готовый если не драться, то хотя бы убежать и привести подмогу. Лука снял очки и спрятал их в карман — жест, означавший, что он готов к любому исходу, даже самому глупому.

И тут вперёд вышла я.

— Чика, ты совсем обалдел? — голос мой звенел. — Сами проиграли, теперь наших обвиняете? Слабаки!

Чика обернулся ко мне, осклабился: — А, Нино-мандарино. Ты вообще молчи, не в своё дело лезешь. Иди лучше компотик вари, девочка.

Кто-то из его компании захихикал. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Но сдержалась. Пока.

— Ещё одно слово, — процедила я, — и я тебе такие компоты заварю, век не расхлебаешь. — Ой, боюсь-боюсь, — Чика шагнул ко мне, нависая. — Что ты мне сделаешь, девочка?

— А это видел?

Я размахнулась и врезала ему кулаком прямо в глаз. Удар был точным и сильным — сказались годы общения с мальчишками, лазания по деревьям и ношения тяжёлых сумок с базара. Чика охнул, схватился за лицо и отшатнулся.

— Ах ты ж… — Чика замахнулся, но Георгий и Леван уже были рядом. — Только тронь, — тихо, но очень внушительно сказал Леван. Георгий молча сжал кулаки.

Мамука свистнул — издалека, от домов, отозвался чей-то лай. Подмога, может, и не спешила, но звук подействовал отрезвляюще.

Чика потрогал распухающий глаз, оглядел наших — упрямого Левана, готового к драке Георгия, странно спокойного Луку, разгорячённую, тяжело дышавшую меня — и сплюнул на землю. — Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Ваша взяла. Но это не конец. — Конец, — отрезала я. — И глаз запомни. Чтобы знал, как девушкам гадости говорить.

Соседские парни, перешёптываясь, потянулись прочь. Чика уходил последним, то и дело оглядываясь и трогая багровеющий синяк.

Когда они скрылись за поворотом, Мамука выдохнул: — Нино… недаром ты на нас тренировалась… — сказал он, вспомнив, как в детстве ему, Георгию, Левану и Луке часто доставалось от меня. Я была выше их и плотнее. — Страшно? — усмехнулась я, всё ещё тяжело дыша. — Великолепно! — выпалил он. — Ты ему чуть глаз не выбила! Нино-терминатор!

Дато смотрел на сестру с обожанием и ужасом. — Ты зачем полезла? Он же здоровый как бык! — А я маленькая, но злая, — отрезала я. Потом посмотрела на Левана. — Ты как? — Я? — Леван поправил очки, которые уже успел достать из кармана. — Я в полном порядке. Спасибо тебе. Но больше так не делай. — Почему? — Потому что я сам должен был. А ты меня опередила.

Георгий подошёл ко мне и молча протянул бутылку лимонада. — На, попей. И... ты молодец. Это было почти признание. Почти.

Мы стояли на берегу, все пятеро, тяжело дыша после драки, но чувствуя странное, пьянящее единство. Река шумела, вечер опускался на горы, и я вдруг поняла, что это, наверное, и есть счастье. Когда ты можешь врезать кому-то в глаз за друга, и когда твои друзья стоят за твоей спиной, как стена. И пусть из этой стены один — гений, который не умеет пинать мяч, другой — тихий интеллигент, третий — космонавт с горящими глазами, а четвёртый — вечный клоун. Но они есть. И я есть у них.

Воздух на улице Казбеги к вечеру стал густым и сладким от запаха жареного кофе. Этот запах, как сигнальный дым у индейцев, собрал у нашего дома всех мам. На скамеечке у калитки, заставленной тазиками с лобио, устроились мама Нанули, Марианна и Нателла. Маленькая Лия сидела на ступеньке и усердно, с серьёзным видом, перебирала стручки в своей маленькой мисочке.

Это был их парламент, их суд и их служба психологической помощи. А главной темой дня, как водится, были мужья.

– Ну что он делает, скажи на милость? – Марианна, мать Георгия и Гиви, с таким треском ломала стручок, будто это была шея её супруга, Сандро. – Я ему мацони каждый день свежий ставлю. Рыбу – на обед. Мясо – на ужин. А он? Он как войдёт в дом – и сразу по маршруту: стол, диван, туалет. И обратно. Как заводная игрушка! Инициативы – ноль! Раньше хотя бы на мои новые платья косился, а сейчас – только в газету «Правда» уткнулся! Там что, интересней, чем у меня? Картинки, что ли?

Нанули, наша мама, лишь вздыхала, перебирая фасоль:

– Ну, Марико, не драматизируй. У мужчин работа. Голова забита.

– У кого забита, у кого – пустая! – парировала Марианна. – А у тебя, Нателла, хоть муж – мужчиной был. Царство ему небесное. Хоть вспоминать есть что.

Нателла, не поднимая глаз, тихо ответила:

– Не надо так, Марианна. Лучше бы живой и в туалет ходил, чем герой – и под землёй.

В этот момент на улице, как нарочно, появился сам виновник этой дворовой драмы – Сандро Касиашвили. Он шёл с работы, неся в руках увесистый пакет, и весело поклонился женщинам.

– О, глава семейства! – не удержалась Нанули. – Идёшь жену радовать? Или опять в газету уткнёшься?

Сандро, человек с быстрой реакцией, только усмехнулся:

– Нанули, дорогая, если я буду на жену смотреть, а не в газету, кто же тогда читать будет про успехи нашей промышленности? Она у меня и так самая красивая, а прогресс страны требует внимания. – И, ловко отбившись, скрылся в своём доме.

– Ни капли совести, – проворчала Марианна, но в уголках её губ дрогнула усмешка. Он её всё-таки назвал «самой красивой». Публично.

На дороге появился Леван. Он вежливо поздоровался с женщинами, взял за руку заскучавшую Лию и повёл её домой, терпеливо выслушивая её бесконечный вопрос «а почему?».

– Вот золотой мальчик, – не удержалась Нателла, глядя им вслед. – И в отца. Спокойный, работящий.

– Слишком спокойный, – покачала головой Марианна. – Мой Георгий, вот… – она замолчала, увидев, как сам Георгий, опустив голову, быстро проходит мимо, даже не поздоровавшись. – Видишь? Молчок. Как будто ветром принесло и унесло. Дочки лучше, честное слово. Даже те, кто последние по успеваемости…

Как будто услышав это, мимо пронеслась я. Мчалась в магазин и лишь махнула рукой в сторону скамейки.

– И мои такие же! – вздохнула мама. – Только хвост мелькнул. Ни «здравствуйте», ни «до свидания»…

Я добежала до магазина и замерла. У входа, на корточках, сидел Дато. Рядом, прислонившись к стене, стоял наш отец, Алёша. В руках у Дато было мороженое, а на лице отца – выражение глубочайшего философского терпения.