Наследники меча власти

Наследники меча власти

Глава 1. Дом летучих голландцев

Берлин, февраль 1941 г.

Берлин задыхался под серым одеялом февральской ночи. Свинцовые облака, гонимые балтийским ветром, низко нависали над острыми шпилями и куполами, стирая грань между небом и камнем. В кабинете Новой рейхсканцелярии, огромном, как неф готического собора, царил искусственный порядок: свет огромной люстры дробился в гранях хрусталя и тонул в толще бордовых мраморных панелей. Обычно этот зал наполнял фюрера ощущением незыблемой мощи, но сегодня вечером стены, казалось, сдвигались, а свет резал глаза.

Адольф Гитлер стоял у гигантского, во всю стену, картографического стола, взгляд его скользил не по размеченным квадратам будущего театра военных действий, а по циферблату массивных напольных часов. Минутная стрелка дернулась и замерла на римской десятке. Двадцать два часа пятьдесят минут. Время тянулось густое, как патока, и такое же тёмное. Он машинально поправил Железный крест на груди, хотя был одет не в привычный партийный френч, а в простой, почти мешковатый гражданский костюм тёмно-серого сукна. Пальцы коснулись шершавой ткани, и он невольно поморщился. Маскарад. Унизительная необходимость прятаться, словно заговорщику, в собственной столице.

Гиммлер настаивал. Рейхсфюрер СС, возникший сегодня утром на пороге с докладом особой важности, говорил тихо, вкрадчиво, но с той непреклонной фанатичностью, которая одновременно и раздражала, и завораживала Гитлера. «Мой фюрер, это не просто очередной сеанс. То, что мы обнаружили, лежит за гранью привычной астрологии Крафта. Контакт с хтоническими силами требует абсолютной секретности. Толпа не должна знать, куда направляется вождь в ночь перед величайшим решением. Любопытные глаза в ведомстве Бормана, иностранные корреспонденты… мы не можем допустить утечки. Вы поедете инкогнито».

Инкогнито. Слово царапнуло гортань, когда он мысленно его повторил. Он, вершитель судеб Европы, тот, чьи армии через несколько месяцев обрушат стальной кулак на большевистскую гидру, должен красться по задворкам Берлина, словно вор. Но искушение было слишком велико. Крафт — этот нервный, вечно потеющий швейцарец с глазами спаниеля — пообещал ему нечто исключительное. Не туманные аллегории Нострадамуса, не гороскопические предсказания на неделю, а прямой, живой голос из бездны времён. Голос, указывающий путь к абсолютному триумфу.

Гитлер подошёл к высокому венецианскому зеркалу в тяжёлой золочёной раме. Оттуда на него глянул бледный человек с запавшими щеками и лихорадочным блеском в глазах. Без форменной фуражки, приглаженные волосы падали на лоб, делая его похожим на усталого клерка или провинциального учителя. Это было невыносимо. Он резко отдёрнул руку от лацкана и быстрым шагом направился к неприметной двери в дальнем конце кабинета, ведущей в личные апартаменты.

В гардеробной его уже ждал Юлиус Шауб, личный адъютант, застывший с чёрным кашемировым пальто в руках. Движения адъютанта были отточенными, бесшумными. Он помог фюреру надеть пальто свободного покроя, без знаков различия, без вездесущей свастики на рукаве. Лишь на подкладке, у самого сердца, была вшита крошечная серебряная руна «Зиг», личный талисман, подарок Гиммлера. Гитлер поправил шарф, низко надвинул на лоб полы мягкой фетровой шляпы, и отражение в зеркале стало почти чужим. Призрак в чёрном, сотканный из теней и воли.

— Автомобиль подан, мой фюрер, — негромко произнёс Шауб. — Выход через восточную галерею. Охрана рассредоточена по маршруту, но без видимого эскорта. Рейхсфюрер ожидает в машине.

Гитлер кивнул, он не проронил ни слова с тех пор, как покинул картографический зал. Молчание было частью ритуала, моментом сосредоточения. Они вышли в длинную, слабо освещённую галерею. Здесь не было помпезных мозаик и имперских орлов, лишь голые каменные стены, гулкое эхо шагов и холод, пробирающий до костей. Этот путь использовался слугами и курьерами, и сейчас он служил тайной лазейкой для властелина. Спустившись по винтовой лестнице, Гитлер толкнул тяжёлую, обитую железом дверь и вдохнул ледяной воздух ночи.

Во внутреннем дворе, замкнутом со всех сторон глухими стенами рейхсканцелярии, стоял чёрный «Мерседес-Бенц 770» с погашенными фарами. Задняя дверца была приоткрыта, из салона тянуло смесью дорогой кожи и терпкого одеколона. Гитлер нырнул внутрь, дверь тут же захлопнулась, отрезая мир. Рядом, в полумраке, уже сидел Генрих Гиммлер. Рейхсфюрер, в отличие от фюрера, сменил чёрный эсэсовский мундир лишь на кожаное пальто, скрывавшее ту же форму под собой. Пенсне блеснуло двумя искорками.

— Зиг хайль, — негромко произнёс Гиммлер, но без обычного выкрика, почти интимно. — Всё готово. Крафт ждёт нас на месте, он провёл с медиумом последние часы, подготавливая её сознание к трансу.

— Надеюсь, на этот раз его потуги стоят того, Генрих, — глухо ответил Гитлер, глядя прямо перед собой. — Мы не для того отвлекаемся от планирования «Барбароссы», чтобы слушать очередной бред о движении звёзд. Мне нужна точка силы. Конкретная. На карте.

— Вы получите её, — Гиммлер позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. — То, что мы нашли в архивах «Аненербе», не оставляет сомнений. Древние знали то, что мы лишь заново открываем. Сегодняшний сеанс — не запрос, это диалог. Мы вызываем не духа умершего, а нечто гораздо более древнее и мощное. Эхо расы, существовавшей до ледников, до истории, до самих богов. Их знания впитались в кровь этой земли.

Автомобиль плавно тронулся. За рулём сидел эсэсовец из личной охраны, неподвижный, как автомат. Выехав из ворот рейхсканцелярии, машина нырнула на Фоссштрассе и вскоре свернула на Вильгельмштрассе. Берлин за окнами тонул во тьме и холоде. Светомаскировка превратила некогда ярко освещённый город в лабиринт чёрных провалов. Фары, закрашенные синей краской, давали лишь слабое, призрачное свечение, едва выхватывающее из мрака очертания зданий, похожих на окаменевших великанов. Редкие прохожие, закутанные по самые глаза, испуганно жались к стенам, заслышав шум мотора.

Гитлер молча смотрел в окно. Город, который он мечтал перестроить в монументальную столицу мира Германию, сейчас казался декорацией к траурной мистерии. В этом мраке не было величия, была лишь настороженная, затаившая дыхание пустота. Иногда ветер бросал в стекло горсти колючего снега, и тогда город за окном окончательно растворялся в белесой круговерти. Фюрер машинально сжал кулак. Ему вспомнились строки из донесения службы безопасности: в рабочих кварталах недовольство, церковники шепчутся по углам, на восточных окраинах расклеивают листовки.

Подземное течение, которое не переломить одними парадами и речами. Требовалось нечто большее. Нечто, что зажгло бы сердца слепой, исступлённой верой, или, на худой конец, дало бы ему, вождю, абсолютную, непробиваемую уверенность в конечном торжестве. Меч. Идея фикс, превратившаяся из смутных намёков Крафта в жгучую потребность. Меч, сияющий во тьме голубым пламенем, — чем не символ? Чем не оружие?

Автомобиль, миновав Парижскую площадь и набережную Кронпринценуфер, выехал к Шпрее. За чугунными перилами моста Мольтке угадывалась чёрная маслянистая вода. На противоположном берегу массивными глыбами высились здания правительственного квартала. Маршрут был проложен в обход оживлённых магистралей, по лабиринту боковых улиц, застроенных мрачными громадами второй половины прошлого века. Дома здесь стояли плотно, плечом к плечу, загораживая небо. Наконец, после очередного поворота, машина выехала на прямую, как стрела, линию набережной Тирпицуфер.

— Почти приехали. — Гиммлер чуть подался вперёд.

Гитлер опустил стекло на несколько сантиметров, впуская в салон сырой, пронизанный йодистым запахом реки воздух. Впереди из пелены мороси вырастало здание, ради которого и был проделан весь этот путь. Дом номер 80-82 по набережной Тирпица. В просторечье — «Дом летучих голландцев».

Это было массивное строение в стиле неоготики, выстроенное в середине девятнадцатого века для нужд какого-то обанкротившегося пароходства. Пять этажей тёмно-красного, почти бурого кирпича, увенчанные по углам узкими башенками с чугунными шпилями, напоминавшими мачты призрачного фрегата.

Фасад, выходящий на реку, был изрезан стрельчатыми окнами, сейчас наглухо закрытыми ставнями, из-под них не пробивалось ни лучика света. Парадный вход украшал выщербленный временем барельеф с изображением Нептуна, бородатого и хмурого, сжимающего в руке трезубец. Влага и ветер за десятки лет изгрызли камень, придав лицу бога черты злобного демона.

Несмотря на кажущуюся заброшенность, здание жило. У бокового, неприметного въезда, скрытого чугунной аркой, застыли двое часовых в касках и с автоматами MP-40 на груди. При виде приближающегося «Мерседеса» они вытянулись в струнку. Машина, не снижая скорости, нырнула в арку и оказалась во внутреннем дворе — глубоком каменном колодце, где пахло плесенью, машинным маслом и карболкой.

Дверь автомобиля распахнулась. Гитлер ступил на брусчатку, и его тут же окутало влажным холодом. Он поднял воротник пальто, поёжившись, но не столько от температуры, сколько от липкого, иррационального чувства, всегда охватывающего его в таких местах. В рейхсканцелярии, в Оберзальцберге он был демиургом, центром вселенной. Здесь же он чувствовал себя просителем, пришедшим на поклон к силам, древним настолько, что сама идея тысячелетнего Рейха казалась им детской шуткой.

Их встречали. Высокая, сутулая фигура отделилась от стены и торопливым шагом направилась навстречу. Карл Эрнст Крафт. Его лицо в неверном свете единственной лампочки над дверью казалось восковой маской. Глубокие залысины, бегающий взгляд, вечно искусанные губы. Он был без пальто, в одном сюртуке, и мелко дрожал, то ли от холода, то ли от нервного возбуждения.

— Мой фюрер! — Крафт склонился в полупоклоне, потирая руки. — Для меня величайшая честь… всё готово. Субъект введён в состояние предтранса. Психическая рецептивность повышена до невероятных значений. Я использовал настойку по рецепту Парацельса, адаптированную для славянского психотипа, — он тараторил, захлёбываясь, но Гитлер прервал его нетерпеливым жестом.

— Результат, Крафт. Меня интересует результат.

— Он будет. Клянусь. Прошу вас следовать за мной.

Тяжёлая дубовая дверь с коваными петлями отворилась с протяжным, низким стоном, словно здание нехотя впускало непрошеных гостей в своё нутро. Изнутри пахнуло сухим, застоявшимся воздухом, отдающим ладаном и чем-то затхлым, напоминающим запах склепа. Гитлер, Гиммлер и Крафт вошли в вестибюль — огромный зал с колоннами, тонущий в первозданной тьме. Лишь под ногами тускло мерцали прямоугольники света от карманного фонаря, который включил шедший впереди эсэсовец.

Их шаги гулко отдавались под сводами, множась эхом, и казалось, что по залу идёт не трое людей, а целая процессия призраков. Миновав анфиладу пустых, заброшенных комнат, где под брезентовыми чехлами угадывались груды мебели, они подошли к массивной стальной двери, больше похожей на вход в банковский сейф. Рядом, на стене, тускло горела табличка: «Отдел метеорологии и геофизических аномалий». Скучная, казённая надпись и оттого ещё более зловещая.

Дверь отворилась, пропуская их на узкую винтовую лестницу, круто уходящую вниз. Ступени были каменные, истёртые тысячами шагов, холод пронизывал подошвы ботинок. Спуск продолжался, казалось, бесконечно долго. Стены сжимались, воздух становился всё более плотным, напитанным влагой и запахом сырой земли. Гитлер, не привыкший к долгим физическим усилиям, тяжело дышал, но не сбавлял шага. Им двигала та же сила, что гнала его когда-то из окопов Первой мировой к вершинам власти, — нечеловеческая, всепоглощающая воля.

Наконец, лестница закончилась. Перед ними открылся длинный коридор, выложенный метлахской плиткой. Стены здесь были обиты чёрным бархатом, заглушавшим звуки. Газовые рожки, переделанные под электричество, давали тусклое, мерцающее пламя, выхватывающее из мрака лишь фрагменты: массивную дубовую дверь в конце, почерневший от времени порог, и стоящую на нём маленькую, сгорбленную фигуру.

Это была та самая женщина-медиум. Гитлер замедлил шаг, вглядываясь в неё. Она не подняла головы. Лица не было видно, лишь спутанные пряди седых волос и тонкие, унизанные дешёвыми перстнями руки, безвольно повисшие вдоль тела. От неё исходило странное, почти осязаемое поле — смесь покорности и скрытой, потусторонней силы. Гитлер почувствовал, как по спине пробежал холодок, тот самый священный трепет, ради которого он сюда и явился.

Крафт отворил дверь, и взгляду открылась «Камера зеркал». Круглая комната, уходящая сводом во тьму. Семь чёрных свечей горели на равном расстоянии друг от друга, и их пламя, отражаясь в крошечных кусочках слюды, вкрапленных в штукатурку стен, создавало иллюзию звездного неба. В центре — массивный стол из морёного дуба, на котором покоился хрустальный шар, размером с человеческую голову. Вокруг стола — три высоких кресла с прямыми спинками. Больше ничего. Абсолютный аскетизм и абсолютная, давящая на барабанные перепонки тишина.

Гитлер переступил порог. Ему показалось, что пол под ногами слегка дрогнул, словно здание вздохнуло. Или это было лишь биение его собственного сердца? Он отбросил сомнения и прошёл к центральному креслу. Оно было чуть выше остальных, и сиденье было обито не бархатом, а грубой мешковиной, что создавало ощущение походного трона.

Гиммлер занял место слева, Крафт засуетился у стола, поправляя какие-то приборы — старинные астролябии, пучки сушёных трав, колбы с мутной жидкостью. Женщина-медиум осталась стоять у порога, покачиваясь из стороны в сторону, как заведённый маятник.

— Сядьте, — приказал ей Крафт. Голос его внезапно стал твёрдым, лишённым заискивающих ноток. — Сядьте и приготовьтесь. Путь открывается.

Женщина беззвучно, словно сомнамбула, проскользнула к столу и опустилась в третье кресло. Её лицо теперь было прямо напротив Гитлера. Он увидел её глаза — чёрные, бездонные, с неестественно расширенными зрачками. Казалось, она смотрит сквозь него, в какие-то дали, недоступные простым смертным.

Крафт взял со стола серебряный кубок, до краёв наполненный тёмной, маслянистой жидкостью, источавшей пряный, горьковатый аромат. Он поднёс его к губам женщины, и та выпила содержимое несколькими судорожными глотками. Затем Крафт зажёг последнюю, восьмую свечу, стоящую прямо в центре стола, перед шаром.

Пламя взметнулось, и в тот же миг все звуки в комнате исчезли. Не просто стихли — их поглотила ватная стена абсолютной, противоестественной тишины. Гитлер слышал только удары собственного пульса, гулкие, как шаги рока. Он подался вперёд, вцепившись руками в подлокотники кресла. Взгляд его был прикован к медиуму.

И тогда её тело начало содрогаться. Глаза закатились, открывая взору белки с красными прожилками. Губы зашевелились, но не произносили ни звука. Крафт поднял руки, словно дирижёр перед оркестром, и начал свой монотонный речитатив — смесь гортанных рунических формул и латинских инвокаций, сплетающихся в единую пульсирующую нить заклинания.

Гитлер перестал дышать. Он знал: ещё мгновение — и врата откроются. То, что он услышит здесь, в подземной камере «Дома летучих голландцев», навсегда изменит ход войны и его собственную судьбу. Свечи дрогнули. Хрустальный шар в центре стола начал медленно наполняться изнутри бледным, мертвенным голубым сиянием.

Крафт, пятясь, отворил последнюю дверь — низкую, обитую потемневшей медью, с выгравированным по периметру змеем, кусающим собственный хвост. Петли не издали ни звука, и Гитлер, сделав шаг вперёд, застыл на пороге. Сердце, до этого колотившееся в размеренном ритме, пропустило удар. Перед ним открылось пространство, не имевшее ничего общего с той империей бетона и стали, возведенную им наверху.

Это была «Камера зеркал» — название, до этой минуты остававшееся для него лишь строчкой в отчётах «Аненербе». Теперь оно обрело плоть. Круглая комната, совершенная в своей геометрической простоте, напоминала внутренность гигантского колодца, каменного пузыря, застывшего в чреве земли. Ни одного окна, ни одной прямой линии, за которую мог бы зацепиться взгляд. Стены были сплошь задрапированы тяжёлым чёрным бархатом, и ткань эта ниспадала глубокими вертикальными складками, подобно занавесу в храме, скрывающему святая святых. Она не просто поглощала свет — она пожирала само понятие эха. Гитлер машинально переступил с ноги на ногу и отметил, что звук его шагов умер мгновенно, всосанный, переваренный этой всепоглощающей чернотой. Тишина стояла такая, что он слышал, как шуршит кровь в висках.

Он медленно обвёл помещение взглядом. В центре, подобно языческому алтарю, высился массивный круглый стол, вытесанный из цельного ствола морёного дуба. Древесина за столетия превратилась в чёрный, чуть маслянистый на ощупь монолит, испещрённый сетью тончайших трещин. На его поверхности покоился хрустальный шар — идеальная сфера размером с детскую голову. В неверном свете свечей в глубине шара переливался призрачный дымок, и Гитлеру на миг почудилось, что там, внутри, движется что-то живое, запертое в хрустальной темнице. Рядом с шаром лежали разложенные веером старинные астрологические таблицы — пергаментные листы, покрытые выцветшими от времени символами, кругами, зодиакальными знаками и непонятными, острыми, как шрамы, рунами. По краям стола стояли серебряные кубки, колбы с мутными настойками, высушенные пучки полыни и маленький кинжал с костяной рукоятью.

Единственным источником света служили семь чёрных восковых свечей, расставленных по периметру комнаты в строгом равновесии. Их язычки пламени были неестественно ровными, неподвижными, словно нарисованными на чёрном бархате, и не отбрасывали теней — только бледный, мертвенный ореол, который не рассеивал мрак, а делал его почти осязаемым.

Гитлер проследил взглядом за ближайшим язычком и вдруг заметил в глубине бархатных складок крошечные, едва уловимые искры. Он прищурился. В штукатурку стен, под бархатом, были вкраплены осколки слюды. Каждый вдох колебал пламя свечи, и тогда миллионы этих микроскопических зеркал оживали, создавая жуткую иллюзию бесконечного звёздного пространства. Это была не красота — это было напоминание о бездне, разверзшейся прямо здесь, в нескольких метрах под берлинской мостовой.

Он поднял голову и не увидел ничего. Потолок терялся во мраке, уходя в неразличимую высоту, и это отсутствие границы давило сильнее, чем если бы над ним нависала гранитная плита. Казалось, камера не имеет верха — она уходит колодцем прямо в небо, но в небо чёрное, лишённое звёзд, наполненное лишь холодной пустотой. От этого кружилась голова.

Воздух в камере был спёртый, неподвижный, насыщенный таким количеством запахов, что они сливались в единый дурманящий, почти осязаемый туман. Первым шёл горький, смолистый аромат ладана, въевшийся в каждую складку бархата, в каждую пору дерева. За ним следовала сладковатая, душная нота сандала, перебиваемая острым, химическим запахом нашатыря и ещё чем-то пряным, как гвоздика. И поверх всего этого — запах животного страха, того самого нервного пота, что источает человеческое тело на грани истерики. Этот запах не принадлежал ни Крафту, ни Гиммлеру. Гитлер понял: так пахнет медиум. Женщина, чьё тело было лишь инструментом, уже пропитала пространство своими флюидами, готовясь стать проводником в неведомое.

Он стоял на пороге, и его обуревали два противоречивых чувства. С одной стороны, эта комната — этот храм без божества, эта утроба земли внушала ему почти священный трепет. Он ощущал себя первосвященником доисторического культа, спустившимся в пещеру, чтобы вопросить оракула. Здесь, в этом чреве, не было места условностям, политическим интригам, сводкам с фронтов. Здесь он был наедине с иррациональным, с теми хтоническими силами, что правили миром задолго до первого фараона. Он чувствовал себя властелином, которому покоряются не только армии, но и сама судьба.

Но одновременно, словно червь, точило другое, стыдное ощущение. Заговорщик. Вот кем он здесь был. Тайный проситель, крадущийся в подвал, словно алхимик в лабораторию, в поисках философского камня. Этот абсолютный контраст с помпезными, залитыми светом залами Рейхсканцелярии, с гигантоманией его архитектурных прожектов, с грохотом военных парадов, был ошеломляющим. Там он был центром вселенной. Здесь — лишь одним из ищущих, припавшим к источнику силы. И это унижение, эта тайная, непризнанная нужда заставляли его зубы сжиматься с ещё большей силой. Он смотрел на пульсирующее пламя свечи, и ему казалось, что чёрный бархат стен дышит, то приближаясь, то отступая, словно живое существо, обнюхивающее незваного гостя.

— Прошу вас занять центральное кресло, мой фюрер. — Крафт, словно угадав его состояние, слегка кашлянул и повторил, на этот раз тише.

Гитлер оторвал взгляд от хрустального шара и пересёк комнату. Три высоких кресла с прямыми спинками стояли полукругом. Центральное было чуть выше остальных, и сиденье его было обито не роскошным бархатом, а суровой мешковиной — сознательный аскетизм, апеллирующий к духу древних воинов. Гитлер опустился в него и почувствовал, как грубая ткань холодит спину даже сквозь пальто. Он выпрямился, положил руки на подлокотники и замер.

Гиммлер молча занял место по левую руку от него, превратившись в безмолвную тень. Крафт же засуетился, переставляя склянки и шепча что-то себе под нос. Дрожащей рукой он взял со стола серебряный кубок с густой, маслянистой жидкостью, источавшей запах полыни, аниса и ещё чего-то приторно-сладкого, как разложение. Медиум, всё это время стоявшая у порога, сделала шаг вперёд и без единого звука опустилась в третье кресло.

В этот момент Крафт зажёг восьмую свечу — ту, что стояла непосредственно перед хрустальным шаром, на маленьком бронзовом треножнике. Пламя взметнулось, и в то же мгновение Гитлер ощутил, как воздух сгустился, а все посторонние звуки исчезли. Даже тихое гудение где-то в вентиляции, до этого незаметно сопровождавшее их спуск, стихло. Комната погрузилась в абсолютную, вакуумную тишину, через которую пробивался лишь чёткий, как метроном, стук его собственного сердца.

Он подался вперёд, вцепившись пальцами в подлокотники так, что побелели костяшки. Взгляд его был прикован к лицу женщины. В свете чёрных свечей её черты казались застывшей маской, лишённой возраста. Седые пряди упали на лоб, скрывая глаза. Она не двигалась. Её дыхание было таким же ровным, как пламя свечей, но Гитлер знал — это затишье перед бурей. И он жаждал этой бури. Жаждал всем своим существом, изголодавшимся по чуду.

Крафт воздел руки над столом и начал речитатив — сначала тихо, почти шёпотом, затем всё громче. Гортанные звуки сталкивались с латинскими фразами, сплетаясь в единую, пульсирующую нить, уходящую корнями куда-то в глубину подсознания. Гитлер перестал моргать. Хрустальный шар на столе начал медленно наполняться изнутри холодным, призрачным голубым сиянием. Точно таким же, какое, согласно легенде, должен был источать клинок, спрятанный где-то в лесах Востока. Знамение. Предвестник.

— Говори! — Мысленно приказал Гитлер, прожигая взглядом бесчувственное тело медиума. — Говори. Я пришёл услышать судьбу. И горе тебе, если она мне не понравится».

Крафт выдохнул коротко, судорожно, словно ныряльщик перед прыжком в ледяную воду, и взял со стола серебряный кубок. Сосуд был древним, с почерневшей от времени чеканкой, изображавшей переплетённых змей. Жидкость внутри колыхалась густо, маслянисто, источая сложный, дурманящий аромат. Горькая полынь переплеталась в нём с приторной сладостью опийного мака, а сквозь них пробивалась едкая, землистая нота мухоморов — тех самых, что шаманы северных племён испокон веков использовали для путешествий в мир духов. Крафт знал пропорции. Он выверил их с аптекарской точностью, ибо ошибка означала либо безумие, либо смерть.

Он склонился над женщиной, которую называли фрау Мартой — именем, взятым из воздуха, ибо настоящего её имени не знал никто, и поднёс кубок к её губам. Губы эти были сухими, потрескавшимися, бескровными. Крафт запрокинул ей голову, придерживая за затылок, и тонкая струйка тёмной жидкости потекла в горло. Фрау Марта сделала судорожный глоток, затем ещё один, и тело её пронзила мгновенная дрожь — первая реакция организма, распознавшего яд. Но она не сопротивлялась. Она давно перестала сопротивляться.

Гитлер наблюдал за этой процедурой с брезгливым любопытством. Ему претила сама мысль о том, чтобы прикасаться к этому существу грязной цыганке, недочеловеку, случайно извлечённому Крафтом из клоаки восточных дебрей. Но он знал: именно такие, стоящие на границе миров, и служат наилучшими проводниками. Их кровь, смешанная из десятка рас, их бродяжья душа, не привязанная к одному месту, их врождённая, впитанная с молоком матери склонность к трансу и видениям — всё это делало её идеальным инструментом. Грязным, отталкивающим, но незаменимым.