КАРОЛИНА

— Ну а ты чего застыл, пионер? — хмыкнул Всеволод Сергеевич, приседая на корточки, и его колени предательски хрустнули. — Иди к деду.

Юра бросил чемоданчик и повис у деда на шее.

— Деда, мы приехали! Я всю дорогу считал столбы за окном, уже сбился.

— Считал он. Математик, — дед пах смолистым табаком и бензином. — Галстук-то поправь. Съехал набок.

— Это я сам завязал! — похвастался Юра, пока дедушка своей большой шершавой ладонью ловко поправил узел.

— Вижу, что сам. Кривой, но от души. Готов к лагерю?

Глаза мальчика загорелись.

— Готов! Я «Смертоносца» прочитал, знаешь, деда, там такой корабль был, он…

Но Всеволод Сергеевич, услышав знакомое слово, вдруг слегка нахмурился, переглянулся с дочерью, и они о чём-то тихо переговорили друг с другом. Взгляд его стал на мгновение таким же тяжёлым, каким он смотрел в газету минуту назад. Но он тут же смягчился.

— Книжки — это дело хорошее, — сказал он, кряхтя поднимаясь. — Но море лучше книг, Юр. Ладно, грузитесь. Хватит печься на солнце.

Уложив чемоданы в багажник «Победы» и разместившись в просторном, нагретом солнцем салоне, они тронулись. Всеволод Сергеевич вёл машину уверенно, одной рукой слегка придерживая руль, а другой потирая колено — давала знать о себе старая фронтовая рана.

Они катили по солнечным, продуваемым морским бризом улицам Сочи. За окном проплывали белоснежные сталинские дома с колоннами, утопающие в зелени кипарисов и магнолий, вывески санаториев и шумные перекрёстки, где милиционер в белом кителе лениво регулировал движение. Ветер, врываясь в приоткрытые окна, трепал волосы и приносил запахи моря, бензина и цветущих акаций.

Юра, прижавшись лицом к стеклу, с едва скрываемым любопытством рассматривал город. Его взгляд цеплялся за детали: массивные балконы с лепниной, мозаичные панно на стенах, арки и переходы. Он пытался угадать, в каком году построили то или иное здание, мысленно сравнивая их с учебником по истории архитектуры.

Но больше всего его занимали люди. Рядом с машиной проезжали автобусы, полные пионеров. По голубой рубашке и красному галстуку он безошибочно угадывал в них сверстников, которые, как и он, спешили к морю. Он вглядывался в их лица: вот девчонка с бантами восторженно тычет пальцем в окно, показывая подруге море; вот мальчишка, весь сжавшийся в комок, нервно теребит ремешок чемодана — явно впервые уезжает от родителей так далеко; а вот юноша с комсомольским значком, сидящий у прохода с отрешённым видом бывалого вожатого, который везёт в лагерь уже пятый поток за лето.

Юра улыбнулся и откинулся на сиденье. Веки вдруг налились свинцом. Жара, долгая дорога, мерное покачивание машины — всё это слилось в одну убаюкивающую колыбельную. Голоса родителей и деда на переднем сиденье стали доноситься словно сквозь толстый слой ваты.

— …нет, ты посмотри, что в газетах пишут, — доносилось сквозь дрёму.

— Пап, ну хватит о политике, — мягко упрекнула Анна.

— А о чём прикажешь? О погоде?

Слова потеряли смысл, превратились в монотонный гул мотора. Юра закрыл глаза, всего на секундочку…

И вдруг звук мотора изменился. Стал громче, надрывнее. К нему примешался чужой, нарастающий гул.

Юра «увидел» перекрёсток — ярко, чётко, как в кино. Их «Победа» выезжает на зелёный свет. Слева, из арки старого дома, вылетает огромный, чёрный, блестящий капотом грузовик. Он несётся, не сбавляя скорости, прямо на них. Юра видит лицо водителя — бледное, с расширенными от ужаса глазами, который отчаянно давит на педаль, но педаль проваливается в пустоту. Тормозов нет.

Он чувствует, как напрягается тело деда, как тот машинально хочет нажать на газ, чтобы проскочить, но не успевает. Грузовик с рёвом вгрызается в левое переднее крыло…

Глава 2: Диагноз — Родители.

Юра дёрнулся, словно от удара током, и распахнул глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Никакого перекрёстка ещё не было — они ехали по прямой, залитой солнцем улице. Но ощущение надвигающейся катастрофы было настолько реальным, что он закричал звонким, ломким от страха голосом:

— Деда! Деда, пожалуйста, поверни направо! Сейчас же!

Всеволод Сергеевич вздрогнул и инстинктивно вывернул руль. «Победа», взвизгнув шинами, вильнула в узкий правый переулок, обдав пылью растущие у тротуара кусты.

— Ты что творишь?! — начал было Дмитрий Алексеевич, но его слова потонули в оглушительном, полном ужаса звуке.

Сзади, на главной улице, раздался протяжный автомобильный гудок, полный паники, скрежет металла и звон разбитого стекла. А затем — глухой, тяжёлый удар, от которого, казалось, вздрогнула сама земля.

Всеволод Сергеевич резко ударил по тормозам. Все в машине обернулись. В зеркале заднего вида было видно, как на перекрёстке, который они проехали буквально пару секунд назад, в клубах пара и пыли, уткнувшись смятым капотом в фонарный столб, замер огромный чёрный грузовик. Фонарный столб, к счастью, принял удар на себя, не дав многотонной махине влететь в автобусную остановку. Вокруг уже собиралась толпа.

В салоне «Победы» повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием.

Всеволод Сергеевич медленно, не веря, посмотрел на свои руки, сжимающие руль. Потом перевёл взгляд на абсолютно бледного внука.

— Юра... — голос его сел, стал хриплым. — Ты... ты как?..

— Я не знаю, — прошептал Юра, глядя в зеркало на хаос позади. — Я просто увидел. Увидел, как будто это уже случилось. Он не тормозил, деда. У него тормозов не было. И я... я испугался.

Анна, бледная как полотно, повернулась к сыну, схватила его за руку. Дмитрий Алексеевич снял очки и молча протирал их платком, не в силах вымолвить ни слова.

Анна, не отпуская ледяную руку сына, медленно повернула голову к мужу. Дмитрий Алексеевич перехватил её взгляд. В его глазах, обычно таких спокойных и ироничных, плескался почти первобытный ужас, смешанный с пониманием. Он перестал тереть очки и сжал их в кулаке так, что побелели костяшки пальцев.

Они оба мысленно вернулись на три часа назад, в то самое купе поезда.

— Профессор, мы слушаем, — твёрдо сказал Дмитрий, положив руку на плечо Анны.

— Проект «Смертоносец», — начал Киселёв глухо, глядя не на супругов, а в окно. — Государство думало, что создаёт идеального солдата. Это не вирус, не наркотик и не оружие в привычном понимании. Это... эволюционный триггер. Генетическая перестройка организма, запускающая в человеке те механизмы, которые природа заблокировала за ненадобностью. Обострённая до предела интуиция, временное восприятие, при котором линейность времени — не аксиома, а лишь одна из осей координат. Субъект видит не событие, а спектр вероятностей, ведущих к гибели.

Анна побледнела. Дмитрий перебил:

— Но зачем? Для чего такие риски?

— Потому что препарат вводится только в момент клинической смерти, — отрезал Киселёв. — В этом и заключалась жестокая ирония проекта. Активировать «Смертоносца» можно лишь тогда, когда мозг осознаёт неизбежность конца. Выброс гормонов, предсмертная агония клеток служат катализатором. Девяносто девять процентов испытуемых просто не возвращались. Перестройка сжигала их нервную систему за секунды. Но те, кто возвращался... они переставали быть просто людьми. Они обретали способность обманывать саму смерть.

Киселёв снял очки и устало потёр глаза.

— Но ваш сын... Юрий...

— Что с ним? — голос Анны дрожал.

— У него врождённая мутация. Его ДНК уже изменена. Такое ощущение, что он родился, уже побывав «за гранью». «Смертоносец» — это просто ключ к замку. Но боюсь, что в его случае... замок уже открыт. Препарат, если ввести его здоровому носителю мутации, не даст ему умереть. Он просто пробудит его истинные силы. Сорвёт предохранители, которые пока сдерживают его сознание рамками обычного времени.

Сознание Анны и Дмитрия одновременно вынырнуло из душного, пропитанного страхом купе, но тяжесть услышанного не отпускала. Стук колёс, казалось, до сих пор отдавался в висках, превратившись в размеренный шум мотора. За окном автомобиля проплывали не бескрайние поля, а густые заросли самшита и кипарисов, влажный субтропический воздух сменялся сухим, прогретым соснами горным ветерком. Они въезжали в посёлок, где время текло иначе. Дорога, серпантином взбиравшаяся вверх, вдруг выпрямилась, и взгляду открылся дом — не дача, а настоящая крепость духа, сложенная из посеревшего от южного солнца камня.

Машина остановилась у кованых ворот, увитых плющом. Дверь открыла высокая, статная женщина с тяжёлым серебряным узлом волос на затылке. Это была Елизавета Андреевна, мать Анны, но все вокруг — и стар, и млад — звали её просто бабушкой Лизой. Её глаза, такого же глубокого серого оттенка, как у дочери, мгновенно считали напряжение, повисшее в воздухе.

— Приехали, — тихо сказала она, не спрашивая, а утверждая очевидное. Она не бросилась с объятиями, лишь крепко, по-мужски пожала руку Дмитрию и прижала к себе Анну, задержав ладонь на её голове чуть дольше обычного. — Всеволод Игнатович в кабинете. Ждёт.

Дом встретил их запахом старых книг, сушёных трав и моря. Маленький Юра, который всю дорогу хныкал, не в силах понять тревоги матери, вдруг затих, едва переступив порог. Ему казалось, что сам воздух здесь звенит, как натянутая струна, а тени в углах живут своей, тайной жизнью. Поздний ужин прошёл почти в молчании. Взрослые обменивались короткими, ничего не значащими фразами, но Юра, несмотря на возраст, чувствовал фальшь. Он ковырял ложкой гречневую кашу и искоса поглядывал на деда, Всеволода Игнатовича, чей профиль с горбатым носом и клинышком седой бороды напоминал ему портреты древних мудрецов из книжки с картинками.

Ночь в горах наступает стремительно. Мальчика уложили в маленькой угловой комнате на втором этаже. Окно было распахнуто настежь, и ветер играл кисейной занавеской. Но сон не шёл. Юра ворочался, прислушиваясь к стрекоту цикад за окном. Ему было душно, страшно и любопытно одновременно. В доме стояла та особенная, звенящая тишина, которая предшествует грозе или очень важному разговору.

Вдруг сквозь эту тишину прорезался звук. Не ветер и не скрип половиц. Низкий, вибрирующий гул мужских голосов. Дед и отец. Юра сел на кровати, сердце его бешено заколотилось. Он понимал, что подслушивать нехорошо, но неведомая сила, исходившая, казалось, от самого дома, заставила его спустить босые ноги на прохладные доски пола. Он бесшумно, как учил его отец в их играх «в разведчиков», прокрался по коридору и замер у приоткрытой двери библиотеки.

Свет от камина падал на ковёр длинными оранжевыми полосами. Голос деда, Всеволода Игнатовича, звучал глухо, но каждое его слово впечатывалось в сознание мальчика.

— ...Вы приехали, потому что чуете беду, и чутьё вас не обмануло, — говорил дед, и в его тоне не было вопроса, только горькая констатация факта. — Киселёв раскрыл вам суть «Смертоносца», но он знает лишь прикладную, биологическую часть. Это как знать химический состав пороха, но не ведать, зачем человек спускает курок.

Дмитрий стоял у камина, опершись рукой о каменную кладку. Анна сидела в кресле, закутавшись в шаль.

— Папа, хватит загадок, — резче, чем хотелось, произнесла Анна. — При чём здесь Юра? При чём здесь препарат?

— При том, что «Смертоносец» — этот проект стал попыткой исправить ошибку, — отчеканил Всеволод Игнатович, поднимаясь с кресла. Он подошёл к секретеру и извлёк оттуда старую, обтянутую кожей папку. — Жалкая попытка исправить то, что уже создано природой. Речь идёт о том, о чём ты, Аня, знаешь лучше, чем думаешь. «Феникс».

В комнате повисла такая тишина, что Юра услышал, как потрескивают дрова в камине. Дед продолжил:

— Ты помнишь Яну, сестру твою? Не тот образ светлой девочки, что остался на старых фотографиях, а ту Яну, что была в тот день на батарее?

Анна вздрогнула, словно от удара током.

— Не смей. Я похоронила эти воспоминания.

— А придётся воскресить, — дед говорил жёстко, но в глазах его стояла боль. — То, что случилось с Яной Сергеевной под тем миномётным обстрелом у «Катюш», не было простым геройством. Это была активация. Спонтанная, страшная, но именно та, что описана в наших старых, ещё довоенных дневниках.

Маленький Юра прижался лбом к дверному косяку, боясь дышать. Он плохо понимал, о чём речь, но имя тёти Яны, портрет которой висел в гостиной, заставило его замереть. Тётя Яна, которая погибла на войне. Дед рассказывал, что она закрыла собой командира, когда осколки накрыли расчёт «Катюши».

— Твой Киселёв ищет ключ к «Смертоносцу», — продолжал Всеволод Игнатович, обращаясь к Дмитрию. — Он думает, что клиническая смерть — это ворота. Но это лишь щель в них. Яна шагнула в эти ворота целиком, сознательно, отдавая жизнь за других. Её дар — видеть смерть, видеть вероятности — не был химической реакцией. Это был зов крови. И этот зов, Аня, течёт в жилах твоего сына.

Дмитрий резко выпрямился, заслонив собой свет камина.

— Вы хотите сказать, что Юра... унаследовал способности Яны? Что та мутация, о которой говорил Киселёв, — это и есть «Феникс»?

— Да, — тихо ответил старик. — Вы привезли его сюда, подальше от лабораторий. Правильно сделали. Потому что если препарат вколоть обычному человеку — он сгорит. А если его ввести Юре... он не просто выживет. Сознание, которое уже сейчас с трудом удерживается в рамках линейного времени, расправится. Он перестанет видеть разницу между «вчера», «сегодня» и «завтра». Он застрянет в вечном моменте предсмертия, как застряла Яна, когда, умирая, одновременно видела и взрыв, и нас, и будущее, которое мы не можем себе вообразить.

В коридоре раздался тихий стук. Это Юра, не справившись с дрожью в ногах, задел плечом вешалку. Разговор в библиотеке мгновенно смолк. Тяжёлые шаги отца зазвучали ближе. Дверь распахнулась шире, и на пороге возникла высокая фигура Дмитрия. Он посмотрел на сына сверху вниз, на его испуганное, бледное в лунном свете лицо. Вместо гнева в глазах отца плескалась невыносимая, щемящая тоска.

— Иди спать, сынок, — голос Дмитрия дрогнул, он подхватил Юру на руки, прижав к груди так, словно хотел спрятать от всего мира. — Это просто гром. Где-то далеко идёт война, которой для тебя нет. И не будет.

На следующее утро...

Солнце вломилось в окна старого дома так, словно решило выжечь все ночные страхи без остатка. Юра проснулся с чувством прекрасно выспавшегося человека и не помнил, что было прошлой ночью. Только сон, странный, тягучий, ещё таял на краю сознания — будто он стоял босиком на тёплом песке и смотрел на море, которое почему-то пахло оружейным порохом. Но стоило открыть глаза, и сон ушёл, растворился в запахе свежей выпечки, поднимавшемся с первого этажа.

Когда Юра, наспех умывшись и натянув лёгкую льняную рубашку, спустился вниз по скрипучей деревянной лестнице, вся семья уже сидела на увитой диким виноградом веранде. Стол ломился от утреннего изобилия: пышные оладьи с мёдом, творог с прошлогодним абрикосовым вареньем, тонко нарезанное копчёное сало и огромный, пузатый самовар, который мама торжественно водрузила в центр стола.

— Доброе утро, соня, — Анна улыбнулась сыну, и ни одна морщинка не выдавала на её лице вчерашнего напряжения. Она сидела, закутавшись всё в ту же шаль, но теперь та выглядела не защитой от ледяного ужаса, а уютным домашним аксессуаром. — Как спалось?

— Отлично! — бодро отрапортовал Юра, пристраиваясь на стул рядом с отцом. Дмитрий, уже одетый в светлую полотняную рубашку с закатанными рукавами, коротко взъерошил сыну волосы. От него пахло одеколоном и немного табаком. Он посмотрел на Юру тем самым долгим, изучающим взглядом, каким обычно врачи смотрят на пациентов, но тут же отвёл глаза и потянулся за чашкой чая.

— Жара сегодня будет, — заметил Дмитрий, кивая на безоблачное, выцветшее от зноя небо. — Градусов тридцать, не меньше.

— Самое то, чтобы на речку! — оживился Юра, прихлёбывая горячий, сладкий чай. — Пап, мам, ну пожалуйста! Пока погода позволяет. В прошлый раз мы ту излучину нашли, где песок как сахар. Глубина там хорошая, я проверил!

Анна переглянулась с Дмитрием. Во взгляде отца промелькнула тень — та самая, вчерашняя, — но он быстро замаскировал её лёгкой улыбкой.

— А что, — протянул он, — хорошая идея. Всё равно к обеду здесь будет как в печке. Искупаемся, а заодно проверим, не разучился ли ты плавать.

— Я?! — возмутился Юра. — Да я лучше тебя кролем иду!

— Ну, это мы ещё посмотрим, — усмехнулся Дмитрий.

Из дома, стуча тростью по половицам, вышел Всеволод Игнатович. Сегодня он выглядел иначе — не вчерашним суровым пророком, вещающим о роковых тайнах, а обычным дачным дедом, в старой соломенной шляпе и просторной ситцевой рубахе навыпуск. Только вот папка, обтянутая кожей, уже не лежала на секретере. Секретер был заперт, и ключ, кажется, висел теперь на шее у деда, спрятанный под воротником.

— На реку собрались? — дед присел на свободный стул, с видимым удовольствием принимая от Анны чашку дымящегося чая. — Правильно. В такую погоду сидеть дома — грех.

— Дедушка, а ты с нами? — спросил Юра.

— Нет, голубчик. Я уже для таких заплывов староват. Но пока вы будете плескаться, я займусь делом не менее важным. Обед надо готовить, а то вернётесь голодные, как волчата, и съедите меня самого.

Юра засмеялся, представляя, как ест дедушку. Анна улыбнулась, но улыбка вышла чуть натянутой.

После завтрака начались сборы — суетливые и радостные. Анна собирала корзину: большое вафельное полотенце, запасную одежду для Юры, бутылку домашнего кваса в стеклянной бутыли, завернутой в мокрую тряпку, чтобы не нагрелась. Дмитрий надувал старую автомобильную камеру, превращённую в импровизированный круг для плавания, и проверял, не спускает ли она.

А Юра тем временем крутился вокруг деда. Всеволод Игнатович вышел во двор, в летнюю кухню, представлявшую собой простой дощатый навес с огромным столом и старым очагом. На столе уже выстроились глиняные плошки, пучки свежей зелени и большой кусок свиной вырезки, накрытый марлей.

— Смотри и учись, Юрка, — важно проговорил дед, закатывая рукава. — Это тебе не просто шашлык. Это — искусство. Маринад по-сочински. Рецепт моего старого друга, армянина из Гагр. Он этим секретом ещё с турецких времён владел.

Юра с любопытством наблюдал за священнодействием. Дед взял большую стеклянную банку и начал колдовать. Сначала он налил туда стакан гранатового сока — густого, тёмно-рубинового, собственноручно выжатого из плодов, что росли в их саду.

— Кислота, видишь? — пояснил он. — Она волокна размягчает. Но одной кислоты мало. Теперь масло.

Он добавил оливкового масла — чуть-чуть, буквально две ложки.

— Масло — оно проводник. Через него в мясо войдут все ароматы.

Дальше в ход пошли специи. Дед не мельчил, не отмерял по граммам — бросал щедро, на глаз. Крупная каменная соль, свежемолотый чёрный перец, сладкая паприка. Затем он взял луковицу, разрезал её на четыре части и вместе с шелухой бросил в банку.

— Шелуха цвет даст, золотистый, — подмигнул он Юре. — Но главный секрет — вот!

И он извлёк откуда-то из-под стола пузатую бутылку с мутноватой жидкостью. Это была чача. Дед плеснул граммов пятьдесят, не больше, и над летней кухней поплыл терпкий, крепкий виноградный дух. Последним штрихом стал пучок свежей кинзы и несколько раздавленных зубчиков чеснока.

— Всё, — Всеволод Игнатович бережно опустил куски мяса в это ароматное месиво и принялся массировать их руками, втирая маринад в каждую прожилку. — Теперь пусть стоит. Через три часа это будет не мясо, а песня. Когда вернётесь с речки, я как раз угли разведу.

Юра сглотнул слюну, уже представляя шипящий, истекающий соком шашлык.

— Здорово! — выдохнул он.

— Ну, всё, пловец, — раздался со двора голос Дмитрия. — Квас взяли, полотенца взяли. По коням!

Дорога к реке шла через старый яблоневый сад, потом спускалась по меловому склону к густым зарослям ракитника. Воздух уже звенел от зноя. Где-то в траве неумолчно трещали цикады.

Юра бежал впереди родителей, размахивая корзинкой, и не знал, не помнил, не догадывался о том, какой разговор остался в библиотеке, запертый вместе с кожаной папкой. Он просто знал, что впереди — искрящаяся на солнце вода, горячий песок и беззаботный день.

Анна шла медленно, опираясь на руку мужа. Она смотрела на спину сына, на его вихрастый затылок и смешные, по-мальчишечьи торчащие лопатки, и думала о том, что «Феникс» — красивое слово. Но она помнила Яну. И знала, что огонь, из которого восстаёт Феникс, сжигает дотла.

— Дима, — тихо сказала она, когда Юра скрылся за поворотом. — Мы справимся?

Дмитрий сжал её ладонь. Ответил не сразу.

— У нас нет выбора, — сказал он наконец. — Мы должны верить, что наш сын — просто мальчик. Хотя бы сегодня. Хотя бы сейчас.

Впереди, из-за деревьев, уже блеснула река, и Юра, добежав до берега, издал восторженный вопль, эхом разлетевшийся над водой.

Война, секретные лаборатории, клиническая смерть и дар, который был страшнее любой мутации, — всё это осталось там, за плотно закрытой дверью кабинета. А здесь был летний день, жара и обещание самого вкусного в мире шашлыка по-сочински. И Юра, конечно же, ничего не помнил.

Но, как течёт песок в песочных часах, время с момента событий пошло вперёд.

Сентябрь 1961 года.

Пять лет пролетели как одно жаркое лето. Юре исполнилось двенадцать, и от того вихрастого мальчишки, что бежал к реке с корзинкой в руках, почти ничего не осталось. Теперь это был угловатый, вытянувшийся подросток с острыми коленками, вечно ободранными локтями и серьёзным не по годам взглядом серых глаз. Семья давно перебралась с дачи обратно в город, в старую профессорскую квартиру с высоченными потолками и бесконечными книжными шкафами. Дед Всеволод Игнатович занимал самую дальнюю комнату, превращённую в подобие лаборатории — с микроскопом, колбами и картами звёздного неба на стенах.

Школа, в которой учился Юра, носила имя какого-то героя Гражданской войны и стояла на перекрёстке двух шумных улиц. Старое кирпичное здание с толстыми стенами и узкими окнами-бойницами, внутри пропахшее казённым мелом и мастикой для полов. Именно здесь, в пионерской комнате, увешанной красными флагами и портретами вождей, решалась судьба Юры.

— Не можем мы его принять, — старшая пионервожатая, грузная женщина с пучком седых волос и усталым лицом, развела руками. Перед ней лежала характеристика на Юру, исписанная мелким, убористым почерком классной руководительницы. — Посмотрите сами, Анна Сергеевна. Успеваемость отличная, тут спору нет. Мальчик способный, даже талантливый. Но...

Она замялась, подбирая слова.

— Что «но»? — голос Анны звучал ровно, но пальцы, сжимавшие ремешок сумки, побелели.

— Он... странный, — выпалила вожатая. — Дети его сторонятся. Учителя жалуются. Нет, он не хулиганит, не грубит. Но с ним неуютно. Говорят, он смотрит так, будто насквозь видит. И эти его припадки...

— Это не припадки, — резко оборвала Анна. — Это последствия тяжёлой болезни в раннем детстве. У нас есть все медицинские справки. Эпилепсией он не страдает, для окружающих не опасен.

— Да я понимаю, понимаю, — закивала вожатая. — Но вы поймите и нас. Пионер — он всем ребятам пример. А Юра ваш... Он на прошлой неделе на уроке биологии сказал учительнице, что у неё stones in gallbladder. Это ведь по-английски, да? Камни в жёлчном пузыре. И ведь прав оказался — через три дня Марью Петровну в больницу увезли. А откуда он знал? А в прошлом месяце подошёл к девятикласснику Сомову и сказал: «Не садись сегодня на мотоцикл». Тот посмеялся, сел — и в тот же вечер в аварию попал. Жив остался, но ногу сломал. Дети теперь его колдуном зовут. Шепчутся за спиной. Какое уж тут пионерское движение...

Анна молчала. В висках стучало. Она вспоминала тот день на реке, пять лет назад. Вспоминала, как Юра, накупавшись до посинения, вдруг замер на песке и сказал, глядя куда-то сквозь отца: «Пап, а почему у тебя в груди светится красная точка? Она раньше меньше была». Дмитрий тогда отшутился, но через два года та самая «красная точка» оказалась опухолью, которую, слава богу, успели вырезать вовремя. И как забыть тот вечер, когда Юра подошёл к деду и тихо спросил: «Дедушка, а кто такая Яна? Она стоит за твоей спиной и плачет. У неё очень длинные мокрые волосы». Всеволод Игнатович тогда посерел лицом и заперся в своей комнате на два дня.

— Я поняла вас, — Анна поднялась со стула. — Всего доброго.

Дома её ждал Дмитрий. Он поставил чайник и молча слушал сбивчивый рассказ жены, нервно постукивая пальцами по столу.

— Отказали, значит, — подытожил он. — Этого следовало ожидать. Пионерская организация — это ведь не только галстук и значок. Это идеология. А наш сын, со своим даром, в их стройные ряды никак не вписывается. Он видит то, чего видеть не положено. Чувствует то, что наука объяснить пока не может. Кому понравится, что рядом ходит ребёнок, который видит твои болезни, твои тайные страхи и, прости господи, твоих мёртвых родственников?