Мое первое преступление

Задержаны два бродяги в отхожих местах набережной Гран-Огюстен.

Составлены протоколы о правонарушениях в отношении трёх учеников-фармацевтов за скандал и насилие над одной незарегистрированной проституткой и двумя публичными женщинами.

В участок доставлена женщина, подобранная в бесчувственно пьяном состоянии на улице Дофин.

Ничего особенного не произошло.

Помощник бригадира

Кренсип.

О встрече Ренге и Шампи в отчёте не было и не могло быть ни слова. Поскольку объяснение незнакомца оба полицейских приняли за истинное, ни тот ни другой не могли усомниться в весьма правдоподобном рассказе запоздавшего путешественника.

ГЛАВА II

Рождественские и новогодние праздники. — Обнаружение человеческих останков.

В префектуре полиции принято по случаю Рождества и наступления нового года разрешать продажу под открытым небом или в будках, устанавливаемых на тротуарах, множества товаров, которые почти исключительно в это время и находят сбыт.

Это временное послабление в пользу нуждающихся мелких торговцев и ремесленников стесняет движение по улицам, но вместе с тем служит источником небольшого заработка для бедных семей и рабочих, оставшихся без работы, которые могут в эти дни продавать изготовленные собственными руками мелкие вещи.

В это время года вопрос о подарках, которые предстоит дарить и получать, становится главным предметом всех разговоров в семьях; это дни радости и счастья для прелестных малышей, которым пока известна лишь заря жизни, вся переливающаяся весёлыми улыбками и приятными мыслями.

Родители на время забывают о тяготах нищеты.

В мыслях каждого отца, в сердце каждой матери загорается надежда.

Повсюду, на улицах, бульварах, перекрёстках, площадях и набережных, вырастают импровизированные лавки, пёстрые от выставленных в них ярких товаров.

Продаётся всё и покупается всё; но главное, что привлекает покупателей, — детские игрушки.

Здесь представлено необычайное множество всяких игрушек, кукол, полишинелей, марионеток, паяцев и прочих клоунов: верное отражение великого маскарада человеческой жизни и современной политики.

Перед этими прилавками, заставленными разнообразными разноцветными предметами, смешиваются все ступени общественной иерархии: рабочий толкается локтем с буржуа, рабочая блуза задевает сюртук, и пролетарии, как и рантье, теснятся, чтобы посмотреть и послушать. Но особенно густо толпятся там, где торговля сопровождается шумной музыкой.

Подобно ребёнку, с которым у него много общего, народ любит шум и гомон.

Барабан, большой барабан, труба и медные духовые инструменты с их разноголосыми звуками были и навсегда останутся его любимыми игрушками.

Когда один год заканчивается, а другой начинается, работа законодательных палат прерывается. Депутаты и сенаторы отправляются на каникулы, совсем как школьники. На парламентском жаргоне этот перерыв называют «перемирием кондитеров».

В эту пору нечто вроде забастовки наступает даже в преступном мире.

Опыт показал, что с приближением праздников Рождества и Нового года посягательства на личность и собственность заметно сокращаются.

Париж тогда необычайно оживлён, даже шумен. Он суетится, ест, пьёт, смеётся, поёт, развлекается и трудится. Для правительства это время спокойствия.

Но деньги, поспешно заработанные множеством мелких промыслов, получивших временное дозволение, быстро расходуются, и затем каждый возвращается к своим обычным занятиям и заботам.

Когда торговля затихает, нищие, бродяги и воры вновь принимаются за свои прежние подвиги.

Во время рождественских и новогодних праздников на некоторое время забылись действия шайки «Взломщиков дверей», многочисленные кражи которой произвели столь сильное впечатление на население. Способ её действий ясно указывал на существование сообщества, пользовавшегося услугами ловких осведомителей и умевшего заметать свои следы, поскольку до сих пор захватить его не удавалось.

Ежедневные донесения, направляемые муниципальной полиции офицерами полиции двадцати округов, упоминали теперь лишь о незначительных кражах, и торговцы, отчасти успокоившись, воспользовались наступлением нового года, чтобы выразить представителям власти своё полное удовлетворение.

Однако это довольство продолжалось недолго. Вскоре газеты сообщили о новых кражах со взломом, совершённых у разных ювелиров.

К тревоге, вызванной возобновлением подвигов знаменитой шайки, присоединилось беспокойство, порождённое мрачными находками, сделанными одновременно в различных частях столицы.

Прежде всего в сточной канаве на улице Жакоб нашли кость, самую длинную из тех, что составляют человеческий скелет, то есть бедренную кость, называемую femur. К этому остатку трупа ещё приставал кусок плоти, удерживавший коленную чашечку, в просторечии именуемую «лопаткой колена».

В последующие дни комиссары полиции кварталов Нотр-Дам, Сен-Жермен-л’Осеруа, Инвалидов, Гренель, Берси, Порт-Сен-Мартен и Пон-де-Фландр один за другим направляли в Морг куски человеческой плоти, выловленные из Сены и канала Сен-Мартен, в частности возле плавучих прачечных.

Эти останки неправильной формы имели по большей части около пятнадцати сантиметров в поперечнике и весили едва ли больше килограмма. Их размягчённое состояние, по-видимому, свидетельствовало о трёхнедельном пребывании в воде.

Только один кусок зеленоватой плоти был найден завёрнутым в обрывок синей бумаги, подобной той, которой маляры пользуются для оклейки внутренних стенок шкафов. Это была смутная зацепка.

Из-за слишком далеко зашедшего разложения невозможно было даже определить, каким орудием производилось расчленение.

Прокуратура начала расследование, и императорский прокурор распорядился произвести тщательные поиски в местах стоянки плавучих прачечных на канале, на участке между мостом предместья Тампль и бойнями Ла-Виллет.

В результате этих поисков среди дохлых собак и кошек, консервных банок из-под сардин и апельсиновых корок были найдены ещё несколько кусков человеческой плоти; однако не обнаружилось ни одной улики, которая помогла бы установить их происхождение.

Собранные в Морге, эти зловещие останки подверглись внимательному осмотру со стороны назначенных для этой цели судебных врачей.

Раскладывая их на секционном столе, чтобы по возможности восстановить тело, эксперты установили, с какой тщательностью были удалены его главные части, которые могли бы помочь установить личность и пол жертвы. Казалось, даже кожа была снята.

Очевидно, расчленение производилось без всякого искусства; тело было искромсано, изрублено и лишено костей без какого-либо метода.

Секретарь Морга обратил внимание судебных врачей на то, что 17 декабря комиссар полиции квартала Сен-Жермен-де-Пре распорядился доставить в это мрачное учреждение человеческое бедро, обёрнутое синим трикотажем с чёрной каймой, которое пробыло в воде лишь несколько дней.

Этот фрагмент, несомненно принадлежавший тому же трупу, присоединили к остальным: это была первая и самая крупная из найденных частей тела.

Несомненно, речь шла о таинственном и ужасном преступлении, но определить его характер было невозможно. Пока можно было заключить лишь то, что тело взрослого человека, возраст и пол которого ещё не были установлены, разорвали на куски и разбросали по центральным и окраинным районам Парижа.

Префектура полиции не оставалась бездеятельной; однако, несмотря на разумные розыски сыскной службы, получить хотя бы малейшие сведения не удавалось.

Хозяин одной плавучей прачечной, чьё судно стояло на набережной Вальми, близ моста на улице Лафайет, дал следующие показания:

«За несколько дней до Рождества, когда он, как обычно, обходил около одиннадцати часов вечера своё плавучее заведение, он заметил на берегу, неподалёку от прачечной, человека небольшого роста, одетого в длинное пальто и высокую цилиндрическую шляпу. Поведение этого человека показалось ему подозрительным, и он подошёл к нему с фонарём в руке, потребовав объяснить, что тот делает здесь в столь поздний час.

«Незнакомец ответил ему:

«Вы ведь видите, что я делаю. Завтра воскресенье, и я готовлюсь к удачной рыбной ловле. Прикармливаю рыбу, добрый человек». И, доставая из плетёной корзины с двумя крышками, поднимавшимися по обе стороны ручки, куски мяса, он бросал их вразброс в канал».

Зная по опыту причуды любителей ловли на поплавок и донную удочку, хозяин прачечной спокойно удалился, полагая, что встретил рыболова, одержимого своим увлечением.

Сопоставив даты, удалось установить, что это происшествие случилось в субботу, 19 декабря, то есть через два дня после обнаружения в Сене, близ моста Сен-Пер, бедра, завёрнутого в синий трикотаж.

Между этими двумя событиями существовала странная связь, но странности рыболовов общеизвестны: вполне могло оказаться, что человек, которого остановил хозяин прачечной, был учеником святого Петра.

При таком положении дел можно было напасть на ложный след.

Некоторые отличные сыщики подобны хорошим охотничьим собакам. Если их пустили по следу зайца, трудно переключить их на лисий след, и нередко дичь, за которой хотели гнаться, оказывается упущенной.

Рыболовы вообще люди спокойные и мирного нрава: они кротки, молчаливы и воюют не с обществом. Не известно ни одного случая, чтобы рыбак, даже из любви к своему искусству, тратил время на расчленение себе подобного, пусть даже более удачливого соперника, чтобы бросить его в качестве приманки, привлечь рыбу и затем подсечь её.

Если тайна рыболовов и не всегда столь же глубока, как вода, в которую погружается конец их лески, предназначенной обмануть пытливый и недоверчивый взгляд карпа и усача, то их история, в главе «Закоренелые», повествует о том, что некоторые любители не останавливаются ни перед какими отвратительными манипуляциями ради успеха чудесной рыбной ловли.

Не столкнулись ли мы, случайно, с подвигами фанатика подобного рода, желающего прославиться, пополнив перечень лучших приманок новым продуктом?..

В жизни возможно всё, и всё случается.

Бывают такие непостижимые отклонения, которые ускользают от человеческого разумения и всегда приводили и будут приводить в отчаяние врачей-психиатров.

За недостатком более подробных сведений допускались любые предположения.

Тем не менее расследование не продвигалось; правосудие вынуждено было держать под пристальным наблюдением дело, получившее название «Зловещие останки», ожидая новых открытий, которые не заставили себя долго ждать.

Это преступление вызвало большой шум.

Газеты поддерживали в читателях напряжённое ожидание сенсационными статьями.

Некоторые газеты, враждебные Империи, отрицая само преступление, устраивали кампанию против правительства.

«Это ложное известие, — говорили они, — которое пустили в обращение, подобно тому как нечистый на руку финансист пускает в ход какое-нибудь предприятие, чтобы отвлечь общественное мнение от политических событий, сгущающихся на и без того уже сером небосклоне».

Другие газеты, принимая во внимание разложение кусков человеческой плоти, утверждали, что это всего лишь анатомические препараты, и в резких выражениях клеймили поведение студентов-медиков, которые, по их словам, развлекались такими зловещими шутками.

Со своей стороны антиклерикальные газеты, помещая умело составленные короткие заметки, намекали, что ключ к тайне следует искать в монастыре.

«Установлено, — писала одна из этих газет, — исчезновение молодой монахини, которое её духовный наставник был особенно заинтересован скрыть. Мы пока не можем назвать имён и ограничимся лишь тем, что скажем: монастырь, в котором разыгралась драма, находится недалеко от Сены, в том месте, где она выходит из Парижа».

Газеты, выдававшие себя за наиболее осведомлённые, действительно верили в существование преступления, но заранее предсказывали, что полиция, по своему похвальному обыкновению, окажется не в состоянии схватить виновных.

Дело о «Зловещих останках» стало главным вопросом дня. Говорили только о нём, и говорили повсюду.

Для ораторов публичных собраний, как и для газет передового лагеря, это был повод критиковать имперскую политику.

В зале Мольера на улице Сен-Мартен один из этих неистовых крикунов, сопровождая свои слова мелодраматическими жестами и нелепо подражая актёру Меленгу в «Нельской башне», с негодованием восклицал:

«Да, граждане!.. Сена и канал Сен-Мартен несут обломки трупов, а тюрьмы переполнены нашими мучениками!.. Полиция тратит своё время и деньги налогоплательщиков, наши деньги, граждане, на то, чтобы заключать в тюрьмы защитников демократии! — Вставайте, граждане!.. Пора покончить с этим гнусным правительством!»

«Да! Да! Покончим с ним! — хором отвечали собравшиеся, неистово аплодируя; — пора действовать и свергнуть тирана... Вперёд!..»

И они шли, словно статисты... в соседние кабачки, где и заканчивали вечер.

Студенты, на которых пали подозрения, заявили протест. Они доказали, что если ради учёбы иногда и удавалось вынести под одеждой руку, кисть или ступню для тайных анатомических занятий, то служителям анатомических залов было практически невозможно продавать и доставлять на дом целые и даже расчленённые трупы, поступавшие из Училища или больниц.

Происшествия, которым прежде в газетах отводилось лишь скромное место, начинали приобретать всё большее значение.

Раньше в информационном отделе обычно помещали только сообщения литературного, научного или экономического характера и упоминали лишь людей, причастных к действительно значительным событиям.

Как далеко мы ушли с тех пор!

Сегодня газетная хроника происшествий занимает большое место в ежедневных изданиях.

Сначала драматизированная, затем перешедшая в хронику, она вскоре придёт к «диалогу», своему последнему воплощению.

Такова потребность нашей эпохи.

Она любит болезненные волнения... Ей нужно какое-то грязное и кровавое опьянение.

ГЛАВА III

Колодец на улице Пренсес. — Две человеческие ноги.

+. B. +... ??

Протокол.

ГОРОД ПАРИЖ

ПРЕФЕКТУРА ПОЛИЦИИ

1-е ОТДЕЛЕНИЕ. 1-е БЮРО

ПОЛИЦЕЙСКИЙ КОМИССАРИАТ КВАРТАЛА ОДЕОН

VI ОКРУГ

Предположение о преступлении.

Две человеческие ноги, найденные в колодце на улице Пренсес.

Прилагается судебно-медицинское заключение.

В тысяча восемьсот шестьдесят девятом году, во вторник, двадцать шестого января, в пять часов вечера, перед нами, Масе (Гюставом), комиссаром полиции города Парижа, особо ведающим кварталом Одеон, должностным лицом судебной полиции, помощником господина императорского прокурора, предстал городовой Ренге (сорока лет), состоящий в бригаде A шестого округа, квартала Монне, поста на улице Кристин, избравший своим служебным адресом Префектуру полиции, и сделал нам следующее заявление:

«Я только что закончил свой служебный обход, начавшийся в два часа пополудни… Я собирался вернуться к себе на улицу Монфокон, когда, проходя по улице Пренсес, встретил господина Лампона, давно содержащего здесь заведение для посетителей; он сообщил мне, что извлёк из колодца во дворе дома, в котором живёт и ведёт своё дело, человеческую ногу, уже подвергшуюся разложению. Лампон — мой друг, и я попросил его не рассказывать о находке до тех пор, пока о ней не будут извещены власти. Он обещал мне это; к тому же ему самому невыгодно разглашать обстоятельства дела, поскольку водой из этого колодца он пользуется для своего заведения. Вода, обычно чистая и прозрачная, испортилась. Это озадачило Лампона; он заговорил об этом с женщиной, присматривающей за домом, — несколько помешанной особой, которую за любовь к кошкам зовут матушкой Мишель; но бедная женщина, огорчённая исчезновением любимого кота, отвечала ему только бессвязными причитаниями. Лампон сам объяснит вам, как он вытащил эту ногу из колодца. Я очень хотел бы быть в вашем распоряжении для продолжения этого расследования, если вы сочтёте нужным. Я давно живу по соседству и знаю всех обитателей улицы Пренсес».

Особым письмом мы просим начальника полиции округа разрешить городовому Ренге и одному из его товарищей, одетому в штатское платье, помогать нам в действиях и расследованиях, которые могут оказаться необходимыми.

Затем в сопровождении нашего секретаря, господина Леруа, мы отправляемся в дом на улице Пренсес, о котором говорил Ренге. Войдя в заведение, где в этот час нет посетителей, мы встречаем господина Лампона, который проводит нас в одну из комнат своего жилища, чтобы вдали от любопытных глаз дать все необходимые объяснения относительно только что сделанной им находки. На наши вопросы он отвечает, что зовут его Лампон (Альфред), что ему тридцать пять лет и что он содержит заведение, где подают еду. Затем он добавляет:

«Уже около двух недель я замечаю, что, когда из колодца, которым пользуются жильцы дома и я сам, поднимают ведро, вода с него брызжет и капает обратно вниз, причём падающие на дно колодца капли производят странный звук. Я велел химику исследовать воду из этого колодца, и он признал её свежей, чистой и столь же здоровой, как дождевая вода. Её превосходное качество делало её пригодной для всех домашних надобностей. Однако с некоторых пор я замечал, что вода, прежде пригодная для питья и приятная на вкус, с каждым днём становилась всё вреднее и отвратительнее. Желая узнать причину этой перемены, я дождался ухода последнего посетителя, обедавшего у меня сегодня утром, и спустился в свой погреб, где есть отверстие, позволяющее заглянуть в довольно глубокий колодец. Я зажёг свечу и на верёвке опустил её к поверхности воды; там я увидел нечто блестящее, как будто плававшее на воде. Железным крюком, похожим на большой рыболовный крючок с несколькими зазубринами, мне удалось подцепить свёрток, но три раза он срывался с крюка, тяжело падал на дно колодца и снова всплывал на поверхность. Наконец, с четвёртой попытки мне удалось прочно захватить его крюком и поместить в свой погреб. Это был свёрток, завёрнутый в несколько кусков ткани.

«Как только я захотел проверить его содержимое, вокруг меня распространился неприятный запах.

«Моё удивление было равно моему ужасу, когда я обнажил человеческую ногу. Я тотчас бросил её вместе с обёртками в пустой ящик, оказавшийся под рукой.

«Я не сумел бы описать вам различных ощущений, которые испытал в эту минуту. Я не считаю себя трусливее других, опасность никогда меня не пугала; но в тишине этого погреба, среди отблесков света, бросаемого моей свечой на старые чёрные стены, покрытые паутиной, мне на мгновение почудилось, будто вокруг меня движутся фантастические тени. Пот выступил у меня на лбу, и дрожь пробежала по всему телу. Я покинул погреб с быстротой преступника, удаляющегося с места своего преступления, позаботившись закрыть за собой дверь; я боялся, как бы эта человеческая нога не захотела последовать за мной. Я через несколько ступеней взбежал по тёмной и сырой лестнице и остановился в маленьком дворе, который вы здесь видите. Лишь тогда я перевёл дух.

«Мне кажется, что если бы меня увидели, когда я обследовал колодец, и застали в тот миг, когда я разворачивал этот зловещий свёрток при свете свечного пламени, меня могли бы обвинить и даже арестовать. Я не смог бы произнести в своё оправдание ни слова.

«И поверите ли, я по-настоящему успокоился только с вашим приходом.

«Я одевался, чтобы отправиться известить вас, когда мой друг Ренге прошёл мимо моей двери; я попросил его сообщить вам о моей страшной находке.

«Теперь вам, господин комиссар, надлежит продолжить поиски в этом проклятом колодце, который, боюсь, ещё не сказал своего последнего слова.

«Владелец дома — мой товарищ детства; он живёт в провинции, а я забочусь о его интересах.

«Дом находится на попечении старой девицы, слегка туговатой на ухо, чьи умственные способности сильно ослабели. Мы с владельцем держим её только из сострадания, дожидаясь случая устроить её в какое-нибудь благотворительное заведение.

«Вот уже почти полвека она живёт в этом доме; она привязалась к нему, как плющ к скале, в надежде здесь и умереть. Говорят, прежде она была очень умна; временами у неё бывают минуты полной ясности ума, но они настолько редки и коротки, что едва ли можно рассчитывать получить от неё какие-либо сведения.

«Её зовут Модест Ксору, и родом она из Шампани. Я слышал, что она никогда не хотела выходить замуж. В молодости она была белошвейкой; ей пришлось отказаться от всякой швейной работы вследствие ухудшения зрения.

«Около десяти лет она исполняет, как умеет, и скорее плохо, чем хорошо, обязанности консьержки. Несмотря на её безбрачие, её прозвали матушкой Мишель по причине преклонного возраста — ей семьдесят лет — и её особенно сильной привязанности к животным, прежде всего к кошкам, занимающим первое место в её чувствах. У неё всегда есть две или три кошки.

«Вчера я заговорил с ней о воде в колодце, которая так быстро испортилась; она ответила мне довольно нелюбезно: «Это Блан-Блан, мой чёрный кот, пропал... Бедный Блан-Блан!.. Эта негодница-девчонка, верно, утопила его».

«Мне не удалось узнать, кого она имела в виду, поскольку в доме нет никаких девушек.

«Блан-Блан был прекрасным чёрным ангорским котом, в котором она души не чаяла. Животное исчезло. Я подумал, что оно могло упасть в колодец или что кто-нибудь по злости бросил его туда и что именно оно стало причиной порчи воды.

«Прошлой ночью я размышлял о способах предпринять поиски, результат которых вам известен.

«Жильцов в доме десять, и все они люди мирные; матушка Мишель знает и старых, и новых жильцов. Если никто из них прямо или косвенно не замешан в этом мрачном деле, несомненно, что лицо, проникшее в дом, чтобы бросить на дно колодца найденную мною ногу, знало о существовании колодца и о том, как подойти к нему ночью, никого не встревожив.

«Входная дверь дома постоянно заперта; постороннему, желающему войти, приходится звонить, после чего консьержка дёргает шнур.

«Для жильцов же в деревянной обшивке створки двери спрятан железный засов, который достаточно нажать, чтобы освободить пружину, приводящую в действие дверной язычок. Это удобно как жильцам дома, так и консьержке, сон которой не приходится тревожить.

«Секрет очень прост; однако его ещё нужно знать».

Закончив своё заявление, Лампон направляется к входной двери дома.

Две главные створки этой двери, прежде служившей воротами для экипажей, давно уже закрыты наглухо; небольшая дверь, устроенная в правой створке, служит проходом жильцам и другим лицам, приходящим в дом.

Лампон несколько раз показывает действие тайного устройства, открывающего дверь, и одновременно указывает шнур, соединённый со звонком в каморке консьержки; затем он ведёт нас по коридору, выходящему в маленький квадратный двор. Войдя в этот двор, он указывает на колодец.

Настоящий старинный колодец, которому больше ста лет, хорошо сохранившийся. Над землёй возвышается обод, высеченный из цельного каменного блока и примыкающий к стене соседнего здания.

Диаметр его отверстия составляет один метр девятнадцать сантиметров; глубина — около двадцати метров. Блок, посредством которого поднимают единственное ведро для черпания воды, подвешен к железному кронштейну, вделанному в стену.

Открыв дверь, мы видим лестницу, ведущую в погреба. Мы спускаемся по этой труднопроходимой лестнице.

Лампон с переносной лампой в руке останавливается перед дверью своего погреба, самого просторного в доме, по его словам.

Дверь закрыта, но ключ находится в замке.

Мы входим внутрь и при свете лампы Лампона и зажжённой свечи, которую несёт наш секретарь, убеждаемся, что погреб заполнен пустыми и полными бочками, бутылками и ящиками. Часть свода покрыта длинными и густыми паутинными сетями.

Чувствуется очень сильный трупный запах.

Лампон указывает на стоящий на земле ящик и говорит: «Нога там!»

На крышке ящика чёрными чернилами большими прописными буквами напечатаны слова: «Валенсийские апельсины».

Сняв крышку, мы видим на дне ящика бесформенную массу, состоящую из обрывков бечёвки, лоскутов ткани и куска человеческой плоти, источающего гнилостные испарения.

Приглядевшись внимательнее, мы замечаем человеческую ногу, кожа которой отделяется от большой берцовой кости, словно кора старой яблони.

Лампон рассказывает, что, вытащив из колодца свёрток, в котором, как он полагал, находился кот консьержки, он ограничился тем, что, не желая «совать руки в эту стряпню» (sic), разрезал своим ножом во всех направлениях обёртку, уже сильно повреждённую крюком, которым он пользовался. Поэтому он не может точно описать способ, каким был закрыт свёрток в момент извлечения.

Через оконце, соединяющее погреб с внутренней частью колодца, мы исследуем его, освещая фонарём, опущенным почти до поверхности воды.