Месопотамия

Кузины провели две ночи в Pera Palace Hotel в Константинополе, затем добрались до Тифлиса, а после – до Баку, где их ждал русский пароход. Первой же ночью, пока Флоренс осваивалась в каюте, Гертруда поднялась на палубу. Нос корабля разрезал темные воды Каспия, а с неба лился яркий, как от театрального софита, свет луны. Соленый морской ветер трепал одежду Гертруды и чуть не сорвал с нее шляпку. Она зажгла сигарету. Молодым женщинам не подобало курить на людях, но палуба была совершенно пуста.

Гертруду охватила эйфория, как после пары бокалов шампанского. Она думала о том, что ей сказал отец во время одной из прогулок по пляжу на севере Англии: «Бывают моменты, когда чувствуешь, что жизнь вот-вот пойдет по новому пути. Никто не знает, почему и когда так происходит – это просто чувствуешь, и все. Словно туман рассеивается, и ясно видишь нужную тебе дорогу. Это поворотные моменты, Гертруда, они очень редки, их нельзя упускать».

Тогда ей было двенадцать лет. С тех пор Гертруда с нетерпением ждала этого момента, не понимая толком, каким будет подобное прозрение. Этой ночью она смотрела с палубы корабля на море и небо, по которым были рассыпаны мириады звезд, и долгожданное озарение наконец пришло. Брызги, шум мотора, белый пенный шлейф, что тянулся за кораблем. Движение, свобода, приключения, жизнь. Ее жизнь. Гертруда объедет весь мир, она будет путешествовать. Пульс участился, с головы до пят пробежала дрожь, и, наконец, по телу словно прокатился сильнейший электрический разряд. Она победно воздела руки к небу.

Какой-то мужчина с длинными бакенбардами поднялся на палубу и, жадно отхлебывая из серебристой фляги, наблюдал за Гертрудой. Одинокая экзальтированная женщина, курящая при свете луны… Незнакомец подошел к Гертруде и на французском предложил отхлебнуть из его фляги. Она развернулась и со всех ног умчалась в свою каюту.

* * *

Радостные дни словно сливались в одно долгое беззаботное воскресенье. Проснувшись ранним утром, Гертруда залпом выпивала кружку взбитого молока и сбегала по винтовой лестнице вниз, где ее уже ждал дядя и другие сотрудники посольства, и отправлялась с ними на конную прогулку по уже залитым солнцем равнинам или по тропам на склонах горного хребта Эльбурс к северо-востоку от Тегерана. По возвращении она забиралась в теплую ванну, добавив в нее розовой воды. Иногда, пока вода еще струилась по ее телу, Гертруда стояла перед зеркалом в ванной и недовольно оглядывала свои рыжие волосы, белоснежные плечи и пухловатые губы, которые несправедливо считала простоватыми. Что уж говорить о полноватых руках, мальчишеской груди и крепких бедрах – ну куда это годится?.. После ванны Гертруда шла в сад – завтракать с кузиной Флоренс и тетушкой Мэри бриошами с джемом. К десяти часам приходил преподаватель персидского языка – пожилой бородач, «отличный, хотя его французский и оставляет желать лучшего». После завтрака Гертруда устраивалась в гамаке со словарем и, смакуя шоколад, разбирала стихи Хафиза[9]. Приближался пятый час: Гертруда поднималась в свою комнату, чтобы облачиться в чайное платье для традиционного five o’clock с членами дипмиссии. Собравшиеся лакомились закусками, играли на газоне в крикет и пикет или, когда было слишком жарко, коротали вечера за игрой в бридж на веранде. Словом, привыкшие к праздности люди как могли убивали время.

Вечером развлечения продолжались. Мужчины во фраках сопровождали дам в нарядных платьях с турнюрами, изготовленными лучшими парижскими модными домами. Гертруда, ее кузина и тетушка садились в коляску и отправлялись, к примеру, на прием, устроенный русским директором Имперского банка Персии[10], потом на ужин при свечах у благородного шаха из династии Каджаров, во дворце, украшенном цветочными орнаментами и драгоценными камнями. В узком платье фисташкового цвета с высоким воротником и расшитым жемчугом лифом Гертруда порхала по залам в компании своих кузины и тетушки. Они вальсировали под огромными люстрами и останавливались то у одного стола, то у другого. Гертруда с удивительной легкостью переходила с английского языка на французский, с французского на немецкий, а с немецкого на персидский. Втроем они восхищались персиянками в украшениях, мехах и ярких нарядах. «Они прекрасны, как Мадонны Рафаэля», – написала Гертруда отцу. В письмах она делилась с родителями восхищением:

Персия – это рай, мой Эдемский сад. How lovely it is all…[11] Как огромен мир, как он велик и прекрасен.

Среди дипломатов, составляющих компанию Флоренс и Гертруде, был секретарь посольства Генри Кадоган. Расторопный и пунктуальный, этот тридцатитрехлетний холостяк всегда находился там, где мог пригодиться этим двум дамам. Кадоган был предельно внимателен ко всем пожеланиям мисс Белл, которая, как и он, интересовалась культурой Персии. К моменту знакомства с ней Кадоган успел провести в Тегеране два года, так что уже хорошо знал этот город и страну. Он прочел множество книг и успел попутешествовать, а его мелодичный персидский весьма впечатлил Гертруду. Кадоган помог ей найти преподавателя фарси и с удовольствием показывал кузинам красоты столицы.

В компании этого худощавого разговорчивого человека девушки бродили по базару, останавливались у лавок, чтобы вдохнуть аромат шафрана и кардамона, которые он им протягивал на ладони, и наслаждались вкусом самаркандских персиков, таявших во рту. Кадоган обучал их искусству торговаться с продавцами специй и художниками-миниатюристами. Гертруда была на седьмом небе. «С мистером Кадоганом все вокруг предстает таким интересным! Он мне очень нравится», – написала она родителям.

Несколько дней спустя мисс Белл и Кадоган впервые гуляли вдвоем рядом с дворцом роз, знаменитым Голестаном. Флоренс почувствовала слабость из-за жары и решила вернуться. Гертруде, которая настояла, чтобы он называл ее по имени, Кадоган показал пушку, стоявшую в центре площади:

– Почти столетие назад один тщеславный и своенравный шах…

– Вы допустили плеоназм, господин Кадоган, ведь речь идет об абсолютном монархе! – заметила с улыбкой Гертруда.

– Так вот, этот шах носил красные одеяния и рубиновую корону, и как-то он захотел, чтобы у Персии на вооружении были новейшие пушки, чтобы русские испугались и передумали нападать на его земли. Шах доверил изготовление первого образца кузнецу из Исфахана и пригласил представителей могучих держав посмотреть на испытание этого оружия перед его дворцом. Раздавалась барабанная дробь, звучали трубы, последовала долгая вступительная речь. Орудие было заряжено, и величественным жестом шах поджег фитиль. И вот, Гертруда, вы никогда не догадаетесь, что произошло потом. Внутренности пушки принялись бурчать, как будто у нее были газы, и вся площадь заходила ходуном, словно началось землетрясение. Вместо того чтобы улететь в пустыню, снаряд взорвался в дуле пушки! Его Величество и знатные гости зашлись кашлем, их парадную форму покрыл слой жирной сажи, а облако дыма вокруг было таким темным, что ошеломленный монарх решил, будто на землю обрушилось небо. С тех самых пор эта пушка стоит здесь.

Гертруда от души рассмеялась и предложила господину Кадогану выпить на базаре чая. Он с радостью согласился: ему был знаком один торговец, что заваривает чай по-русски и подает его со сладостями.

* * *

Дяде Гертруды, сэру Фрэнку, было поручено усилить влияние Великобритании в этом опереточном царстве: Персия открывала в Индию путь куда более доступный, чем дорога через вершины Гиндукуша или Афганистан. А это было немаловажно, ведь Индия представляла собой центр огромной торговой зоны, протянувшейся от Китая до Восточной Африки. Из бомбейского порта Лондон простирал свое влияние на южные моря и планировал новые завоевания; кули требовались для работы на золотых приисках Южной Африки и плантациях Восточной Африки, странах Карибского бассейна и на Фиджи. Индия была необходима империи, поэтому Лондон защищал индийские тылы, выторговывая баснословные уступки, и следил за тем, чтобы ограничить экспансию России на север Персии и в Центральную Азию. Большая игра[12] была в самом разгаре.

От сэра Фрэнка не укрылось, как Гертруда увлеклась этой игрой. Выпускница Оксфорда взахлеб читала рубрику «Новости империи» в Times и, приходя к нему в кабинет, задавала дельные вопросы. Гертруду не сбивали с толку роскошь при дворе шаха и пышные приемы в саду. Она понимала, что настоящие интриги плетутся за кулисами: Персия – «фигура на шахматной доске, на которой разыгрывается одна из партий за мировое господство». За неимением пути в Европу русские в начале века устремились в Азию. Они откусывали новые территории с пугающей скоростью, а после завоевания Кавказа и степей Туркестана они оказались всего в нескольких днях ходьбы до границ Индии. Опасаясь их наступления, британо-индийские войска дважды вторгались в Афганистан. «В Европе мы были приживальщики и рабы, а в Азию явимся господами», – написал Достоевский в «Дневнике писателя». Британцы были убеждены: русские хотят завладеть всем континентом. И теперь они заглядывались на Персию, которую с радостью сделали бы своим протекторатом. «На северо-востоке они вербуют шпионов, которые докладывают им о наших позициях в Афганистане», – объяснил Гертруде сэр Фрэнк. По ее просьбе он развернул карту и показал ей город Мешхед, поставив условие: Гертруда забудет об их разговоре, как только покинет его кабинет. Русские накачивают этот регион оружием, а их агенты стравливают местных друг с другом. Сэр Фрэнк предупредил Гертруду: многие из русских инженеров, топографов и торговцев, которых она видит в Тегеране, работают на царскую разведку. Гертруда очень заинтересовалась, ей не терпелось узнать об этом как можно больше. Дядя согласился иногда брать ее с собой на встречи с персидской знатью и иностранными агентами.

Однажды вечером сэр Фрэнк добавил постскриптум к телеграмме, которую он подавал в Форин-офис: «Прошу вас обратить внимание, что моя племянница, мисс Гертруда Белл, могла бы отлично послужить короне. Я наблюдал за ее действиями в самых разных ситуациях. Внимательная к деталям, она владеет многими языками и умеет побуждать к разговору самых разных людей. К тому же веселая молодая женщина из высшего общества не возбуждает у собеседников никаких подозрений. Когда этого требуют обстоятельства, она умеет держать язык за зубами. Не теряйте ее из виду».

3

Басра, конец марта 1916 года

Гертруда сидела в тени портового управления – здания из выгоревшего на солнце желтого кирпича – и ждала приезда коллеги из Арабского бюро. Время от времени она поглядывала на часы «картье» с драгоценными камнями, которые отец подарил ей на тридцатилетие. Вдруг громкий гудок поднял в воздух испуганных чаек – появился пароход. На палубе стоял молодой человек и явно кого-то высматривал. Заметив наконец стройный силуэт Гертруды, он радостно замахал рукой и приподнял свою лейтенантскую фуражку. Густая светлая шевелюра сияла в свете полуденного солнца. Зажав в руках закрытый на замок чемоданчик, молодой человек спрыгнул на землю и, просияв, вразвалочку направился к Гертруде. «Он больше раскачивается, чем ходит», – всегда думала она. Этому голубоглазому парню в бермудах и мокрой от пота рубашке на вид было шестнадцать, максимум семнадцать лет. А между тем в августе ему должно исполниться уже двадцать восемь.

– Герти! – воскликнул он. – Мой дорогой малыш! – Томас Эдвард Лоуренс заключил Гертруду Белл в объятия.

Друзья отправились в беленный известью домик, окруженный садом, где цвели несколько побегов кукурузы и гранатовое дерево. Неподалеку раскинулась большая пальмовая роща, через которую лежал путь Гертруды на работу. Она въехала в этот дом несколько дней назад. Мисс Белл поинтересовалась, чем сейчас занимается Лоуренс. Он ответил, что помогает командованию совершенствовать воздушное наблюдение. Гертруда с улыбкой протянула ему стакан молока и сэндвичи с огурцом. Она не знала, что Лоуренс разбирается в этом деле: не далее как три месяца назад в Каире Гертруда упрекала его за слишком вольный подход к составлению карт – он тогда составлял отчеты о железнодорожных путях и рельефе Палестины и подсчитывал, охваченный нетерпением, сколько верблюдов и лошадей есть в распоряжении командования на случай наступления на Синай. На вопрос Гертруды, что же он делает в Месопотамии, Лоуренс ответил:

– Хочу договориться с турками о снятии осады с Эль-Кута, – и кивнул на лежащий у его ног чемоданчик.

Десятого марта турки под командованием прусского генерал-фельдмаршала барона Вильгельма Леопольда Кольмара фон дер Гольца предложили британо-индийским войскам капитулировать. Главный штаб отказался: сезон дождей подходил к концу, скоро должен был вернуться зной, и британцы получили бы преимущество. Отправленный им в подкрепление военный корпус «Тигрис» прорвал бы осаду города, потом из Персии подоспели бы русские и напали бы на Багдад, что вынудило бы турок отвести часть своих батальонов. Казалось, ничего не было потеряно, тем более что британо-индийские стратеги начали операцию, которая помогла бы осажденным выстоять. Планировалось вооружить пароход и с тоннами провианта на борту отправить вверх по Тигру, чтобы ночью он прорвал турецкую оборону и снабдил бы шестую дивизию сгущенным молоком, кексами и тушеной говядиной. Предполагалось, что застигнутые врасплох турки не окажут сопротивления и не станут препятствием на пути. Никто в Басре не предположил, что турки могут заминировать реку и растянуть под водой стальные тросы.

Лондон скептически отнесся к этой задумке. Военный министр Великобритании, знаменитый лорд Китченер, подготовил свой план на случай, если попытка с пароходом окажется провальной. Герой бурской войны, чей офицерский китель, весь в наградах, звенел при каждом движении, сомневался, что знает жителей Востока как облупленных. Успев посидеть в кресле генерал-губернатора Судана, а затем и генерального консула в Египте, Китченер был уверен, что ни один здравомыслящий магометанин не устоит перед приношением – бакшишем. Фельдмаршал Китченер предлагал выплатить миллион фунтов стерлингов турецким подчиненным прусского командующего, если они позволят британо-индийцам сбежать. Чтобы провести эту операцию, Арабское бюро порекомендовало направить в Месопотамию холеного надоедливого хлыща, которому никак не сиделось на месте, – лейтенанта Томаса Эдварда Лоуренса. Именно он должен был доставить туркам деньги.

– Вот так, Герти, теперь вы все знаете.

* * *

Гертруда познакомилась с Лоуренсом пять лет назад, весной 1911 года. После долгого пребывания в Месопотамии она поехала в Дамаск и по дороге завернула в Каркемиш – древнюю хеттскую столицу, на протяжении тысячелетий погребенную под песками, где велись раскопки, руководил которыми один ее хороший друг. В тот раз он был в отъезде, и Гертруда застала только двух его помощников. Один из них, худой, невысокий и светловолосый, как викинг, особенно привлек ее внимание. Парень был одет в бабуши, фланелевые футбольные шорты, розовую рубашку и блейзер с эмблемой колледжа Оксфорда в тон доходящих до колен носков. На талии у него красовался широкий арабский пояс, а взгляд светлых глаз молодого человека был столь же дерзким, сколь и очаровательным. Этот специалист по средневековой керамике – именно так он представился Гертруде – казался одновременно сильным и хрупким, и это странное сочетание отражалось в его лице: почти женственная мягкость взгляда соседствовала с мятежным упрямством подбородка.

Лоуренс и его коллега были очень рады встретиться с настоящим археологом – автором их настольных книг о Сирии – и оказали мисс Белл теплый прием. Они отвели ее на место раскопок старой крепости, разрушенной царем Навуходоносором. Уже был виден фундамент дворца, покрытый барельефами с изображениями крылатых чудищ и демонов, торжественных шествий жрецов с кудрявыми бородами и жриц, несущих пшеничные колосья и корзины с фруктами, газелей и охоты на львов. Вдоль стен сновали ящерицы. Это место было очаровательно. Евфрат, полноводный из-за тающих снегов с Таврских и Кавказских гор, золотясь отблесками солнца, пересекал холмистую долину, тут и там среди фруктовых деревьев в белом цвету лежали валуны. Между камней алели анемоны, а над долиной простиралось неописуемой красоты небо. Вдруг среди этого великолепия взвились облака крутящейся пыли, и молодые археологи пригласили Гертруду в укрытие – здание бывшего склада лакрицы, служившее им домом. Его крыша протекала, зато толстые курдские ковры и изразцы кобальтового синего и серо-зеленого цветов придавали этому укрытию восточный шарм. Внутри их ждал Ахмед, молодой крепкий погонщик ослов. Лоуренс по-дружески называл его Дахумом и обращался к нему на его родном диалекте. Во дворе импровизированного жилища был привязан детеныш леопарда.

Гертруда изучила оттиски, записи, эскизы и восстановленные молодыми людьми керамические сосуды. Она возвращалась из Ашшура, бывшей столицы Ассирии, раскопками которой занимались члены Немецкого восточного общества. Впечатленная научным подходом немцев, Гертруда, не церемонясь, заявила молодым археологам, что проделанная ими работа недостаточно обстоятельна, а проведенный анализ существенно уступает тому, что произвели их немецкие коллеги. Однако, несмотря на критику Гертруды, вечером ей устроили настоящий пир. Дахум на корнях оливковых деревьев пожарил бараньи отбивные, все ели их, вложив в лепешки зерна кунжута и кумина. Потом молодой араб подал чай, а к нему – очищенные от иголок и кожуры плоды опунции, абрикосовую пастилу и фисташковый рахат-лукум. Гертруда была в полном восторге от угощения. После ужина Лоуренс принялся набивать трубку, Гертруда закурила египетскую сигарету. До рассвета они проговорили о шумерах, римлянах, византийцах и крестовых походах, об архитектуре, истории и поэзии. И о французах, которых оба терпеть не могли. Как-то Лоуренс на велосипеде путешествовал по Франции – осматривал места, связанные с жизнью Ричарда Львиное Сердце. Замки его очаровали, а вот французы запомнились ему как лавочники, юристы и приземленные мелкие буржуа. Гертруда считала их развратными наглецами, неспроста ведь отъявленные негодяи британского королевства – разоренные аристократы, мошенники, двоеженцы и распутники, например Оскар Уайльд, – устремлялись во Францию, где могли оставаться верными своему возмутительному образу жизни. Французы дурно ведут себя за столом, заключают брачные союзы по расчету, а не по любви и позволяют себе смеяться над стыдливыми и романтичными британками, противопоставляя им эмансипированных француженок. Как-то Гертруда проездом была в Париже и в ожидании поезда на Северном вокзале прочла в Figaro, что существует три рода существ: мужчина, женщина и англичанка, у которой «обе руки левые». Гертруда и Лоуренс разделяли точку зрения Бёрка[13] на революцию 1789 года – ужасное событие, разрушившее порядок и традиции. Как истинные британцы, они восхваляли преемственность, свободу и благородные ценности.

Лоуренс кутался в объемное пальто из верблюжьей шерсти работы багдадских мастеров – как он мягко пояснил, скрестив руки на груди, «точно такие же, как носили шейхи Верхней Месопотамии». Гертруде запомнилась манера Лоуренса говорить короткими фразами. Ее поразила его удивительная память – молодой человек наизусть цитировал длинные отрывки из Travels in Arabia Deserta, «Путешествия по Аравийской пустыне» пера британского поэта Чарльза Монтегю Даути, библии британских путешественников по Ближнему Востоку. В своем издании «Путешествия» мисс Белл сделала множество пометок – она всегда брала его с собой в поездки по этим местам. «Невозможно остаться прежним, повидав эти пальмы и палатки из козьей шерсти…» Рассказ Даути о пустыне еще в юности зажег воображение Лоуренса. С тех пор ему непреодолимо хотелось отправиться на встречи с бедуинскими племенами и однажды написать такую же красивую книгу. Молодой человек мечтал бросить вызов Аравийской пустыне, пройти это величайшее испытание, закалив характер и мужество. У Гертруды были те же амбиции.

В ту первую после их знакомства ночь Лоуренс проникся к Гертруде симпатией, хотя не нашел ее красивой. «Хороша разве что под вуалью», – написал он матери вскоре после их встречи. К тому же он испытывал нелюбовь к авторам-женщинам: «Всех писательниц можно было бы спокойно задушить еще в колыбели, для английской литературы это не стало бы потерей». Но Гертруда успела пересечь пустыню и знала арабов, поэтому заслуживала уважения. Неуживчивый денди и одинокая путешественница оказались похожи. Археология позволяла им дистанцироваться от реальности, сбегая в фантастическое прошлое, Страну Чудес, о которой рассказывали мифы и древние тексты. Они любили литературу: Мередита, Гомера и Шекспира, и оба изучали историю в Оксфорде.

Когда Гертруда и Лоуренс возвращались в Англию, близкие слушали их рассказы с интересом, однако не могли взять в толк, что привлекательного в столь дальних путешествиях. Ведь ни слова, ни жесты не могли вместить восторга от красоты дорог и великолепия видов пустыни, опьянения и восхищения, которые всем своим существом чувствовали Гертруда и Лоуренс, когда, ошеломленные жаром и светом, стояли перед крепостью Нимрода, набатейскими дворцами и руинами Библа, когда смотрели на холмы Галилеи и гору Хермон или наблюдали за одетыми в красное и синее поденщиками, которые молотили зерно и собирали урожай табака и оливок вдоль дорог между Дамаском и Иерусалимом. Лоуренс рассказывал о лунных ночах, проведенных среди руин франкских замков, где Танкред[14] и Боэмунд[15] спали в полумраке среди дурманящего аромата кедров, сосен и тутовых деревьев; о том, как он купался обнаженным в реках, несущих свои воды среди олеандров; как плавал на лодке по Евфрату под бескрайним небом; как, словно один из первых учеников Христа, принимал, сидя на корточках на постели из сухой соломы или просто на земляном полу, скромную пищу от крестьян, будто сошедших со старых картин. Перед трапезой их полные жены с татуированными предплечьями мыли ему руки, поливая воду из терракотового кувшина. Вокруг же тем временем вертелись дети и животные. Чужеземца встречали по-братски, со священным гостеприимством. Гертруда и Лоуренс ценили щедрость этих людей, которых еще не испортила цивилизация.

Было у них и еще кое-что общее, о чем оба быстро догадались, но в ту ночь промолчали: и Лоуренс, и Гертруда работали на службу разведки. Завербовал их, кстати, один и тот же человек, брат близкой подруги мисс Белл по университету – лысеющий руководитель раскопок Каркемиша, давний хранитель музея Эшмола[16]. Его впечатлило, насколько Лоуренс методично классифицировал собранные в окрестностях Оксфорда осколки керамики, и он принял молодого человека под свое крыло. Когда тот вернулся из своей первой поездки в Сирию, археолог, изучив сделанные им записи и фотографии, поверил, что он способен идти пешком по тринадцать часов кряду и смешиваться с местными, как герой романа Киплинга Ким. Именно у него Лоуренс научился быть хорошим разведчиком: маскироваться, перенимать обычаи местных и говорить на их языке.

* * *

Порой Лоуренс, не объясняя причин, надолго пропадал в пустыне. Той весной 1911 года он и мисс Белл неслучайно оказались в Каркемише: когда-то здесь было одно из немногих мест перехода через Евфрат – очень важное стратегически, – за которое великие империи воевали с древнейших времен. Египтяне здесь сталкивались с ассирийцами, а римляне – с персами. В 1911 году здесь, всего в четырехстах метрах от раскопок британских археологов, кипела работа: Гертруда и Лоуренс внимательно наблюдали за тем, как усердно трудилась армия землекопов и как под началом недавно прибывших немецких инженеров рабочие и техники укрепляли стальные опоры моста. Они собирались проложить новый участок железной дороги, которая к 1917 году должна была дойти от Берлина до Багдада, а когда-нибудь, возможно, дотянулась бы и до берегов Персидского залива. Кувейтская бухта была бы отличной конечной остановкой и будущим узлом морского сообщения Германии с Ближним Востоком.

Грандиозный и революционный проект Bagdadbahn[17], призванный соединить Центральную Европу с Месопотамией, Северное и Балтийское моря с западными окраинами Индии, минуя Суэцкий канал, находящийся в руках британцев, многое говорил о планах Германии на Ближний Восток. Как и всюду, немецкая торговая и военная политика в этом регионе была настолько агрессивной, что Британия вынуждена была выйти из изоляции и пойти на образование Антанты, объединившись с Францией, а потом и с Россией. Лондон и Санкт-Петербург в то время как раз поделили между собой Персию, Афганистан и Тибет, временно приостановив Большую игру.

Император Германии Вильгельм II всегда грезил о славе на военном поприще. Тем сильнее он комплексовал из-за дефекта левой руки и злился на подданных своей бабушки, британской королевы Виктории, за то, что они не принимали его всерьез. Кайзер желал сместить Великобританию с трона сильнейшей мировой державы. Под началом его отца Пруссия разгромила Данию, Австрию и Францию, а потом объединила немецкие земли. Вильгельм II хотел, чтобы его молодая Германская империя включилась в борьбу за мировое господство. Она уже располагала самым сильным сухопутным войском в мире. Теперь, когда она обладала ультрасовременным флотом – новыми крейсерами и десятками линкоров, сосредоточенных в Балтийском и Северном морях, – пришло время покорять океаны. Вильгельм рассчитывал разгромить британского противника, корабли которого были рассредоточены в южных морях, готовые защищать колонии. Германия слишком поздно вошла в колониальную гонку – ей достались лишь клочки территорий, жалкие страны Океании и Африки, которых не хотела ни одна другая держава. А ведь Германия росла с головокружительной скоростью: развивалась промышленность, увеличивалось население. Чтобы поддержать подобный темп, необходимы были продовольствие, сырье, рынки сбыта и новые земли. Вильгельм II твердо решил, что ему нужен Ближний Восток.