Там, где молчит всё святое

Силуэт чужака вводил меня в раздумья около часа, но то был не страх, а странный интерес. Но не спалось мне не из-за него. Я всё думала о своём друге. О Марте.

Гарри возвращает девушек домой с другими лицами, с другими чувствами, с другой жизнью.

Неужели моя Марта тоже изменится?

Ей же всего девятнадцать, и она ещё не прочувствовала себя до конца.

До завтрака около трёх часов, но спать нам нельзя.

Очень обидно.

Сейчас у нас водные процедуры, чтобы смыть ночные грешные мысли. Я достаю из прикроватной тумбы вафельное серое полотенце. Когда-то оно было белым, но прошло уже почти четыре года с тех пор, как оно было предложено мне.

Слегка пошатываясь, бреду по широкому длинному коридору, а затем сворачиваю влево, в более узкое, но такое же длинное помещение. Здесь мы купаемся.

Эту комнату не отличить от моей обители, от столовой или от зала. Разве что здесь стоят деревянные корыта и вёдра с водой по углам. Мы с остальными девочками решили наливать воду поочерёдно. Два дня одна половина комнат, два дня — другая.

Спасибо, Господи, что в столь тяжёлое утро уберёг меня и от тяжести колодезной.

Есть несколько раковин, бетонные стены со шлангами и дырки в полу. К нам течёт вода из большого Монастырского колодца, но её обычно очень мало, а по утрам она особенно холодная.

— К мышиной жизни склоняешься? — раздаётся женский бас за моей спиной. — Ты должна была постучать ко мне. Отвечай через меня Господу, что задумала?

— Сестра Мариам, простите меня, — устало, со всхлипом шепчу я. — Голова туманная, ночь была тяжёлой, и я совсем забылась, когда направлялась сюда.

— Тьма нечистая ночью крутила? — Мариам с ненавистью нажёвывает свою морщинистую губу.

Ей всего тридцать девять, а выглядит она старше, чем сестра Мария, которой пятьдесят три.

Тоже водица колодезная?

— Не крутила. Видит Господь, мой разум чист после утренней молитвы. Верую в Него.

— Раздевайся.

Сестра Мариам встаёт в угол комнаты и смотрит мне в глаза. В помещение заходит ещё одна девушка. Мы незнакомы с ней, ни разу не разговаривали, но я знаю, что её зовут Элиза и около пяти служб назад она была с Гарри.

— Доброе утро, сестра Мариам, — кивает она, а потом смотрит на меня. — Доброе утро. Господь с тобой.

Я скидываю с себя сорочку, полностью обнажая свою плоть.

В наш душевой блок продолжают заходить жительницы этих стен, желая друг другу ясного пробуждения и Господней защиты. Мы стоим чистые, открытые, живые, каждая выбрав себе корыто, ведро или шланг.

— У вас пять минут, — громко отчеканивает сестра, под чьим надзором мы находимся.

Наша женская оболочка не имеет права на тайны — как мы смываем грязь, натираем кожу и волосы мылом, скользим по сокровищу плоти.

Ледяная вода прорастает в тело, и некоторые участки кожи лишь отдают болью, но не чувствуются. Онемели.

Я не специально оглянулась на Элизу. На её спине, от лопаток до поясницы, белеет полоса. Жирная, выпуклая, как земляной бугор. Это шрам, который когда-то был очень глубоким.

Чувствую кожей, как сестра смотрит на меня, поэтому быстро отворачиваюсь и смотрю в бетонную стену, смывая с себя липкое, ничем не пахнущее мыло.

Господи, прости.

Когда я вернулась в комнату, мне так хотелось лечь под колючее одеяло и уснуть долгим сном. Возможно, даже вечным.

Отец, прости.

Вторая половина приюта сегодня намывает коридоры, зал и столовую, но каждый из нас сам хозяин своих спальных мест.

Я залезаю рукой в деревянную коробку и нащупываю старую тряпку, которая обычно лежит рядом с моим полотенцем. Окунув кусок грубой ткани в маленькое ведёрко с ледяной водой, я начинаю стирать пыль с поверхностей.

Сводит руки. Мои пальцы не могут полностью разогнуться, почти превратившись в лёд, а боль пронзает руки почти до локтей.

Проведя тряпкой по крышке тумбы, я подхожу к шкафу и хочу протереть ручки, но ткань выскальзывает из моих рук и падает мне на пальцы ног.

Чтобы и им было холодно.

Чтобы и им было больно.

Не могу. Мне уже невыносимо.

— Господь Отец, прости мне мою слабость в этот час. Я знаю, что должна навести порядок в своей комнате, но у меня совсем нет сил. От этого леденящего холода мои руки сводит судорогой, и каждое движение приносит лишь боль. Прости, что я поддаюсь немощи и не могу превозмочь себя. Услышь мою молитву, согрей мою уязвимую женскую плоть и даруй мне каплю Твоего терпения, чтобы пережить эти страдания. Да будет так.

Я откидываю тряпку ногой и чувствую, как разрастается грех внутри меня. Злость. Обида. Ненависть?

Начинаю нервно дуть широко открытым ртом на свои пальцы, а моё тело не прощает мне действий, к которым меня побудил собственный разум.

Но это не мой выбор.

Мы читаем молитвы о свободе, о праве, о сладости жизни, но только жизнь горькая, грязная, чужая и тоскливая.

Я думаю, что Господь должен всё знать через батюшку.

Или Он знает, но не может никому сообщить?

Дверь в мою комнату резко открывается, почти с треском ударяясь о стену.

— Ариадна?

Передо мной стоит сестра Мария, а в руках у неё что-то большое, прямоугольное и серое. Она обнимает этот предмет, значит, он очень хрупкий.

— Сестра Мария, простите меня! Я не могла больше натирать комнату. Руки ноют, без сил валятся вдоль тела. Я попросила покаяния у Отца нашего, и через Вас прошу. Завтра мой день повинности, и я принесу своё искупление.

Кажется, сестра и не заметила бы моего уклонения от должного дела. Она смотрит на тряпку, на мои скрюченные пальцы, а затем на меня.

Она улыбается?

— Ариадна, детина Божья… — она подходит ко мне и кладёт руку на плечо, слегка задевая мои мокрые волосы. — Главное, что ты обратилась к Господу с искренностью и готовностью к искуплению. Ты, конечно, прощена. У меня есть кое-что для тебя.

Сестра Мария разворачивает предмет в своих руках и протягивает мне.

— Только аккуратнее, легонько бери. Легонько!

Это… Это зеркало!

Вот это да!

— Господи, спасибо. Спасибо, сестра Мария. За что мне эта милость? Неужто заслужила? А у кого из девочек ещё такие есть?

Сестра хрипло смеётся.

— Только у тебя, Ариадна. Только у тебя. — Она делает шаг назад и хмурится. — Только не смей гордыней исходить!

— Нет-нет, что Вы? Великий грех…

— Будешь расчёсываться и прихорашиваться. Уже взрослая, а лоно твоё — дар Божий. Не должно угасать, не загоревшись.

Меня обдало новой волной холода. Только не вода это была, а страх. Животный страх. Я вспоминаю о Марте.

— Определена ли уже судьба моей плоти? Вы нашли того, кому я стану верной супругой?

— Нет, ещё подожди. Зеркало — чтобы в привычку вошло, но очень скоро примут тебя под своё покровительство.

Сестра Мария кивает мне и выходит из комнаты. Я только сейчас осознаю, для чего большой гвоздь в стене напротив моей кровати.

Вешаю зеркало за плотную связанную верёвку и смотрю на себя. Провожу ладонью по своим волосам, обвожу пальцами острые ключицы, спускаюсь ниже.

Краснею.

Каким он будет?

Сестра Мария напугала меня.

Почему именно ко мне она так добра?

И самое главное — почему она поступила так с Мартой?

* * *

За завтраком мы не смогли поговорить с Мартой. За вытянутым широким столом, напротив нас, сидели сёстры. Нам нельзя говорить во время еды, поэтому мы лишь отмолились и сплели руки под столом.

Я сделала пару глотков зелёного чая, но вкус его был ужасен. Марта из-за стресса выпила его за пару глотков, но вот есть овсяную крупу на воде не стала.

Гарри разжигает большой костёр из сухих брёвен и веток, а Лиа и Джиджи косо смотрят на меня и перешёптываются.

Да пошли вы.

Прости меня, Отец. Ты им судья.

— Время танцев! — кричит лесничий.

Келарь и наши сёстры начинают напевать мелодии. Гарри отбивает себе ладони, звонарь играет на старой колёсной лире. Брат-служитель сидит в тени, вдали от пламени, и его сильные руки бьют в кожаный бубен. Прибившийся слепой бродячий музыкант прижался к своей флейте из кости.

Что это, если не гипноз? Если не ловушка?

Ноги сами шагают к костру, и я перестаю себя контролировать. Мы берёмся за руки вокруг живого пламени из брёвен и начинаем хоровод.

Моя душа истощена, под глазами появились налитые выпуклости, но я продолжаю танцевать, перебирая ногами и завывая вместе с остальными женскими душами. Смех проносится кругом над верхушкой приюта и возвращается к костру.

Я на мгновение поворачиваю голову и смотрю на Марту. Она заливается смехом. Чужим. Марта смеётся так громко, так широко, что улыбка кажется неестественной, а звук — истерическим. Из её глаз ручьём течёт вода.

— Мне так хорошо, Ариадна! — она замечает мой взгляд. — И тебе хорошо, я знаю!

Я нервно оглядываю девушек. Из их ртов доносятся такие же звуки, а реки из глаз растекаются по платьям из старых тканей.

Меня съедают капли холодного пота и становится тяжело дышать.

Я мельком смотрю на сестёр, которые напевают высокие мелодии. Их глаза впиваются в моё лицо, щёки, губы, глаза и я улыбаюсь, чтобы не выдать свой немой вопрос.

Господи, что с ними всеми?

Предыдущие пляски не были такими тревожными.

Мы кружились ещё очень долго, почти вечность, прежде чем всех девушек не вырвало на сухую, обгоревшую кору, сложенную возле костра. Я пищу себе под нос от испуга, но продолжаю стоять на месте, и именно это приводит к тому, что я собираю на себе все дьявольские взгляды.

Сёстры, Гарри, приглашённые — все смотрят на меня.

Мне тяжело дышать, а позеленевшие девочки покрываются чёрными пятнами.

— Господь Отец… Тьма забирает меня. Убереги мою беззащитную плоть, стань моим щитом… Не оставляй меня здесь одну. Пожал…

* * *

Мои веки неподвижные, каменные.

С Божьей силой я открываю глаза свои, пытаясь отыскать влагу под сухим языком. Белый потолок, расписанный иконами, с разбросанными повсюду зеркалами и в каждом из этих зеркал — моё тело. Я лежу на бетонном полу среди скамей, а спину мою пытается согреть тонкий кусок грубой синей ткани.

Я сглатываю сухую боль в горле.

— Господь Отец, Владыка тайных путей и Хранитель потерянных душ. Обращаюсь к Тебе сквозь сковывающий меня страх и неизвестность. Я не знаю, куда занесла меня судьба, какие стены держат мою слабую женскую плоть и какие опасности затаились в этой глухой темноте. Но в этот сумрачный час, когда всё вокруг зыбко, я упрямо держусь за свой разум и остаюсь верна вере в Твою милость. Мой дух не сломлен. Стань моей невидимой бронёй и щитом против незримых врагов. Не дай панике ослепить мои глаза, очисти мысли от леденящего ужаса и укажи дорогу к спасению. Укрой меня под своей сенью и преисполни меня стойкости, ведь Ты — моя единственная опора там, где нет человеческой помощи. Да будет так.

— Господь слышит тебя, Ариадна, — течёт по стенам эхо низкого мужского голоса. — Он любит тебя.

Я отрываю свои конечности от пола и приподнимаюсь. Смотрю по сторонам и слева, рядом со входом в скрипториум, замечаю святого отца.

— Приветствую Вас, святой отец.

Я вытягиваю своё сгорбленное тело, пытаясь упрятать слабость и боль перед батюшкой. Мне хорошо помнится весь тот ужас, что произошёл, но не помню, как оказалась здесь. Тело болит так, будто я сама была дорогой для хоровода.

Я не могу ничего сказать и спросить не могу. Для нас это строгий запрет, поэтому я просто поджимаю губы и смотрю на фигуру в чёрном, которая медленно приближается ко мне.

— Отец Иеремия, — громкий шёпот пробегает вдоль моего позвоночника.

Я вопросительно поднимаю брови и замираю, когда он останавливается прямо передо мной. Наши носы почти соприкасаются, а ростом он чуть выше меня.

Я не знаю, какая я. Но год назад сестра Мария сказала мне, что я примерно два аршина и шесть вершков. Или просто шесть вершков? Я не знаю, что это.

— Ты можешь звать меня отец Иеремия.

Я сглатываю воздух и чувствую ещё большую боль. Горло пересохло, и обычный вздох кажется испытанием.

— Как ты себя чувствуешь, дитя Господа?

Мне нечего ответить. Нет, мне есть что ответить, но я не могу.

— Открой рот, Ариадна, — почти тихо шепчет отец Иеремия.

Меня трясёт, и я не испытываю чувства доверия к нему, хотя это и противоречит всему, чему нас учили. Я должна чувствовать себя хорошо и спокойно.

Открыв рот, к моим губам тут же подносится металлическая чаша со святой водой. Я жадно пытаюсь поймать каждую каплю, всё ещё держа руки вдоль туловища, не мешая батюшке. Вода уже не кажется мне ледяной.

Он убирает чашу, и я смыкаю губы, боясь, что лишняя капля выползет наружу.

— Открой рот, Ариадна.

Меня лихорадит или я просто в бреду? Мне бы хотелось выпить ещё, потому что чаша лишь слегка смочила моё горло.

Я снова открываю рот.

— Господь любит тебя, Ариадна.

Отец Иеремия бросает чашу на пол и проводит ладонью по моей щеке.

Его большой палец обводит мои губы и залезает в мой рот. Затем указательный, а за ним и средний. Он проводит подушечками вдоль моего языка, вокруг, под ним, и его пальцы выпрямляются, влезая глубоко в горло, совсем не давая возможности вздыматься грудной клетке.

Его кожа имеет солоноватый привкус, отчего меня начинает тошнить. Он двигает рукой вперёд и назад, ускоряя темп, и тяжело дышит мне в лицо. Лоб батюшки вспотел, а из глаз моих начинают течь слёзы.

Господь Отец, защити мой разум, пока мою плоть предают скверне… Стань моим щитом, закрой мои глаза от этого ужаса. Умой мою душу, не дай мне сломиться под его руками. Услышь меня, пожалуйста… Да будет так.

Святой отец вытаскивает пальцы, протягивая за собой нить слюны, и засовывая их в свой рот, он смотрит мне прямо в глаза.

Его взгляд не милостивый, не нежный. Он плотный, тёмный, злой. Пожилая пасть издаёт мерзкие звуки, пока морщинистые старые губы смыкаются и выпячиваются в попытках не упустить ни единой капли.

— Сладкий сок твоего смирения, дитя моё… Твоя девическая плоть источает саму покорность, и Господь Отец благословляет этот вкус. Всякий плод в Его саду должен быть испит Его наместником, чтобы познать истинную чистоту. Запомни эту сладость на своих губах, Ариадна. Теперь ты принадлежишь этой обители не только духом, но и каждым глотком своего существа.

В завершение своих слов он грубо хватает меня за левую грудь и с нечеловеческой силой сжимает её, чтобы мои перси вспыхнули от осквернения.

Во мне что-то сломалось.

Изо всех сил я упираюсь руками в его чёрную рясу и бегу вперёд, отталкивая святого отца прочь от себя. Я бегу к высоким и массивным дверям, а когда достигаю их, оборачиваюсь и смотрю отцу прямо в глаза.

— Вы не Его голос. Вы — Тьма!

Рванув со всех ног, я стараюсь даже не замечать тьму, бегущую за мной. Она не хочет догонять меня, она хочет преследовать.

Я падаю, рву свою кожу, рассекаю ладони о дары необъятного леса, но снова поднимаюсь и бегу с новой силой, истерически бубня себе под нос:

— Господь Отец, не дай мне упасть, не дай им поймать меня. Молю Тебя, скрой мою бегущую плоть в густых тенях этой ночи, стань моим щитом от преследователей. Укрепи мои ноги, даруй сил моим лёгким и не дай страху ослепить мой разум. Путай их следы, гаси их фонари, вели ветру заглушить хруст веток под моими ногами. Пусть этот мрачный лес станет мне укрытием, а Твой незримый свет укажет тропу к спасению. Я вырвалась из оков, я нарушила их запреты, но мой дух верен Тебе. Сбереги меня, Господи, укрой под своей сенью и уведи прочь от этого проклятого места. Пожалуйста, да будет так.

Мои слёзы пытаются удержаться на щеках, но ветер грубо хватает их и отрывает от меня.

Из-за скорости и головокружения я не заметила, как пробежала мимо Гарри, стоящего у колодца приюта. Открыв тяжёлую, чёрную, массивную дверь в уши влезает мерзкий, липкий, дьявольский смех за моей спиной.

Пролетая мимо чужих комнат, я снова спотыкаюсь, из-за чего мой громкий крик пропитывает бетонные стены.

Забежав в свою комнату, я бросаюсь на кровать и, сворачиваясь калачиком, накрываюсь колючим одеялом. Я сдерживаю ком боли в груди, позволяя себе слабость лишь в тихих всхлипах, пока вода из глаз впитывается в перьевую подушку.

Я перестаю дышать, когда слышу скрип двери своей спальни и прижимая колени к груди, совершенно забываю о боли.

Слышен только стук моего сердца. Как оно шепчет мне, что не остановится, как бы я того ни хотела.

Дверь закрывается.

Тишина.

— Господь Отец, Владыка тишины и Повелитель ночного неба. Обращаюсь к Тебе на исходе этого дня и прошу о покое для моей души. Очисти мой разум от плохих мыслей, тревог и суетных страхов, что тяготят меня в этот час. Утиши моё сердце, даруй мир моей уставшей плоти и укрепи мой дух. Благослови мой сон, сделай его глубоким и безмятежным, убереги мои ночные видения от зла и кошмаров. Вверяю себя Твоему милосердию и защите до самых первых лучей рассвета. Да будет так.

Должно быть так.

Мои мысли смягчаются, а шум в голове перестаёт терзать меня, но внезапно с моей головы срывают одеяло, и оно убегает от меня к грязным ступням.

Я только успеваю округлить глаза, как чьи-то руки хватают меня за волосы и, словно прогулочной верёвкой, тащат по полу. Из меня вырывается горький стон, когда вся моя спина с глухим ударом падает на пол. Боль слегка подъедает лопатки, скользит по позвоночнику и цепляется мёртвой хваткой за копчик.

— Мелкая дрянная паскуда. От своего Покровителя удумала бежать? От Святого отвернуться? Ну ничего. Приторная ты для всех девка, для меня — горькая, а значит, и жалеть тебя я не стану.

Скрипучий, зловещий и жаждущий мучений голос сестры Мариам я узнаю всегда. С самого первого слова.

Я всхлипываю, когда она ставит меня на четвереньки в самый дальний и тёмный угол нашего длинного коридора.

В одной её руке — грязная морковка, которую моют и чистят для супа, а в другой — толстая плетёная верёвка, которую я видела на шее Нины из соседней комнаты.

— А ну, разденься!

Сестра умеет кричать шёпотом, чтобы никто не услышал. Чтобы никто не помог и не дал волю своей милости ко мне.

Я утираю рукавом сорочки слёзы, смешавшиеся с соплями, под причитания сестры Мариам о том, что я мерзкая скотина. Длинная лёгкая ткань падает на пол рядом со мной.

— Рот открывай.

Мои губы неуверенно размыкаются, и я сглатываю ком сухости, до боли царапающий горло. Я успеваю сделать лишь один вдох, прежде чем грязный овощ оказывается у меня во рту, разрывая его своим размером. Кулак сестры, словно кувалда, вбивает морковь глубже, прямо в глотку. Мне хочется стошнить, но ещё сильнее — выть от боли. Нос почти не втягивает пыльный воздух из-за стекающих соплей, а зубы впиваются в оранжевый овощ, словно навеки заточая его внутри меня.

Мои дрожащие руки и ноги стягивает грубая верёвка Нины, а грязная подошва пинает меня в бок, заставляя тело не выдержать собственного веса, и я валюсь на спину.

Есть страшное предание о тонкой черной веревочке. Тело её — кожа, а суть её полна боли. Плеть не гладит, а бьет. Нет нежности и ласки, есть боль и жжение.

И миф этот — совершенная правда в руках сестры Мариам.

Она легким движением поднимает руку, в которой плотно сжата черная плеть, и так же легко, без малейшего веса сострадания, опускает свою веревку наказания.

Боль такая разная…

Сейчас она не жжет сразу мой живот, она дает почувствовать и ощутить леденящий холод. Жгучесть мороза тут же съедается жгучестью властного огня.

— Раз! — кричит сестра Мариам, совсем забыв о своем контроле над собой, пока я лежу на спине, не в силах развернуться и принять ее удары. А сил нет то ли от боли физической, то ли от боли душевной.

И раз был, и второй был, да и много-много было.

Сестра Мариам очень жадная, поэтому бережет остальную мою кожу, предпочитая бить по одному и тому же месту.

Если со всей силы закрыть глаза, то может показаться, как будто кто-то шустро прорезал плоть мою, а затем осторожно водит там пальцем, иногда забыв о своей аккуратности и погружая его глубже, чем следовало.

Сестра застывает, а мои уши сквозь глухоту слышат громкий топот.

— Чего ж ты творишь, пустоголовка!

Мои плечи содрогаются, хоть я и запретила своим слезам выбираться наружу и показывать себя во всей красе. Но слезы счастья и легкости так редко появляются, что мне совсем не приказать им сидеть тихо.

Голос сестры Марии помогает мне перевалиться на бок и поблагодарить Господа за Его спасение её руками.

— Нельзя, запрещаю! — я слышу, как содрогается от злости голос сестры Марии.

— Не трожь мою веревку! Ты мне запрещать вздумала?

— Не вздумала, а имею право. Моя голова первая покатится с плеч, если что-то лишнее останется на ней без его ведома!

Мне очень хочется попросить о свободе своего тела, но всё, что я могу сделать, — это всхлипнуть перед тем, как уйти в принудительный сон, не доходя до своей комнаты.

Глава 3. Ариадна

Семь утра.

Колокол звучит иначе.

День воскресной службы, а значит, Марту утянут за собой ранним утром.

Но кто вернётся вместо неё в наш дом? Вернётся ли? Дорогая Марта…

— Господь Отец, умоляю, обрати Свой взор на Марту. Защити её хрупкую плоть от жестокости этого места, стань ей щитом в темноте и не дай сломить её дух. Сбереги мою подругу, пожалуйста… Да будет так.

Я не молюсь о своих красных полосах на бледном животе, чтобы хотя бы две алые линии перестали плакать алыми слезами. Засохшие корки разрываются, стоит мне лишь легонько наклониться вперёд.

Я последний раз прохожусь гребнем по своим волосам и выхожу в коридор.

Сегодня мой день искупления, но сестра Мария велела мне принести ведро воды лишь для себя, а убираться вовсе не дала.

Сестра Мариам привычно нажёвывала свою рано постаревшую губу и испепеляла меня взглядом. Злым, диким, пренебрежительным.

Боль несут её руки, но для меня она отдаёт презрение.

Мы идём вдоль длинного коридора, ближе к выходу, где нас ждёт Гарри. Моя ладонь скользит по бетонной стене, но из-за мозолей я почти не чувствую прикосновений.

Марта плетётся впереди меня, и я вижу, как она спотыкается, а ноги не держат её тело. Я хочу взять её за руку, обнять, но боюсь навредить Марте.

Не хочу, чтобы её били прутом, срывали посеревшую сорочку, волочили за волосы, а Гарри кидал в неё камни. Он говорит, что это благое деяние и поможет очиститься сразу двум душам. Искупление за грехи и извержение лишней скверны.

Стопы прижимают травинки к земле, а утренняя роса покалывает щиколотки и щекочет пальцы.

Моё сердце тяготит не только встреча Марты с Гарри.

Отец Иеремия.

Я держу совершённый не мной грех глубоко в душе. В секрете. В тайне. Мои ногти впиваются в старые шрамы на ладонях и мне так мерзко и страшно.

Я хочу закусить внутреннюю сторону губы, но приплюснутые кусочки ещё не успели зажить и иногда сильно ноют. Кажется, после утренней молитвы мои раны во рту были жёлтого цвета.

Может, зеркало дразнится?

Марта замечает моё волнение, как только мы подходим к дверям Монастыря. Я опускаю голову. Не хочу, чтобы она думала обо мне перед… Перед чем-то неизвестным. Страшным.