скачать книгу бесплатно
– Только теперь я понимаю, как многим вам обязан. Но мне хотелось бы знать причину…
– Не будьте так подозрительны, князь Белта.
– Прошу прощения, если оскорбил вас. Но из-за всех этих событий… я понимаю, что чувствовал мой прадед, когда разрывался между Остландом и Саравской унией…
– Ваш уважаемый предок был уверен, что сделал правильный выбор. А вы теперь расплачиваетесь…
– Если бы только я…
За окошком кончился лес и начались поля. Далеко и бесконечно одиноко промелькнули огни какого-то хутора.
– Нас мало, – сказал Войцеховский. – И каждый из нас под угрозой. Поэтому не удивляйтесь моему желанию защитить родную кровь. Увидь вы вашего соотечественника в беде, разве не попытались бы ему помочь?
– Возможно.
«Но не с такой же настойчивостью…»
– Коли уж мы заговорили об истории… что это был за Михал, о котором вы упоминали в письмах? Неужто тот самый?
Единственный Михал, которого смог припомнить Стефан, был давним, почти сказочным господарем Драгокраины. Кажется, он оказался последним властителем своего имени. После его смерти страна погрузилась во тьму и смуту, из которых спустя время поднялась нынешняя династия, Костервальдау. Судя по старинным текстам, Михал был крепким правителем и блестящим военачальником. Но запомнили его прежде всего вампиром, при котором распивать кровь считалось грехом не большим, чем согреваться рябиновкой.
Войцеховский кивнул.
– В его время наша кровь считалась благородной…
– И свергли его, если я не ошибаюсь, за то, что он пил слишком много неблагородной крови…
– Нет, – сухо сказал вампир и замолчал надолго, но потом, видно, не в силах уйти от больной темы, заговорил снова: – У людей превратное представление о роде Михала. Тогдашние правители пили у подданных не меньше крови, чем нынешние… но хотя бы делали это честно. Господаря убили не противники нашей крови, но сторонники унии. Разумеется, народу объяснили, что сражаются с кровопийцей. Михал видел дальше их, он понимал, что уния по сути своей невозможна… Посмотрите на них сейчас! Благородные саравы! Николае, который прибегает, стоит Остланду посвистеть. Но кто будет прислушиваться к голосу разума, когда в нем говорит честолюбие?
– Никто, – тихо сказал Стефан.
Вампир будто опомнился.
– Простите. Теперь я и вас задел.
– Ну что вы. Это я, кажется, обидел вас, рассуждая о том, чего не знаю…
Удивительно было, как оживала древняя, давно ставшая мифом история. Будто поднялась пыль со страниц дряхлого учебника. Войцеховский говорил о тех событиях так, будто был им свидетелем… а ведь, пожалуй, и был…
– Вы драго?
– Только частично. Но в моих венах течет кровь Михала – как и в ваших, князь. Глупо это отрицать и так же глупо с этим бороться.
С двоими вам все равно не справиться, это глупо…
Стефан снова погладил ладанку на груди.
– Что же вы так за нее цепляетесь? Поклоняетесь чужой Матери, в то время как вашей собственной матери такие же… адепты отрубили голову?
Слова его прозвучали горько – он и впрямь обвинял Стефана в предательстве.
Как будто других обвинений недостаточно.
– И если вы так упорны в своей вере, зачем же сражались против тех, кто нес вам Свет? Вы хотели жить, правда, князь Белта? Каждый из нас хочет жить…
– Я… – начал Стефан, но в нос ему снова ударил терпкий, стойкий запах крови; вспомнились тела в придорожной траве. Съездил на родину, ничего не скажешь…
Чтобы не думать об этом, он спросил:
– Я хотел узнать – кто тот ваш «родственник», которому я обязан протекцией при остландском дворе? Не мешало бы поблагодарить его…
– О, с той поры много воды утекло. Не думаю, что он все еще при дворе; да и в любом случае имя его ничего вам не скажет.
Стефан хотел было настоять, но вампир вдруг оживился:
– Вот мы и подъехали к границе. Что ж, до Стены я вас проводил, но дальше – заклинаю вас! – будьте же осторожны, племянник.
– Хорошо… дядя, – только и сказал Стефан; а в следующую минуту он остался в карете один.
Остаток дороги ему было о чем подумать. Не об анджеевцах – их оказалось неожиданно легко выкинуть из памяти, как и женщину в черной шали на перекрестке дорог. Образы эти развеялись вместе с ночью и вспоминались смутно, как плохой сон, только рука саднила по-настоящему. Он баюкал ее неосознанно, занятый куда более реальными заботами. Стефан и до отъезда знал, что ему не рассказывают всего о Бялой Гуре, но теперь смог в этом убедиться. Ведь не сообщили ни о крамоле среди студентов, ни о бунтаре-священнике… Он отчасти понимал тайную полицию – сам бы не стал лишний раз напоминать о таком бывшему инсургенту. Тем более что бывших инсургентов, как оказалось, не бывает. Но если бы речь шла только о Бялой Гуре. А теперь поди узнай, какие еще иностранные дела скрывают от советника по этим самым делам.
Сделать вид, что ничего не заметил, не выйдет. Придется составлять оскорбленную записку в адрес Кравеца, заранее предвкушая, как будет над ней потешаться вся служба.
С другой стороны – хотелось бы знать, сколько из известного полиции известно самому цесарю…
Когда подъезжали к границе, в воздухе потянуло морозом. Как будто из-под Стены сквозило. Все-таки в Бялой Гуре была уже весна, а здесь зима доживала свои последние озлобленные дни. Словно дверь захлопнулась за Стефаном, когда карета миновала Стену и стражников с белесыми невыразительными лицами. Захлопнулась – и Мать знает на сколько еще отрезала его от дома. У пограничной деревни земля все еще сияла по-весеннему темными прогалинами, но позже повозка зачавкала по размытой подмороженной глине, а потом и вовсе выехала на нетронутый снежный наст. Стефан поежился, вытащил из саквояжа бумагу и чернила, кое-как пристроил на коленях. До столицы еще полтора дня пути, у него хватит времени на подробный доклад…
Он продолжал писать и в трактире, где остановились на ночь. Постояльцы давно затихли, безжалостно чадящие свечи догорели почти до основания, а перо все носилось по бумаге, подхваченное лихорадочным вдохновением.
Прискорбная ошибка, которую совершают Ваши слуги, желая лучше служить Вашему Величеству, в том, что, хотя Бяла Гура уже более века является в той же степени частью Остланда, что и любая другая его провинция, ее все еще рассматривают как завоеванную территорию. Все печальные случаи, о которых узнавал я от Ваших слуг и от моих соотечественников, подтверждают эту мысль. С населением завоеванного княжества надлежит обращаться со строгостью, если не с жестокостью, иначе не удастся удержать его в повиновении; трофеи следует немедля вывозить, чтобы в случае внезапного контрнаступления не лишиться полученных богатств. Бесчинства, творимые на чужой территории и с чужим народом, не будут оценены так сурово, как преступления, совершенные на родине. После восстания, в котором и автор сего имел несчастье участвовать, понятны сомнения в преданности некоторых из нас остландской короне. Но то отношение, что я описал выше, еще более вредит Бялой Гуре. Если с человеком вести себя подозрительно, напоминая все время о его порочности, он может вступить на порочный путь, лишь чтобы подтвердить чужое мнение о себе. Так же и провинция, с которой ведут себя как со вражеской территорией, может вспомнить о бунте.
По этой причине я и осмеливаюсь напомнить Вашему Величеству о пользе «домашнего правления»…
Спал Стефан недолго, и ему снилась кровь.
В карете он перечитал написанное, надеясь, что цесарь не бросит его в тюрьму за вольномыслие. Варианты другого доклада он безжалостно выбрасывал один за другим, и скоро пол кареты был весь усыпан бумажными комками – свидетельствами его бессилия. Все аргументы против открытой войны разбивались об одно: Лотарь никогда не подумал бы об этом сам. А его величество в последнее время принимал только те доводы, до которых со временем мог дойти своим умом. Стефан под конец уже в голос проклинал судьбу, сделавшую его дипломатом, но не давшую надлежащих качеств для этой должности. От огорчения он даже не заметил, как подъехали к столице, и поднял голову только на знакомый звон башенных часов, тяжело разносящийся по воздуху.
Удивительно – как одна реальность стирает другую. Перезолоченные дворцовые залы снова окружили его, в окна дохнуло влажным, дурно пахнущим холодом, и через несколько часов Бяла Гура уже казалась далеким воспоминанием, едва не сном.
– Князь Белта! Вы все же вернулись!
Стефан обернулся. Антон Кравец, начальник унаследованной от цесарины тайной полиции. После своего прихода к власти Лотарь эту службу было упразднил – но что поделаешь, когда столько крамолы вокруг, пришлось восстанавливать.
– Надеюсь, вы не слишком много поставили на мое невозвращение?
– Ну что вы, право, князь… Нам вас здесь очень не хватало.
Странно было возвращаться сюда теперь. Дворец уже не был чужим. Стефан не смущался больше его вымороженной роскоши, не плутал в анфиладах, знал уже, к каким из врагов не стоит поворачиваться спиной, а какие только пошипят и успокоятся.
Начальник тайной службы пока только шипел – но довольно громко.
Хотя расстались они почти друзьями. Назревающим союзом с Чезарией тайная служба была озабочена не меньше Стефана и, как ни странно, удивлена. Белта спрашивал себя грешным делом, не для того ли ему дали в руки флорийское письмо, чтобы рассорить с цесарем. Подумав, решил, что вряд ли. Скорее всего, Кравец просто выводил свою службу из-под удара – на случай, если Лотарю письмо не понравится. Так дети в семье подсылают к отцу любимчика, чтоб признаться в общей шалости.
Кравец был постарше Лотаревой «золотой молодежи», сражался при Креславле, кажется, даже был ранен. Но теперь предпочитал, по его же словам, «предотвращать сражения, нежели сражаться».
– Как вы нашли свою родину после такого долгого отсутствия?
– Не такой спокойной, как ваши агенты, когда ее покидали, судя по донесениям. – Что ж, обойдемся без записки… – Порой у меня создается впечатление, что вы чересчур печетесь о моем спокойствии и не желаете ранить мои чувства плохими известиями из Бялой Гуры…
– Мне действительно казалось, что списки ваших повешенных соотечественников могут испортить аппе- тит…
Разговор их оборвался – из кабинета вышел Лотарь, что-то рассеянно отвечая суетящемуся рядом придворному.
Стефан собирался просить аудиенции после, но цесарь уже увидел его. Осекся на полуслове, отослал докладчика нетерпеливым жестом.
– Князь Белта! – шагнул к нему, не улыбаясь еще, но глаза уже потеплели, обрадовались.
Стефан не знал, какой будет его встреча с цесарем, и опасался ее. И оказался не готов к этой искренней радости, к явному нетерпению, с которым Лотарь здоровался с остальными – будто отодвигая их с дороги.
И к тому, как плохо он выглядел, Белта тоже оказался не готов. Посеревшее больное лицо, синяки под глазами, плечи, опустившиеся будто под безмерно тяжелым грузом. Стефан удивлялся спокойствию придворных – но они видели Лотаря каждый день и, наверное, успели притерпеться к его изможденному виду.
– Наконец-то вы вернулись, Стефан!
– Прошу прощения за долгую отлучку, ваше величество. Я писал вам…
– Да, мы получили ваше письмо, князь. И были рады узнать, что вашему отцу лучше.
– Лекарь сказал, что непосредственной опасности нет, – солгал Стефан. Ему хотелось бы знать, что лекари говорят о самом Лотаре…
Стоят посреди коридора, близко друг к другу, едва за руки не держатся. Все могут видеть; все могут сделать выводы. Князь Белта снова в фаворе – знать бы, по какой причине.
Стефан удивлялся не тому, что Лотарь сменил гнев на милость, а собственной глупой, мальчишеской радости от того, что цесарь принял его с улыбкой, что они, кажется, снова друзья. «Я его предаю», – снова напомнил себе Стефан. Можно сколько угодно оправдываться, что предаешь цесаря Остланда, а не друга юности, – и прекрасно понимать цену таким оправданиям.
Остаток вечера он провел в кабинете, просматривая каждую поданную в его отсутствие бумагу, выискивая, что важного пропустил. Один из помощников – напудренный по старой моде, почти не скрывающий негодования от того, что вынужден подчиняться белогорцу, – долго и выспренне излагал события трех прошедших недель. Обо всем Стефан или знал, уезжая, или прочел в газетах по дороге в столицу. Встревожила его только обильная переписка с Чезарией. И прошение Кравеца о высылке чеговинского посла.
Вечер застал Стефана врасплох. На Совете его едва не сморил сон. Было уютно, слуги задернули темно-красные шторы, отгораживая мрачный весенний вечер. Зажженные лампы отражались в полированной столешнице красного дерева. Белта пропустил мимо ушей доклад казначея, но встрепенулся, когда Кравец заговорил о Драгокраине.
Неожиданные перемены в Совете бойар удивили не только Стефана, мало кто понимал, зачем менять коней перед самой переправой. Но уж раз этим интересуется тайная служба – значит, есть о чем беспокоиться. Тем более что обычно Кравец докладывал цесарю с глазу на глаз – а теперь решил вдруг выступить публично.
Стефан поднялся. Вопреки ожиданиям, его помощники успели не только составить письмо к господарю Николае, но и получить на него ответ. Дражанский государь отвечал, что о переменах этих его остландскому кузену беспокоиться не нужно: некоторые из бойар показались ему недостаточно готовыми к войне.
– Но вы так обеспокоены по этому поводу… Кто-то из новых советников внушает вам опасения?
Кравец помедлил. Задумался. Покачал головой.
– Ни в коей мере, ваша светлость. Меня волнует только поспешность этого решения.
Говоря, он не сводил глаз непонятного цвета – неопределимого оттого, что взгляд был слишком ярким, слишком цепким, и только эта цепкость запоминалась, – с лица Стефана. Будто выжидал. Знает что-то и не желает делиться знанием с «чужим» советником – это можно понять. Но зачем тогда приходить на Совет? Сказать «А», и промолчать о «Б», и смотреть при этом так многозначительно…
Уж не стал ли и дражанский совет заглядываться в сторону Чезарии?
У Стефана по спине пробежал холодок. Надо бы поговорить с тайником наедине и по возможности без чужих ушей…
Не успел. Лотарь придержал его за локоть.
– Вы ведь придете в гостиную, Белта? Нам нужно поговорить…
По традиции в Зеленой гостиной, прилегающей к цесарским покоям, Лотарь отдыхал от праведных трудов – и принимал только очень близких. Или по очень важным делам.
Или же Лотарь действительно соскучился по старому другу… или собрался обсудить что-то важное касательно иностранных дел.
Официальное начало войны, к примеру…
Зеленая гостиная, хоть и не уступала в роскоши остальным дворцовым залам – все та же богатая драпировка стен, позолота, куда ни кинешь взгляд, малахитовые столики и подсвечники, украшенные изумрудом, – все же казалась более уютной. Тут горел огонь, и Стефану показалось, что попал он в пасторальное семейное гнездышко. На дражанском ковре перед камином возился шестилетний наследник, а рядом в кресле сидела с вышивкой цесарина.
Лицо ее против огня вырисовывалось темным бумажным силуэтом – такие вырезают барышни в салонах ради потехи. Платье на цесарине было самого простого покроя, единственное украшение – одинокий рубин на шее, но именно строгость наряда выделяла ее среди расфуфыренных придворных девиц и ясно указывала – кто здесь правительница. Как бы ни любил Лотарь охотиться по чужим постелям, ни одна фаворитка не удерживалась рядом надолго. Видно, часы, проведенные рядом со свекровью, не прошли даром…
Стефан и цесарина всегда относились друг к другу холодно. Он – из-за Лотаря, из-за того, что Доната оставила мужа одного, когда тому больше всего был нужен союзник. Сама она, очевидно, инстинктивно – как всякая женщина недолюбливает мужчин, слишком тесно дружащих с ее избранником, если не она сама причина этой дружбы.
Доната Слобода, урожденная Костервальдау, приехала в Остланд из Драгокраины. Мать Лотаря пожелала скрепить союз, который, по ее мнению, слегка пошатывался, и ее сыну привезли невесту – чернявую девочку лет четырнадцати. Привлечь в ней могли разве что глаза, томные, с поволокой и тайной. Но цесарю тогда было не до дамских глазок, а сама Доната слишком хотела выжить при дворе, чтоб позволить кому-нибудь еще собой увлечься. Цесарина Доната жила при Остландском дворе уже восемь лет, и до сих пор о ней не ходило слухов – таких слухов, по крайней мере, которые могли представлять опасность. Можно было восхищаться тем, как прямо, не сворачивая шла она по тонкой линии, на которой другая оступилась бы. Была цесарю ровной и спокойной женой и, хоть не стала по-настоящему союзницей, по меньшей мере не мешала. Произвела на свет здорового, красивого сына; покровительствовала сиротам и утешала страждущих – одним словом, заняла все те ниши, которые должна занимать правительница, ни разу не переступив границы, за которой ее присутствие показалось бы излишним. Лотарь как-то сказал, что из всех решений покойной матери это, пожалуй, единственное, которое он не стал бы оспаривать.
Не потому, что любил жену, разумеется.
Ее присутствие удивило Белту. В те минуты, когда он не был занят государственными делами, цесарь держал сына при себе – все равно, сидел ли он у отца на коленях или ползал под столом и хватал советников за ноги, – только б на виду. Но цесарина общества не любила, и в гостиную наследника приводили фрейлины.
Стефан поцеловал ей руку; Доната одарила его обычным холодным приветствием. Наследник обрадовался Стефану больше: вскочил с ковра, на котором расставлены были в боевом порядке оловянные рыцари, поздоровался церемонно – оттого, что мать была рядом.
– Я очень лад, что вы велнулись ко дволу, князь Белта, – тщательно выговорил мальчик.
– Благодарю вас, ваше высочество. – Стефан присел, глядя в темные – дражанские – глаза ребенка. – Надеюсь, вы здравствуете…
– У меня была плостуда, – гордо объявило высочество и, не дав Стефану выразить сожаления, заявило: – Смотлите, это у меня Клеславль!
Белта пригляделся. Солдатики на ковре изображали самую знаменитую битву Яворского. Похоже, цесаревича мало беспокоило, что остландская армия в той битве потерпела поражение. В отличие от его матери.
– Весьма любезно с вашей стороны, князь, было рассказать нашему сыну о восстании, – сказала она, обрывая нитку и отмеривая следующую. – Лучше всего узнаешь историю из уст участника событий. Вот только теперь он, кажется, считает бунтовщика Яворского лучшим воином всех времен…
– Я искренне сожалею об этом, ваше величество… Я пытался лишь объяснить наследнику, что армия его страны сражалась против достойного противника…
– О, я ничуть не сомневаюсь в ваших добрых намерениях – кто бы мог в них сомневаться? Но все же хорошо, что нас не слышит покойная цесарина… она могла бы истолковать ваши слова неправильно.
Цесарь нахмурился. Напрасно она при нем – о матери…
– Так что же, – Лотарь сделал усилие и улыбнулся, – Стефан, расскажите нам о путешествии, о Бялой Гуре…
«И о зреющем заговоре, – уныло подумал Стефан. – Непременно, государь…»
– Я взял на себя смелость и записал некоторые размышления о том, что происходит на моей родине. Может быть, вашему величеству угодно будет с ними ознакомиться…