Последняя гастроль. Часть I. Дела Московские

Когда-то здесь гостил омский политический каторжанин и прапорщик Сибирского линейного батальона, а в последующем — удачливый и известный писатель Фёдор Михайлович Достоевский с супругой Анной Григорьевной 11.

Злые языки судачили, что все вольнолюбивые принципы сочинителя быстро испарились, как только подуло тюремным ветром и он стал политическим заключённым.

Поэтому через некоторое время осуждённый военным судом господин Достоевский изменил своё мнение о государственном устройстве России, ранее казавшемся ему весьма неправильным, и написал добрые верноподданнические строки, посвящённые царской семье, отчего был прощён с позволением вернуться в светское общество.

Как известно, сплетни — дело паскудное и совершенно неблагородное, но забавное для многих.

Умные же люди, живущие с пользой для отечества и народа, были рады тому, что столь достойный человек и талантливый писатель избавил своё сознание от революционно-террористической гадости и чепухи, на время поработившей его душу.

Проживал в номерах и известный писатель граф Лев Николаевич Толстой.

Вездесущие московские богемные сплетники поговаривали, что Лев Николаевич, посещая ресторан «Дюссо», оплачивал огромные счета.

Однако, кроме досужей болтовни, точных утверждений в столь неуёмной расточительности не имелось.

Сам писатель о подобном не заявлял, хотя, как известно, все господа сочинители склонны к излишнему хвастовству и приукрашиванию собственных похождений.

Шутки ради можно добавить, что с 1873 года, после выхода романа «Анна Каренина», в номерах «Дюссо» «навечно и безвыездно поселились» придуманные герои этой книги: помещик Константин Дмитриевич Лёвин и граф Вронский, любовник очаровательной Анны Карениной, с лёгкой руки тульского писателя ставшие вечными клиентами заведения.

Гостили здесь и многие другие известные граждане России, члены императорской фамилии, генералы, высокие гражданские чины. В том числе имел честь неоднократно проживать известный всему миру герой Балканской войны, генерал Михаил Дмитриевич Скобелев.

В последний свой путь он отправился из апартаментов заведения.

История трагедии такова.

В один из дней своего пребывания в Москве генерал по привычке остановился в «Дюссо». Затем наведался в гостиницу «Англия», что располагалась неподалёку. Там, по версии следствия, был отравлен во время отдыха в кругу близких знакомых, в том числе весёлого и слегка безответственного женского пола.

По этому поводу говорили разное. Некоторые бульварные издания сообщали о германском и британском следе в сей неприятной истории. Ходили навязчивые слухи, что Скобелев замышлял арестовать Государя и заставить подписать конституцию, в связи с этим и потерял жизнь.

Европейские газетёнки писали о связи генерала с нигилистами, последователями философии отрицания консервативных общепринятых ценностей и идеалов.

Многое происходило вокруг известной фигуры генерала, но факт остаётся фактом: трагическое событие наступило во время проживания в «Дюссо».

Не забывали модную гостиницу с первоклассным рестораном и иностранные гости Москвы. Портье, швейцары, горничные и даже кучера, предоставлявшие услуги на этой улице, ради антуража и выручки сносно разговаривали на французском. Официанты знали не только родной язык любителей лягушек и улиток, но и прислуживали во фраках. В холле и других общественных помещениях всегда пахло благовониями и французским парфюмом. Днём играла живая музыка, вечерами исполняли романсы известные певицы из дорого оплачиваемых. Иногда присутствовали и цыгане, но только из самых лучших. К примеру, Соколовский хор, основанный ещё графом Алексеем Орловым-Чесменским в 1774 году. После смерти своего создателя, первого цыганского хормейстера Григория Соколова, этой капеллой руководил певец, композитор и гитарист Николай Иванович Шишкин, унаследовавший и родовую гитару Соколовых.

В гостинице имелась давняя, необычная традиция. Фамилии и титулы проживающих на текущий день были расписаны на большой, в человеческий рост, специальной меловой доске, дабы подчеркнуть особый статус заведения. Конечно, некоторым жильцам такая демонстрация места пребывания и попытка проявить интерес к личной жизни не нравилась. Однако большинству — наоборот. Тщеславие — хоть и грех, но очень популярный среди смертных.

Летом 1886 года в номерах гостиницы, как обычно, проживало более пятидесяти достойных граждан империи, наслаждавшихся комфортом заведения и своим общественным статусом.

Под номером двенадцать на меловой доске числился господин Николай Ипполитович Неведомский, ничем не примечательный рязанский помещик, а под цифрой тринадцать — синьора Эвсаапия де Палладино, важная итальянская госпожа.

Хозяева этих достойных фамилий заехали в гостиницу практически одновременно и прошли процедуру заселения у одного и того же благовидного и напыщенного от важности портье, с разрывом друг от друга всего лишь в половину часа.

Иностранка предъявила совершенно новенький, ещё пахнувший типографской краской паспорт от российского посольства в Королевстве Италия, с отметкой, дающей право проживать на территории России в течение одного года, что было весьма достойно. Подобный срок пребывания в чужой стране сам собой, совершенно недвусмысленно свидетельствовал за даму и подчёркивал, что гостья никакого отношения к праздношатающимся иностранным подданным не имеет, по пункту b) «Положения о въезде иностранных подданных на территорию Империи» не проходит.

Цель прибытия дамы, изложенная мелким, но очень красивым почерком в карточке гостьи, обозначалась всего тремя предложениями:

«Духовное совершенствование. Познание нравов жизни в Москве. Изучение широкой русской души».

Мужчина указал смыслом визита изучение племенного коневодства на местных заводах. Ничего особенного в этом, конечно, не было, за исключением одного занятного совпадения с будущими блудливыми и греховными последствиями.

Вечером того же дня вышеназванные гости гостиницы спустились в местный шикарный ресторан. Там в огромном зале совершенно случайно, как могло показаться неискушённому обывателю, вдруг расположились за столиками друг напротив друга.

Первым прибыл рязанский помещик, мужчина лет сорока, со строгим лицом, небольшими усами и бородкой-«эспаньолкой». Господин немного сутулился, но однозначно в прошлом имел военную выправку, с некоторой долей уверенности напоминающую гвардейскую. Высокомерие и непринуждённая горделивость в поведении указывали на хорошее происхождение или большие капиталы.

Взгляд помещика казался пронзительным и властным, хотя, если присмотреться, можно было увидеть в его глазах определённое волнение, насторожённость и недоверчивость. Так обычно бывает у людей, скрывающих некую тайну и беспокоящихся, чтобы она не стала достоянием общественности.

Впрочем, подобное состояние описываемого господина не вызывало удивления у окружающих, занятых сплетнями, похабными анекдотами, нравоучительными беседами, наконец ресторанными блюдами и вином.

Посетителям развлекательных заведений, как правило, всё равно до переживаний друг друга. Так и тут каждый был предоставлен сам себе. Скорее всего, любой присутствующий в ресторане, если бы отвлёкся от бесед и подаваемых блюд, в отношении данного господина допустил бы единственный уместный вывод: «Явно удачливый помещик. Отставной военный, вернувшийся в деревню после бурной офицерской молодости в столицах, к тому же имеющий доходы, коль позволяет себе гостиницу и ресторан “Дюссо”. Молодец!»

Дама, по виду лет около тридцати, а может, чуть более, прибыла через четверть часа после вышеописанного помещика. Внешне итальянка не относилась к красавицам, однако вызывала острый интерес у противоположного пола. Такой вывод можно было сделать, если подсчитать, сколько мужских глаз устремилось навстречу, когда её фигура появилась в дверях ресторации.

Походка иностранки выдавала в ней женщину избалованную, привыкшую к избыточному почитанию, может, к театральной сцене, обществу поклонников или постоянному вниманию достойных и богатых мужчин.

Рост гостьи соответствовал среднему стандарту. Чёрные волосы были исключительно аккуратно уложены под изящной шляпкой.

Высокий лоб говорил об уме и смелости. Карие сияющие, бесконечно радостные бархатные глаза очаровывали мужскую публику назло многим дамам, присутствующим в зале.

Аккуратный носик, две родинки — одна на правой щеке, а вторая чуть выше подбородка, тонкие притягательные губы делали черты дамы весьма задорными и необычными. Со стороны могло показаться, что она очень рада всему, что находится вокруг, настолько позитивным являлось выражение лица. Удивительно тонкие, музыкальные пальчики играли с аккуратной женской сумочкой, заставляя мужчин опускать глаза на стройную талию весьма приятной дамы и ниже.

Гостья была в шикарном вечернем платье, очень сильно напоминающем наряды высокородных дам из окружения императрицы. Многие из женщин, присутствующих в этот день в ресторане, признали в её одежде стиль модного и дорогого английского кутюрье Чарльза Фредерика Уорта.

Как правило, он ежегодно баловал своими коллекциями все царские дома Европы, в том числе и Россию.

Войдя в ресторан, итальянка совершенно безо всякого стеснения осмотрела зал, особо обратила внимание на мужчин, находящихся без женщин, заставив их тут же подтянуться.

Затем взгляд дамы остановился на одном из присутствующих, том самом рязанском помещике, о котором было сказано ранее.

Он сидел один, явно скучая, а напротив располагался свободный столик.

Чем деревенщина понравился иностранной госпоже, в дальнейшем так никто и не понял. Синьора Эвсаапия де Палладино направилась именно за этот свободный столик и села напротив, глаза в глаза с господином из Рязанской губернии.

Вскоре помещик и итальянка сделали самостоятельные заказы, не обращая внимания друг на друга, однако через четверть часа вдруг как-то очень спонтанно и неожиданно познакомились. Произошло сие действие с лёгкой руки и благодаря смелости господина, прибывшего с рязанской земли. Он заказал даме коробочку изысканных конфет «Жоржъ Борманъ» из самого дорогого шоколада, что имелся в ресторации.

На глазах удивлённых официантов и некоторых зевак из зала мужчина встал и, не обращая внимания на публику, смело пересел за столик к иностранной путешественнице.

Пара начала дружески беседовать, а после и вообще откровенно флиртовать. Как оказалось, ломаного русского языка итальянской даме было достаточно, для того чтобы свести рязанского мужчину с ума, хотя вскоре оба перешли на французский и, видимо, прекрасно понимали друг друга.

Затем, пренебрегая нравами, необычные гости уважаемой гостиницы продолжили знакомство в дорогом трёхкомнатном номере итальянской мадам.

Апартаменты такого уровня стоили двадцать пять рублей в сутки. Столь презентабельные номера неизменно вызывали восхищение количеством зеркал, непринуждённым стилем модной мебели, отделкой стен, качеством паркета, изяществом пошива штор.

Но главное — поражали удобствами. Например, наличием редкого по тем временам современного клозета и ванной комнаты.

После того вечера в ресторане гостиницы рязанский помещик и итальянка из апартаментов не выходили аж полных три дня. Носа не показывая, заказывали еду и напитки прямо к себе в номер.

Дорогое шампанское, выдержанные французские вина, корзиночки с салатами и икрой на масле, картофельные лодочки и кораблики с креветками, закуска из яиц и анчоусов, флан с почками, персиковый торт, мандариновое суфле и многое другое составляло меню этой международной пары, в один миг покорённой шаловливым и похотливым Купидоном.

Только на вина они тратили по двадцать рублей в день, не говоря о прочих изысках кухни. Ещё пять рублей уходило на чаевые, на которых помещик не экономил. Видимо, доход от разведения рязанских коней и прочей живности был весьма хорошим.

Весь персонал гостиницы в кулуарах обсуждал откровенную и стремительную победу на постельном поприще нашего природного красавца, рязанского помещика-мужлана над заграничной особой, жгучей и знойной итальянской штучкой. Одна из горничных, владевшая французским, подогрела злословия в «постельных тонах».

Любопытная девица, убираясь в номере, стала невольной свидетельницей общения между итальянкой и рязанским дворянином.

С блаженным выражением лица эта девица рассказала несказанно благодарным слушателям сальные сплетни.

По словам горничной, мужчина называл иноземную синьору ma puce и ma poule, что в переводе означало «моя блошка» и «моя курочка».

А она его именовала mon еlеphant или mon aimé еlеphant, то есть «мой слоник» или «мой любимый слоник».

Горничные, швейцары, повара, официанты и кучера, приписанные к гостинице, просто млели от обращения постояльцев друг к другу. Этот удивительный гостиничный блуд начал обрастать слухами, предположениями и всевозможными домыслами.

Вскоре история дополнилась пикантными подробностями строения «ваньки-встаньки» периферийного помещика.

Его рязанское мужское «достоинство» превозносили и сравнивали с подобным органом у коней в той же местности, не находя особых различий по длине и толщине.

Не обошлось и без сальных предположений особой похоти знойных итальянок и загадочном строении их органов сладострастия.

Обсуждали все, кто так или иначе стал свидетелем необычного любовного происшествия.

Управляющий гостиницей за стаканом вина в своём кабинете под громкий хохот друзей выдавал очередную скабрёзность о синьорах и сеньоритах из страны, весьма похожей на женский сапожок.

Болтали официанты, предлагая столик, за которым познакомилась эта необычная пара, дневным и вечерним клиентам за особую плату. При этом вымогая дополнительные чаевые за секретный и непристойный рассказ об эпизодах тайной любви русского помещика и итальянки.

Сплетничали швейцары в часы отдыха в кругу семьи и приятелей. Гостиничные кучера неустанно забавляли клиентов подробностями этой внезапной страсти деревенского помещика и модной штучки из Италии. Как показала реальность, подданство различным государствам совсем не помеха зажигательному и весёлому разврату.

— Прекрасно! Не только в Италии присутствует горячая кровь, но и в Москве её достаточно. Мы хоть и медленно запрягаем, зато ездим быстро, — поговаривали господа в курительных комнатах, тайно обсуждая пикантную ситуацию.

Необычный, бульварно-скандальный сюжет разделил на целую неделю многие московские семьи, посеяв непонимание и холодность в отношениях.

Эта история в некоторых гламурных и политических салонах затмила даже высочайшую новость, распространявшуюся по огромной России со скоростью полёта птицы.

Все газеты крупных городов в день заезда итальянской синьоры в гостиницу «Дюссо» трубили о фабричном законе, существенно подрывавшем кошельки и благополучие богатых промышленников.

В этом положении «О надзоре за заведениями фабричной промышленности и о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих» вводились многие новые принципы, на радость простого человека.

К примеру, запрещалось увольнять ранее чем через две недели после предупреждения, расплачиваться с рабочими хлебом, керосином, солью, водкой и иными товарами, а также брать с рабочих проценты за деньги, выданные им в долг, и многое другое для пользы трудового жителя империи.

Пока фабриканты и владельцы мануфактур подсчитывали убытки, их жёны мечтали о другом идеале — о «рязанском помещике», богатыре в сюртуке: крепком, надёжном, настоящем хозяине жизни.

В воображении милых дам он носил усы колечком, похлопывал огромного жеребца по холке и успокаивал даму сердца громогласными словами: «Не изволь беспокоиться, милая, всё уладим!»

Ему не нужны были биржевые сводки, заботы о заводах, договоры с банками, думы о рабочих и прочие глупости — достаточно было знать желания любимой до мельчайших тонкостей.

Происхождение богатства совершенно не волновало. Для любви это было несущественно! Счастливые в браке женщины нередко забывают простую истину: деньги не растут на деревьях!

Глава 5 Уличные босяки Бес и Раззява

…Из газеты «Московский листок». 1885-й год

«…СТЫДНО, ГОСПОДА! Мы не можем обойти молчанием то отвратительное явление, которое в последние месяцы всё сильнее захватывает наш город.

Речь о так называемых “хулиганах” — бесстыдных молодчиках, у которых нет ни совести, ни уважения к окружающим!

Ужасно осознавать, что среди нас бродят люди, которых даже нельзя назвать обычными преступниками. Они не гонятся за наживой и не занимаются грабежом — ими движет лишь злобное озорство, которое может навредить и чести, и здоровью наших горожан.

Расскажем об одном из недавних случаев, чтобы вы могли в полной мере оценить низость этих людей.

Вчера на Тверской улице случилось возмутительное происшествие. Толпа хулиганов окружила почтенную даму, которая возвращалась из церкви, и принялась грубо насмехаться над ней, выкрикивать непристойности. Хулиганы едва не сорвали с неё шляпку с лентами и пытались выхватить из рук молитвенник. Свидетели этой безобразной сцены были потрясены и возмущены до глубины души.

Как же выглядят эти уличные негодяи?

Прежде всего, их легко узнать по вызывающему виду. Чуб зачёсан набок — дерзко и неприлично; на ногах — высокие сапоги, сплошь в грязи; в зубах — небрежно зажатая папироса, от которой в воздухе стоит едкий, неприятный дым. При себе они всегда носят расчёску с зеркальцем — чтобы поправлять свой щегольской облик, — а также куда более опасные вещи: финский нож и гирю, которую используют вместо кастета.

Поведение их нарочито вызывающее. Они ходят по улицам шумными группами, громко ругаются, издеваются над прохожими, свистят вслед дамам и господам. Их «забавы» вызывают содрогание у любого порядочного человека.

Вот, к примеру, ещё один недавний случай на Кузнецком мосту: один из этих негодяев, увидев юную барышню, которая шла под руку с матерью, дерзнул задрать ей подол, чтобы посмеяться над её смущением. Зеваки разразились хохотом, а бедная девушка чуть не упала в обморок от стыда и страха.

Или другой пример: на Мясницкой улице группа хулиганов нарочно напугала лошадь извозчика. Животное понесло, и экипаж едва не опрокинулся вместе с почтенным купцом и его супругой. А злодеи тем временем скрылись в подворотне, улюлюкая и грозя кулаками.

Горько понимать, что в наше просвещённое время, когда наука и искусство развиваются, строятся железные дороги и возводятся храмы, на улицах Москвы орудуют эти презренные типы, позорящие город.

Мы призываем власти принять меры: усилить патрули, увеличить число городовых на оживлённых улицах, не позволять этим негодяям безнаказанно издеваться над мирными жителями. А вы, уважаемые граждане, не оставайтесь равнодушными! Если увидите подозрительную группу молодых людей, немедленно сообщайте в полицию.

Помните: только вместе мы сможем очистить улицы нашей столицы от этого позора…».

Известный галантерейный универсальный магазин «Мюр и Мерилиз» 12, как всегда, был наполнен потребительским шумом активных покупателей и вездесущих неутомимых зевак13.

Торговый дом принимал жителей Москвы и господ из провинции, прибывших насладиться прогрессом, обилием товаров европейского качества и мировой моды.

Достойная архитектура здания поражала воображение красивыми стеклянными окнами, грациозными скульптурными изображениями стоящих женских фигур, заменяющих колонны, 14и замысловатым внутренним убранством.

Экипажи прибывали и отбывали в неустанном ритме, словно волны светского моря. Дверцы хлопали, колёса скрипели, копыта цокали по мостовой.

Из карет выходили господа в строгих костюмах, дамы в роскошных нарядах — с веерами, в шляпках с вуалью, в мехах и драгоценностях. Кто‑то смеялся звонко и беззаботно, откровенно радуясь модным приобретениям. Другие же, не стесняясь окружающего общества, кляли порядки магазина, называя подобную коммерцию сущим недоразумением, потому как в универмаге нельзя было торговаться и сбивать фиксированную цену, как, к примеру, на рынке.

Вышколенные швейцары, приказчики и магазинные мальчики в форменных одеждах выносили приобретённые товары в красочных коробках и пакетах, помогая дамам и господам комфортно усесться в личные или наёмные экипажи.

Неподалёку от парадного входа в магазин, у театральной будки с многочисленными наклеенными афишами, скрываясь за её округлыми боками от статного городового, следящего за порядком, обосновались двое молодых горожан.

Оба московских жителя праздно проводили время, наблюдая за входом, лузгая белые тыквенные семечки по полкопейки за две горсти и бросая шелуху прямо себе под ноги.

Хамоватыми обывателями второй столицы России являлись мелкие уличные воришки и хулиганы по найму Бес и Раззява, бывшие артельные крестьяне — валяльщики валенок из деревни Аннино Зюзинской волости Московского уезда Московской губернии.

Эти босяки происходили из приличных богобоязненных семей и являлись друг другу земляками. С малолетства летом они гнули шею на полях, а по осени садились за артельный промысел — изготовление нехитрой обуви. Устав от честного труда, в двадцать два года от роду подались на заработки в Москву, заявив родным о желании стать пекарями, а уж если не получится, хотя бы грузчиками на товарных складах.

Однако в городе они хорошему учиться не стали, наоборот, насмотревшись на роскошь, уличную похабщину и доступность грешных удовольствий, сытость и лёгкость бытия, вскорости сошли с честной дороги.

Бес и Раззява подрабатывали случайным наймом на всякие пакости: будь то избиение неугодного кучера, хамоватого приказчика, наглого газетчика-репортёра или любовника какой-нибудь блудливой жёнушки, а также прочими подобными делами, совершенно необходимыми в обществе для восстановления баланса между физически слабыми господами и прочими, имеющими большую силу или агрессию.

Когда же такой работы не имелось, то жили по-простому, по-звериному: воровали бельё у прачек, мелочь у ротозеев, продукты у лавочных торговцев, крали мешки да торбы у своих же братьев-крестьян на рынках, бывало, срывали и хорошие шапки, особо в зимние месяцы. Иногда, объединяясь с себе подобными уличными неудачниками, так же, как и они, неспособными на серьёзные уголовные дела, подбрасывали прохожим кошельки с деньгами рядом с банками и вокзалами.

Суть подлых паскудных уловок была проста. Как только жертва поднимала бумажник, появлялся выдуманный хозяин в сопровождении пары друзей. Вместе они вначале что есть мочи пугали жертву, иногда слегка и лупили, после обыскивали и незаметно обворовывали алчного бедолагу.

Бывало, и извинялись, играя в благородство, но в любом случае быстро скрывались, переходя на другую территорию, как можно дальше от места правонарушения. Но в последнее время и с этими заработками не ладилось: некоторых из уличных дружбанов посадили, другие разошлись по ватагам.

К двадцати пяти годам Бес и Раззява являлись уже полноправными уличными босяками и претендентами на дальнюю каторгу, потому как имели неоднократные приводы в полицейские участки и дважды отсидели за неудачные кражи в московском тюремном замке: вначале три, а потом аж девять месяцев.

Несмотря на старания закрепить свои имена среди мошенников, бандитов, воров и прочих крупных криминальных личностей, Бес и Раззява желаемого авторитета не добились.

Просто не имели природной сноровки в воровском деле, а на более крупные бандитские поступки, такие как смелый разбой или жестокое убийство, внутренних сил не находили по причине слабости души и природных богобоязненных крестьянских генов.

Конечно, и на старуху бывает проруха, когда ангелы спят, а черти в пляс идут.

Более полугода назад участвовали они в одном весьма опасном деле, совершенно не ожидая случившегося. В тот день босяки подвязались оказать помощь одному знакомому, Фёдору Губову, в небольшом показном хулиганском налёте вблизи тюремной больницы, что стояла в Малом Казённом переулке.

По блатной сказке, как им было обещано при найме на хулиганское дело, должны были попугать одного иногороднего купца, торговавшего овечьей шерстью в Москве, за то, что нахамил какому-то уважаемому человеку.