Генри Лайон Олди.

Внук Персея. Сын хромого Алкея



скачать книгу бесплатно

Сорвав лист лопуха, Электрион плюет на ладонь.

– Не любишь ты Алкеева сына, братец, – ванакт оттирает руки от крови. – И скажу тебе: зря. Амфитрион – парень с головой. Поймет выгоду, оценит. Как дело сладится, я ему растолкую: что да зачем. У меня от будущего зятя секретов нет! Мы с ним душа в душу!

При виде мрачного Сфенела он вновь разражается хохотом.

– Ладно, идем, – отсмеявшись, говорит ванакт. – Нам еще Пелопидов очищать, будь они неладны…


Горелый прах ягненка братья, вернувшись к святилищу, зарыли в землю. Сфенел полил холмик вином; Электрион – кровью жертвы, оставшейся в чаше. Так всегда поступали, совершая приношения подземным богам, героям и покойникам.

О да, героям и покойникам.

4

Оливковое масло бормотало и пузырилось.

Молоденькая стряпуха царила над котлом, как Персефона над «рекой скорби»[28]28
  Персефона – жена Аида, богиня преисподней. Река скорби – Ахерон, через который переправлялись тени умерших.


[Закрыть]
. Улучив момент, она высыпала в масло лук, нарезанный кольцами, и «вонючую розу»[29]29
  Чеснок.


[Закрыть]
. Если раньше в котле жило кубло змеенышей – детки превратились в матерых гадюк. Шипенье встало – хоть уши затыкай! Соблазнительный дымок потянулся по двору, заставляя людей принюхиваться, а собак – оглушительно лаять. Дождавшись, когда лук зарумянится стыдливой девой, стряпуха открыла крышку корзины, где ждала своего часа рыба. Разделанная заранее, натертая солью и сбрызнутая уксусом, кефаль плюхалась в масляную бухточку кусок за куском. Сверху – дождь над морем – пролилось вино. Вослед упала мелко порубленная зелень.

И крышка опустилась на котел.

Мужчины страдали. Они слонялись поодаль, стоически делая вид, что рыба их не интересует. Пища истинного героя – мясо. Хребтина вепря, полная жира. Нога оленя. Копченый окорок. Дрозд, наконец! Пестрый дрозд, которым так радостно похрустеть! Рыбу же пусть едят слабые женщины, чья участь – прялка и веретено. Вот пусть и едят! Они пусть едят, а мы, сцепив зубы, с мучительным презрением…

Стряпуха заглянула под крышку, хмыкнула с удовлетворением – и добавила ломтики сладкого перца, а также дольки агуроса[30]30
  Огурец (греч. «агурос»: зеленый, недозрелый).


[Закрыть]
.

Выждав, пока овощи дойдут, она деревянной ложкой, способной оглушить циклопа, принялась таскать лакомство из котла в особую корзинку. Масло текло на землю, привлекая псов. Мальчик палкой отгонял свору от ковриг ячменного хлеба. Ребенок, и тот знал: вкушая пищу без хлеба – навлекаешь на себя гнев богов.

Собравшись вокруг, женщины с любовью глядели на мальчика, и с обожанием – на стряпуху. Злость мужчин – изысканная пряность – придавала ожиданию остроты.

– У меня в отряде, – задумчиво сказал Амфитрион, вслушиваясь в бурчание предателя-живота, – дрался один лаконец. Помнится, он зашел в харчевню, дал хозяину рыбу, которую выклянчил в рыбачьем поселке, и велел состряпать ужин. Хозяин возразил, что рыба так просто не готовится. Нужно масло, хлеб… «Тупой чурбан! – вскричал лаконец. – Будь у меня хлеб и масло, стал бы я связываться с этой рыбой!»

Хохот дюжих глоток был ему ответом.

– Заслужил, – кивнула стряпуха. – Держи!

Не успел сын Алкея опомниться, как в руки ему ткнулась миска. Запах тушеной кефали ударил в ноздри. На краю миски, словно волей богов, возникла черствая корочка. Миг, и корка с успехом заменила ложку. Остальные, в чьем отряде не сражался языкатый лаконец, с завистью следили, как Амфитрион уплетает за обе щеки. Позор, читалось на мрачных лицах. Еда героя – мясо. Лишь предатель согласится променять геройство на рыбную похлебку. Вот ты бы променял? – взглядом обращался сосед к соседу, и с ужасом замечал: «Ага, и сразу же…»

– Так готовила моя кормилица, – стряпуха улыбнулась. – Ее привезли с Крита. Ты не боишься, что тебя сочтут бабой?

Нет, мотнул головой Амфитрион. Рот был слишком занят для ответа.

– Напрасно. Я бы, например, сочла.

«Из-за рыбы?» – спросил Амфитрион одними глазами.

– При чем тут рыба? Тот карасик, что растет у тебя… – стряпуха ткнула ложкой, разъясняя, где у сына Алкея растет карасик. – Ему рановато в плаванье.

Прикончив угощение, Амфитрион вернул миску.

– Твои братья называли карасика прыщом, – сказал он. – Копьем муравьишки.

– Чем еще?

– Заячьим хвостом. Карасик мне нравится больше. Полагаю, это у вас семейное.

– Талант аэда? – спросила Алкмена.

– Интерес вот к этому, – ответил Амфитрион.

И показал.

Табун фракийских жеребцов бросился бы в пропасть, услыхав ржание микенцев. Холм, на котором стоял дворец, содрогнулся. Облака в небе кинулись врассыпную. Из рыбоеда Амфитрион превратился в богоравного мстителя, отплатившего за попранную мужскую честь. Фыркали женщины. Брехали собаки. Утирал слезы малыш-хлебодар. И лишь Алкмена, дочь ванакта, сохраняла спокойствие.

– Неплохо, – согласилась она, когда шум стих. – Сегодня уже лучше. Полагаю, ночью у тебя просто съежился от страха. Еще кефали? Ты должен любить кефаль.

– Почему? – не понял Амфитрион.

– Я слышала, у тебя есть друг Кефал. Кефал Деионид, зять басилея Афин. Кто любит Кефала, тот любит и кефаль[31]31
  Игра слов. Кефал и кефаль происходят от единого корня «??????» – «голова».


[Закрыть]
. Пригласи своего друга к нам в Микены. Я угощу его рыбой-тезкой.

Не говоря ни слова, Амфитрион смотрел на девушку. Лицо его сделалось строгим, как на похоронах. Мало-помалу смолкли все вокруг. В тишине людям чудился странный звук: треск глиняных свистулек. Казалось, десятки игрушек выстроились в ряд с единственной целью – разлететься от ядра, пущенного из пращи. Кое-кто из микенцев даже завертел головой, ища пращника-невидимку.

– Ты не хочешь звать Кефала в гости? – удивилась Алкмена.

– Хочу. Очень хочу.

– Так в чем дело?

– Не могу. Мой друг Кефал похищен.

– Пиратами? Его продали в рабство?!

– Богиней, – вздохнул Амфитрион. – Его любят и холят. Но в гости…

Затаив дыхание, Алкмена ждала.

– Нет, – прозвучал ответ. – В гости его не отпустят.

* * *
 
– Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос,
Выкрала Эос красавца Кефала от милой супруги…
 

Известие о похищении друга застало Амфитриона в Орее. На корабле, пришедшем из Афин, плыл кто-то из родни басилея Эрехтея. От него сын Алкея узнал, что в афинском дворце – траур. Носить черные одежды боялись – по живому-то! Но рыдания не смолкали, считай, больше года, и Прокрида, жена Кефала, с такой силой прижимала к себе маленького Аркесия, словно и ребенка могли отобрать безжалостные боги.

– Будь проклята, Эос, сестра Солнца и Луны!

Заря смеялась.

– Будь проклята, Эос, дочь Гипериона и Фейи!

Заря смеялась, выстилая пурпуром небо над Афинами.

– Будь проклята, Эос, погибель красавцев!

Ах, как весело смеялась над проклятиями богиня в шафранном пеплосе! Чужие мужья были для нее вином для пьяницы, золотом для скряги, жертвоприношением на алтарь страсти. Первым стал Арей, бог войны, муж пеннобедрой Афродиты. Этот пришел на ложе Эос доброй волей, пришел и ушел. Остальных пылкая богиня, презрев скромность, похищала из родного дома. А что? Иначе ведь откажут: жена, верность, прочие глупости! Вторым ее любовником стал охотник Орион, третьим – Клит-фессалиец, четвертым – Ганимед-троянец, пятым – бедный пастух Тифон… Для Тифона влюбленная Эос даже выпросила у Зевса бессмертие, забыв, впрочем, попросить и вечную молодость. Когда Тифон превратился в бессмертного старца, дряхлого и больного, Эос заперла несчастного на задворках своего дворца, предоставив слушать ее стоны под ласками очередного пленника. Иногда, в минуты душевной слабости, богиня подумывала обратить Тифона в сверчка, да все откладывала на потом.

Кефал пополнил ее собрание красавцев.

Он был настолько хорош в постели, что даже беспрерывное нытье любовника не раздражало Эос. Я хочу домой, бормотал он. Позже, милый, соглашалась Эос. Сперва так и вот так. Я люблю свою жену. Это правильно, дорогой. Ты – порядочный человек. Давай этак и растак. Я скучаю за сыном. О, ты – лучший в мире отец! Смотри, я повернулась к тебе спинкой. Я покончу с собой. Как, мое сокровище? Брошусь с террасы вниз головой. О, бросайся! Только обожди – я лягу внизу и приму должную позу. Я хочу домой! Как ты можешь говорить об этом, солнышко, если я беременна! Видишь, я родила тебе чудного мальчика Фаэтончика? Давай сделаем еще одного?

Я не люблю тебя, прибегал Кефал к последнему средству. И не надо, радовалась богиня. Моей любви хватит на двоих. На сотню, вздыхал измученный Кефал.

 
– Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос,
В мраке остался плененный Кефал, муж скорбящей Прокриды…
 
* * *

– Знаешь, – сказала Алкмена. – Не гуляй на рассвете.

– Почему? – изумился Амфитрион.

– Украдут еще…

Она не шутила. Закусив губу, дочь ванакта смотрела на него так, словно двор вымер в одночасье. Здесь не было ни единого человека, кроме них. Двое на всю Ойкумену – Уран и Гея, Девкалион и Пирра[32]32
  Уран и Гея – небо и земля. Родили титанов, циклопов, гекатонхейров и др.
  Девкалион и Пирра – праведники, оставшиеся в живых после потопа. Построив ковчег по совету Прометея, на десятый день они причалили к горе Парнас – и возродили человечество.


[Закрыть]
. «Невесту тебе привезла! – из мглы прошлого крикнула Амфитриону сестра, сойдя с колесницы. – Дурачок! Своего счастья не понимаешь!» И эхом откликнулся вопль мальчишки, загородившего путь даймону-людоеду: «Отдай мою невесту!»

Я понимаю, кивнул Амфитрион. Я никому ее не отдам.

– Хорошо, – сказал он. – Я буду осторожен.

6

Что надо сделать, дабы восстановить доброе имя убийцы? Позволить ему жить без страха быть зарезанным первым встречным? Убийцу следует очистить, принеся положенные жертвы. Но вот вопрос вопросов: перед кем следует очистить сквернавца? Об этом веками спорили мудрецы. Верный ответ: убийцу следует очистить перед богами – мудрецов не устраивал. Перед какими именно богами? Ну-ка, назовите, не стесняйтесь!

А мы послушаем.

Глупцы знают ответы на всё на свете. Глупцы спешат поделиться ими, опять же, со всеми на свете. Раз за разом глупцы попадают пальцем в небо – и хорошо, если в небо. Но мудрецы! О-о, мудрецы знают! Мудрецы даже готовы были просвещать неразумных. Увы, каждый из несметной орды мудрецов провозглашал свое. Одни утверждали, что убийцу надо очистить перед Танатом и Аидом. Ибо первому пришлось извлекать тень невинно убиенного, а второму – определять ее на постой. Недаром жертвы подземным богам сжигают целиком, не съедая ни кусочка…

– Позвольте! – вмешивались другие. – С жертвами теням усопших поступают точно так же! А значит, убийцу надо очистить перед тенью его жертвы!

– Подумаешь, тень! – усмехались третьи, отмеченные печатью особой мудрости. – Кто такая эта тень? Что она решает? Скитается в Аиде, лишенная памяти… Лишь Зевс, Владыка Богов, способен даровать прощение убийце!

Подобное мнение трудно оспорить. Но находились смельчаки:

– Жертву нужно приносить Керам, богиням насильственной смерти!

– Следует умилостивить Эриний-Мстительниц…

– Что вы понимаете? Только неподкупная Фемида, богиня правосудия…

Задабривание жертвами Фемиды Неподкупной смахивало на подкуп. Впрочем, те, кто имел дело с земными судьями, не спешили возражать.

– Дика-Справедливость!

– Деметра-Жизнедарительница!

– Аполлон!

– Ну ты брякнул! Еще б Гермия-Психопомпа вспомнил…

– А что? Не повредит…

К чести ванакта Электриона следует сказать, что в данном вопросе он оказался умнее всех мудрецов скопом. Посетив с год назад Афины, Электрион пришел в восторг от жертвенника Двенадцати Богам, которым по праву гордились афиняне. И загорелся идеей установить такой же в Микенах. Сказано – сделано. Жертвенник вышел поменьше афинского, в половину человеческого роста, но ванакта это не смутило. Изображения Дюжины были в наличии. И резьба красивая. И мрамор лучше афинского. Теперь уж точно не ошибемся! Народ одобрил, славя гений ванакта. Хотя в чьем-либо одобрении Электрион не нуждался. Он издавна знал: владыка Микен всегда поступает наилучшим образом!

Перед обрядом Атрей с Фиестом совершили омовение – прелюдию грядущего очищения. Обоих нарядили в хитоны цвета весенней листвы. Зеленый, шептались мудрецы, чуточку пьяные с утра – жизнь и возрождение. Плечом к плечу, со спины неотличимые друг от друга, Пелопиды шли к алтарю. Толпа загодя расступилась, освободив проход. Ропот, подобный шелесту прибоя, витал над площадью. В него вплеталось рычание далекой грозы. Не все микенцы были согласны с ванактом. От проклятых лучше держаться подальше.

«Выдать щенков отцу! – намекала гроза. – Выдать головой!»

Амфитрион видел, как напряглись спины братьев в ожидании удара. Он и сам невольно подался вперед. Если Пелопс уже понял, что сыновей ему не отдадут; если не смирился и отправил в Микены лазутчиков… Это последняя возможность. Сейчас любой может воткнуть нож в печень Фиесту; проломить камнем висок Атрея. И останется чист перед богами и людьми. Оскверненного вправе безнаказанно убить кто угодно.

Семь шагов. Шесть… пять… три…

Братья замерли на ступенях алтаря.

У жертвенника их ждали величественные фигуры в белом: Электрион и Сфенел. Белый цвет угоден Олимпу. Слуги зажгли курильницы с серой. Над площадью пополз дым – едкий, удушливый. От него першило в горле. Электрион со Сфенелом остались невозмутимы, зато Пелопиды дружно закашлялись.

– Скверна выходит, – с уверенностью заявил кто-то.

И пошло, покатилось от мудреца к мудрецу:

– Значит, виноваты!

– Выходит, это они мальчонку зарезали?

– Эх, не надо было…

– Благоговейте![33]33
  Эвфемите (Благоговейте!) – возглас, призывавший к молчанию перед началом обряда.


[Закрыть]
– перекрыл бас ванакта ропот толпы.

Площадь заткнулась.

– Внемлите, о боги! Жертву примите во искупленье вины…

Персеидам подали черных петухов. Атрей с Фиестом наконец одолели кашель – и ждали, смирные, как барашки. Кривые ножи ударили наотмашь, отсекая связанным птицам головы. Кровь брызнула на алтарь, на ступени, на лица и хитоны – сыновья Персея щедро кропили направо и налево. Плавные взмахи. Колыхание белых одежд. Бормотанье площади.

Кровавый дождь.

– …во искупленье вины…

Вину, отметил Амфитрион, дядя не назвал по имени. Понимай, как хочешь: то ли брата зарезали, то ли мать покрывают. «Сам-то как думаешь? – спросил голос, очень похожий на отцовский. – Могли они зарезать ребенка?» Могли, вынужден был признать Амфитрион. Если ребенок – помеха на пути к троносу… Фигуры братьев предательски размывались перед глазами. Вместо Атрея с Фиестом возникали другие сыновья Пелопса Проклятого: Трезен и Питфей. Воин и прорицатель; благородные сердца. Стоило большого труда отрешиться от приязни к старшим, оценивая младших. «Что произошло в Писе, останется тайной. Но ты вызвался ближе узнать Пелопидов. Дал обещание отцу. Раз уж все равно задержался в Микенах…»

– …Кровь пролилась! Жертву примите, о боги!

– О-о! – откликнулась площадь.

– Отныне пред вами чисты Пелопиды! Нет на них вины!

Вспыхнул огонь на алтаре. Кто-то зажег ароматные поленца, обильно политые маслом и медом. Зарезанные петухи легли в пламя. Трещала птичья плоть, обращаясь в уголь. Говорят, жрецы закрывают глаза на обычай – вкушают и от искупительных жертв. Но в Микенах ритуал соблюдался строго.

– Нет скверны!

Столб дыма зыбкой колонной уперся в небо – и начал расползаться, мешаясь с грозовыми тучами, набежавшими в единый миг. Колонны множились, образуя ряд портиков. Их венчали капители из облачных завитков. Выше росли перекрытия эпистелиона. Соткались фронтоны и фризы, сложилось скальное основание: мрак базальта, суровость гранита, блеск мрамора. На глазах собравшихся в небесах возникал храм – величественный, надменный.

Знамение?

– Ангел, ангел[34]34
  Ангел – вестник.


[Закрыть]
! – взлетел над площадью истошный визг.

Многие задрали головы, ожидая явления Гермия в крылатых сандалиях. Однако вестник оказался земным. Толпа расступилась перед человеком, взмокшим от долгого бега. Ангел остановился перед ступенями алтаря, перевел дух. Грудь его тяжело вздымалась. Бегуну поднесли кубок с водой. Ангел кивнул, благодаря, сделал пару осторожных глотков, а остаток вылил себе на голову.

– Весть из Писы!

Он поднял взгляд на ванакта:

– Умер великий Пелопс, сын Тантала! Скорбите!

Ударь раскат грома, пади на площадь Зевесова молния – вряд ли Микены испытали бы большее потрясение. Площадь замерла. Совпадение? Знак? Но что может значить смерть Пелопса в день очищения его сыновей? Очнулось давнее проклятие? Отец ложно обвинил Атрея с Фиестом – и боги покарали лжеца? Или, напротив, Олимп дает знать: творящееся в Микенах неугодно Дюжине, и лучше изгнать сыновей Пелопса из города, дабы не стряслось беды…

О-о, даже мудрецы терялись в догадках.

– Отец!

Атрей упал на колени, вцепился себе в волосы.

– Прости, отец!

Он рыдал, не стесняясь. Слезы мешались с жертвенной кровью, пятнавшей лицо юноши. Рядом безмолвной статуей застыл Фиест. Брат Атрея окаменел от свалившегося на него горя. За что? – спрашивали Пелопиды богов. Могучие, за что караете?

Молчало небо. Молчала и толпа.

7

Позже, сравнивая смерть двух великих – Персея и Пелопса – отмечали, что Убийца Горгоны умер куда скромнее Проклятого. Ну, поднялся к звездам. Сверкает по ночам. Так это еще голову задирать, и то не всякий раз увидишь. Тучи, знаете ли. Зато Пелопс…

О-о, Пелопс!

Скипетр его – работу бога-кузнеца Гефеста – отвезли на материк, в Херонею. Меч его – золотой эфес, клинок черной бронзы – доставили в Сикион. Колесницу его – дар владыки морей Посейдона – отправили во Флиунт. Там безутешные жители не угомонились, пока не взгромоздили колесницу на крышу храма, прозванного с тех пор Царственным. Плащ его… венец его… сандалии его… Казалось, погребальный костер натолкнул хитроумного Пелопса на мысль завоевать своим имуществом все земли вокруг.

Дома, в Писе, остались одни кости.

Их сложили в медный ларец и поместили в святилище – храм в свою честь покойник велел построить заранее. Жрецы объявили волю богов, сильно смахивавшую на волю Пелопса. Ежегодно тени усопшего будет приноситься в жертву черный баран, поджаренный на костре из белого тополя. Сжигать барана в уголь запрещалось. Напротив, поливаемый соком граната, баран готовился наилучшим образом. Каждый, вкусивший жаркого, считался нечистым. С этой минуты он допускался в окрестные храмы только после омовения – и внесения поминальной лепты на благоустройство святилища. Если баран оставался невостребованным, собравшихся кормили насильно. Потом их мыли в реке – под надзором мускулистых рабов с палками в руках – и собирали лепту. Кроме этого, лучшим юношам Элиды вменялось в обязанность бичевать себя перед алтарем Пелопса. Кровь их жертвовалась тени за компанию с бараном.

Бичевались с радостью – по слухам, это увеличивало мужскую силу.

– Хо-хо! – смеялись в Арголиде.

– Забавники! – потешались в Арголиде.

– Еще б лошадей на крышу храма затащили! – издевались в Арголиде.

А там и прикусили языки. Когда сидишь в осаде, языком не отобьешься. «Где осада?» – изумлялись мудрецы. «Никого под стенами!» – возражали мудрецы. Простаки же чесали в затылках – и шли точить мечи. Взлети над Пелопоннесом на птичьих крыльях, огляди землю из-под шапки облаков – что видишь, простак? Кто оседлал Истмийский перешеек – пуповину, соединяющую полуостров с материком? Град Мегары, обитель смельчаков. Правит в Мегарах грозный боец Алкатой, сын Пелопса. Сел на каменистом берегу Саронического залива, уставил копье в небо. Рядом, у звонких вод Селлеиса, в роскошной Эфире, правит Коринфий, сын Пелопса. Переименовал, шутник, Эфиру в Коринф, и посмеивается. Сунься чужак на Истм – с двух сторон возьмут в клещи, раздавят. Южнее, на скалистой дороге из Коринфа в Аргос – не успели оглянуться! – выросли Клеоны, богатые устройством. Правит там хитрец Клеон, сын Пелопса. Загородил дорогу стенами, дерет с путников мзду, а с телег – вдвое. Свернет обоз на запад – час от часу не легче. В плодородной, богатой реками Асопии властвует гордый Сикион, сын Пелопса. Чем он хуже братьев? – да ничем. Вот и дал городу свое имя. Еще западней, в богатых дичью Летринах, бьет кабанов, стреляет коз Летрей, сын Пелопса. Зазеваешься – поймаешь стрелу, козел! На юго-востоке, в браноносных Трезенах, царствует Питфей, сын Пелопса. Установил алтарь Фемиде Правосудной; судит на свое усмотрение. Виноградники Элиды, дубравы Аркадии, бухты Трифилии, холмы Олимпии – сплошь Пелопиды. Что ни крепость, что ни тронос – наше, горланят!

Хороша жена у Пелопса. Нарожала супругу армию.

Щит к щиту.

Берегись, Микены! Дрожи, Тиринф! Взяло Пелопсово семя Арголиду в кольцо. Аргос вам не союзник – захудал Аргос, заплыл жирком. Случись что, портовой шлюхой ляжет под победителя. Если и есть подмога Персеидам, так это Спарта. Ох, грозна Спарта! Ох, и могуча! Бронзовой рукой правит Лаконской областью спартанец Эбал, воин крепкий. А рука-то Эбала носит имя Горгофоны, дочери Персеевой. Зря, что ли, назвали девочку Убийцей Горгоны? С таким именем и первого мужа в могилу свести – пустяк, и второго в кулаке держать – плевое дело! Велит Горгофона – сражайся! – встанет супруг стеной за шуринов-Персеидов. А сыновья подопрут – свой, родной, маловат годами, так приемные, от первого жениного брака, орлы хоть куда!

И все равно – мало Персеевой крови против Пелопсовой.

– Был у Персея еще один сын, – шепчутся мудрецы.

– Родил Персей младенца Перса, – болтают.

– Старшенького, еще до Алкея…

– Оставил Перса в Эфиопии…

– Не повез домой…

– Правит Перс в далеком краю ордами персов…

Эх, мудрецы! Не помешали бы сейчас Тиринфу с Микенами родственные орды персов. Да где ж их взять? Разве что ждать, поглядывая на море: не плывет ли братец Перс – долгожданный, возлюбленный? Не затмил ли парусами горизонт? Что это маячит близ острова Саламин?! – ах, нет, это не персы. Это шторм надвигается.

Быть беде.

Ударят Пелопиды скопом – сбросят Персеидов в море. Стряхнут с Пелопсова Острова в соленую воду, будто каплю дождя с яблока. Не в морях ли поискать союзников? Если уж в персах разочаровались – иные ладьи сыщем…

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

сообщить о нарушении