Мон-Сен-Мишель и Шартр

Почти до самого конца XII века никто не мог превзойти нормандцев в умении возводить здания и владеть оружием, хотя XIV век оказался столетием Франции, и лучшее, что было создано тогда, стоит на берегах Сены, Марны и Луары; но пока что мы живем в XI веке, арендуем земли у герцога, или епископа, или мелкого феодального князька, получившего имя своего владения – Бомон, Картере, Гревиль, Перси, Пьерпон; по велению герцога он сзывает своих арендаторов, человек десять, не считая челяди, чтобы сражаться в Бретани, или в области Вексен, перекрывающей путь к Парижу, или в Англии, великое завоевание которой начнется через десять лет – величайшая кампания, предпринятая в Западной Европе с тех пор, как Карл Великий и Роланд были разбиты под Ронсевалем за триста лет до этого. Пока что мы добываем гранит для Аббатской церкви и везем его на Гору или грузим в свою лодку. Мы неукоснительно совершаем паломничество на Гору в День ее Архангела, шестнадцатого октября. Вероятно, нас призовет герцог Вильгельм, замысливший поход против англичан, и мы узнаем о том, что Гарольд Саксонский, могущественный граф Уэссекский, пребывает при дворе герцога, будучи его гостем, а вернее сказать, пленником или заложником, и отправится в Англию вместе с нами. На дворе 1058 год.

Всё это время мы стоим на parvis, прицерковной площадке, смотрим на море и пески, которые ничуть не изменились с XI века, и временами поворачиваемся к дверям храма: они pons seclorum – мост, переброшенный через века и соединяющий нас с предками. Теперь, когда мы совершили какую ни на есть попытку настроиться на переход через этот мост, не рухнув при этом наземь от чрезмерной спешки, давайте войдем в церковь и познакомимся с архитектурой XI века. Стены начали возводить в 1020 году, строительство главной башни (или, по крайней мере, ее опор) датируется 1058-м, церковь же закончена в 1135-м. Во Франции найдется совсем немного таких же древних и значительных сооружений, имеющих к тому же точные даты постройки. Возможно, самым близким примером будет аббатство Флёри (Святого Бенедикта на Луаре), стоящее выше Орлеана по течению реки: святилище, обретшее такую же популярность, как и Гора, и приблизительно в то же время. Еще один известный собор расположен в Шартре, но он посвящен Деве Марии, а его западный портал, к которому мы совершим отдельное паломничество, сооружен на сто лет позднее, чем первые стены Мон-Сен-Мишеля, – правда, от него принято отсчитывать историю северофранцузского искусства. «Женское аббатство», ныне церковь Троицы в Кане, датируется 1066 годом; Сен-Сернен в Тулузе, фасад монастырской церкви в Муассаке, Нотр-Дам-дю-Пор в Клермоне, церковь аббатства Везле – все они относятся, по общепринятому мнению, к XII веку. Даже собор Святого Марка в Венеции в 1020 году был еще совсем новым.

А между тем в том же 1020 году нормандское искусство уже показало свой размах. Конечно, девять столетий не пощадили гранит, как и прочие материалы, но гранитные стены аббата Хильдеберта стояли бы нерушимо, если бы аббат не требовал от них слишком многого. Возможно, он требовал слишком многого от архангела, ведь, судя по всему, церковь должна была прославлять могущество последнего. Выступ гранитной скалы, похожий на сахарную голову, возвышается в двухстах сорока футах (73,6 метра) над морем. Аббат решил не срезать его – что дало бы церкви прочное каменное основание, но уменьшило бы высоту скалы на тридцать футов, – а возвести храм прямо на нем, и распорядился устроить фундаменты для стен. Выступ находится прямо под croisée – пересечением нефа и трансепта. На этом прочном основании покоится самая тяжелая часть церкви – главная башня, поддерживаемая четырьмя опорами, которые сохранились до наших дней; но от croisée до парапета площадки на западе аббат велел уложить камни фундамента, а его преемники продвинулись еще дальше; фундамент протяженностью в двести футов заканчивается теперь отвесной стеной высотой футов в восемьдесят, если не больше. Внутри этого пространства устроены разнообразные помещения, и всё сооружение, пожалуй, выдержало бы легкий фасад в романском стиле, обычный для XI века, но в великую эпоху строительства церквей, сто пятьдесят лет спустя, вкусы поменялись, так что аббат Робер де Ториньи, задумав переделать западный фасад, снабдил его двумя башнями. Несомненно, башни были прекрасны, судя по тем, что до сей поры стоят в Байё и Кутансе, но из-за дополнительной тяжести своды начали рушиться, и одна из башен обвалилась в 1300 году. В 1618 году треснул фасад, а к 1776-му пришлось снести не только его, но и три из семи пролетов нефа. От нефа аббата Хильдеберта осталось только четыре травеи.

Непревзойденная мощь XI века обнаруживает себя здесь в полной мере, не только в четырех травеях и в рукавах трансепта, но и – прежде всего – в колоннах средокрестия. Тот, кто даст себе труд оказаться внутри этого раннего образца нормандской архитектуры, навсегда запомнит его особенности. По размерам колонны невелики – правда, всё равно больше, чем требует безопасность конструкции. Длина всей церкви аббата Хильдеберта, измеренная внутри, не превышала двухсот тридцати футов, а ширина центрального нефа составляла всего тридцать два фута, если верить книгам. Неф Женского аббатства, видимо, имел такую же ширину, и, вероятно, ни в том ни в другом не намеревались устраивать каменных перекрытий. Высота дранковой крыши в наивысшей точке равнялась приблизительно шестидесяти трем футам. По сравнению с величайшими церквями XIII столетия здание выглядит скромным. Но для нас важен не размер. Его стиль – это отправная точка для наших последующих странствий. Вот она, первая церковь XI века, которую вы видите! Какой она вам представляется?

Слишком серьезной и слишком простой, не так ли? Юноши и девушки редко ценят ее по достоинству, предпочитая готику, хотя здесь есть и ее элементы – там, на хорах, если посмотреть через прекрасную нормандскую аркаду. Вероятно, эти молодые люди правы именно ввиду своей молодости, но те, кто прожил долго и устал, те, кто хочет отдохновения, те, у кого уже не осталось устремлений и честолюбивых порывов, те, чья жизнь напоминает обрушившийся свод, остро ощущают заключенные в ней покой и сдержанность. Невозмутимая мощь изогнутых линий, прочность колонн, служащих надежными опорами, гармоничные пропорции и даже приглушенный свет, ничего показного, натужного, обдуманного – это искусство удовлетворяет их, как никакое другое. Они приходят сюда, чтобы отдохнуть после долгого паломничества: колыбель, из которой вышли их предки и в которую они возвращаются для отдыха. Но и здесь им не суждено обрести глубокий покой.

Действительно, если вглядываться в церковь дольше, начинаешь сомневаться, что она вообще проникнута спокойствием, и думать, что это, может быть, самая беспокойная на свете архитектура. Примостившись на оконечности резко обрывающейся скалы, Воинствующая Церковь вместе со своим рвущимся вверх Архангелом возносится высоко над миром и чуть ли не грозит самим небесам. Заложенная в ней идея тем сильнее и беспокойнее, что церковь Святого Михаила окружена и защищена миром и обществом, над которыми она возвышается, так же как герцог Вильгельм – своими баронами и их рыцарями, на которых полагался. Ни святой, ни герцог не терзались сомнениями относительно своей миссии. Церковь и государство, душа и тело, Бог и человек – всё едино в Мон-Сен-Мишеле, и все они призваны сражаться, каждый по-своему, или охранять друг друга. Ни Церковь, ни государство не имеют ничего общего с ученостью, грамотностью, даже со строгой догматикой. Мы вовсе не видим здесь Троицы, почти не замечаем Девы и Христа – только Архангела и Бога в их единстве. Мы почти не руководствуемся логикой, наша вера проста, но мы полны энергии. Мы не можем делать многое из того, что делается в Византии, средоточии цивилизации, но можем сражаться и строить церковь. Безусловно, мы думаем в первую очередь о Церкви, во вторую – о нашем земном господине и лишь в последнюю – о своих личных делах, которые из-за этого порой страдают; но дела Церкви и государства – тоже наши, и в этом убеждении мы заходим очень далеко. Наша церковь на Горе проникнута честолюбием, беспокойством, стремлением поразить людей; еще более честолюбиво желание покорить Англию, снедающее герцога; но это мелочи по сравнению с тем взрывом, который произойдет при жизни следующего поколения, и Мон-Сен-Мишель воплощает всё это сразу.

Если видеть в архитектуре выплеск энергии, мы можем однажды сравнить Мон-Сен-Мишель с Бовэ и извлечь из этого сравнения мораль, которая соответствует нашему умонастроению; однако для начала отметим, что в XI веке Церковь могла быть простодушной и неученой, но ни в коем случае не была дешевой. Ее самоуважение заслуживает отдельного слова, ибо оно отражалось в искусстве очень недолгое время. Мон-Сен-Мишель, несмотря на изысканную, замысловатую кладку галерей, сложен из гранита. Крипты и подвалы выстроены так же прочно, как и то, что находится на виду. Позже, побывав в Шартрском соборе – который относится преимущественно к XII веку, – вы столкнетесь с той же небывалой добротностью: он построен из самого прочного и тяжелого камня, имевшегося в пределах досягаемости, нет ни одного блока, который бы осел или сдвинулся; и крипта может соперничать с самой церковью. В XIII веке так уже не строили. Великие соборы после 1200 года – это сплошная экономия, если не что похуже. Всё удешевилось, как случается всегда.

Возможно, собор понравился бы вам больше, будь он менее серьезным, менее героическим, менее воинственным, в большей мере «буржуазным», как говорят французы, точно так же как стиль Людовика XV может понравиться больше, чем стиль Людовика XIV, – мадам Дюбарри, а не мадам де Монтеспан, – ибо у каждого свой вкус, и хороши все стили, которые развлекают нас; но мы начали с самого раннего, чтобы затем мало-помалу двигаться в сторону современности и остановиться там, где вы предпочтете, – и поэтому мы должны понять, хотя бы отчасти, какую энергию излучает нормандское искусство, или излучало бы, если бы его создатели мыслили в наших категориях. Единственное слово, описывающее нормандский стиль, – французское слово «naïf». Словарь Литтре указывает, что «naïf» происходит от «natif», как «vulgar» от «vulgus», точно всему местному свойственна простота, а заурядность неизменно вульгарна. Эти производные значения были неведомы XI веку. Наивность приравнивалась к естественности, вульгарность – к грубости. Нормандская наивность по своей сути не отличалась от бургундской, гасконской или ломбардской, но средства ее выражения были несколько иными, как вы увидите во время путешествия на юг. По усеченной церкви Мон-Сен-Мишеля трудно судить о чем-либо. Нет даже оригинального фасада, так что нам придется остановиться в какой-нибудь нормандской деревне – Тане или Уистреаме, – чтобы найти западный фасад, достойный аббатства, и всё равно любой из них будет более серьезным, воинственным и приземленным, чем у романских церквей дальше к югу. Кроме того, в Мон-Сен-Мишеле рухнула центральная башенка, или фонарь, – главная отличительная черта нормандских церквей; заменой послужит та, что есть в Серизи-ла-Форе, или в Лесе, или в Фалезе. Мы еще поговорим, и немало, о фонарях нормандских церквей, об особой мощи, которую они выражают. Еще больше мы будем говорить о двух башнях, обрамляющих западный фасад этих церквей, но большинство их возведено в XII веке, и мы далеко отъедем от Кутанса и Байё, путешествуя от flèche до flèche – от шпиля до шпиля, – пока не доберемся до шпиля всех шпилей в Шартре.

Целая глава нашего труда будет посвящена апсидам XI века, но здесь, в Мон-Сен-Мишеле, хоры аббата Хильдеберта повторили судьбу нефов и башни. Строя восточную часть церкви, он проявил еще больше смелости, чем при сооружении западной, и хотя хоры простояли четыреста лет – достаточный срок для любой постройки, – фундамент в конце концов не выдержал, и они обрушились в 1421 году, посреди Столетней войны, оставаясь в руинах до 1450-х. Затем хоры были отстроены заново, став памятником завершающего периода готики, и теперь, стоя у западных дверей и глядя на церковь, вы можете видеть, что в ней отражаются два рубежных этапа в истории средневековой архитектуры – ранненормандский и позднефранцузский. Сквозь романскую аркаду 1058 года вы видите пышные позднеготические хоры, достроенные в 1521-м. Обе эти части разделены между собой полутысячелетием, но удачно сочетаются друг с другом. Готика мирно почила во Франции. Хоры очаровательны, – куда очаровательнее нефа, так же как прекрасная женщина очаровательнее немолодого мужчины. Не стоит спорить о разновидностях красоты, если и мужчина, и женщина явно довольны, всё еще любят друг друга и любуются друг другом, находя опору в крепкой вере; нельзя, однако, не заметить в переходе от раннего стиля к позднему, что как бы ни было сильно очарование дамы XVI столетия, в нем нет и следа наивности, присущей мужчине XI века, – ни малейшего! Простое, серьезное, молчаливое достоинство и энергичность XI века ушли. Их место заняло нечто более сложное: изящное, полное самосознания и риторики, прекрасное, как самая совершенная риторика, ясная, четкая, последовательная; цветистость ажурной резьбы граничит с вычурностью.

Крипта того же времени, устроенная под церковью, пожалуй, еще более изысканна и – хотя бы ввиду своего серьезного облика – дерзко становится в один ряд с романскими частями; но у нас нет времени на заход в XVI век, нам сперва надо освоить азы французского искусства. Только глубоко погрузившись в XI столетие, можно понять следующее, и даже проведя не один год в XII веке, мы обнаружим, что XIII век – вещь в себе, что его красота во многих случаях не была унаследована никем, более того, что порой от нее прямо отказывались. На Горе – в том, что касается архитектуры, – мы не выйдем за пределы XI века. Мы осмотрим романские постройки в Кане, поднимемся вверх по Сене до Иль-де-Франса, затем проследуем вдоль Луары и Роны, на юг, ставший колыбелью этого стиля. Остальные сооружения, воздвигнутые в XI столетии, на Горе были уничтожены или перестроены, единственное исключение – великолепная крипта под хорами, прозванная Гро-Пилье, которую мы только что оставили позади.

Если верить г-ну Корруае, там, в тесном пространстве между великими строениями XII века и многочисленными чудесами XIII века, сохранилась старая трапезная XII столетия: ее оставили, так как она служила для прохода из одной группы зданий в другую. Под ней располагается кухня времен Хильдеберта. Вверху, на том же уровне, что и церковь, был монашеский дормиторий. Главные фасады этих сооружений XI века смотрели на север и на запад; постройки стояли неподалеку от нынешней площадки. Нижние уровни строений, оставшиеся от Хильдеберта, служили опорами или контрфорсами для церкви, а значит, они древнее нефа и даже, вероятно, столпов средокрестия 1058 года.

Хильдеберт замыслил их в 1020-м и скончался, успев так далеко продвинуться в исполнении своих планов, что начатое им без труда завершил аббат Ральф де Бомон, выбранный герцогом Вильгельмом в 1048 году «более за свое высокое происхождение, нежели за свои заслуги». Ральф де Бомон умер в 1060-м, и на смену ему пришел аббат Ранульф, которому особенно благоволила герцогиня Матильда, Вильгельм же относился к нему с большим уважением. Перечень имен показывает, как много значило это место для общества. Обязанности аббата включали в немалой степени общение с гостями. Гора была одним из знаменитейших святилищ Северной Европы. Можно быть уверенным, что все известные в Нормандии особы ночевали здесь и, если г-н Корруае прав, обедали в этом самом зале между 1050 годом, когда зал впервые стал служить такой цели, и 1122-м, когда отстроили новые аббатские покои.

Насколько монашеские правила ограничивали светские обычаи, насколько эти правила соблюдались могущественными светскими властителями? Пусть в этом разбираются, если могут, любители старины; но в целом XI столетие не отличалось особой строгостью нравов, а бенедиктинские правила всегда были мягкими до ужесточения дисциплины цистерцианцами и святым Бернардом около 1120 года. И даже тогда в Церкви совсем не чуждались светской поэзии и простонародных вкусов. Что до пьес, то почти все они сочинялись ее служителями, а мистерии и миракли, разыгрывавшиеся под ее покровительством, часто не содержали ничего религиозного, кроме самого факта чуда (miracle). Величайшая поэма XI века – «Песнь о Роланде», и ее Церковь тоже в каком-то смысле присвоила себе. В Шартре мы найдем Карла Великого и Роланда, дорогих Деве Марии. Приблизительно тогда же далеко отсюда, в перуджийском Ассизи, сам святой Франциск – больше всех западных людей приблизившийся к тому, чтобы стать воплощением божественной сущности в восточном понимании, – хвалил французские романы и находил себя в «Песни о Роланде». Мон-Сен-Мишель и «Песнь о Роланде» почти неотделимы друг от друга. «Песнь» в поэзии – то же, что Гора в архитектуре. Без «Песни» не понять чувства, которое люди XI века вложили в церковь Архангела. Пожалуй, на протяжении нескольких столетий не было ни одного дня и уж точно – ни одной недели, когда отрывки из «Песни» не пелись бы или не читались на Горе, и если есть место, где она в наибольшей мере чувствует себя как дома, то вот оно – старая монашеская трапезная.

Глава II. Песнь о Роланде

Многие паломники, отправляющиеся на Гору,Спрашивают многое и имеют право знать,Как была основана церковь,Построена и возведена.Те, кто рассказывает им историю,Которую паломники просят поведать,Делают это плохо, ошибаютсяВо многих местах и сбиваются.Чтобы сделать ее понятнойДля тех, кто не знает грамоты,Один ученый человек перевелВсё с латыни и изложилНа новом романском языке,В большой тайне от своего аббатства.Это молодой монах с Горы;Да отведет ему Бог место в Своем царстве!Его зовут Гийом де Сен-Пер —Я вижу, что так написано в этой книге.Во времена Робера де ТориньиБыл создан и придуман этот роман.

Этими стихами начинается «Роман Мон-Сен-Мишель», и если слегка подправить орфографию, они будут читаться так же легко, как Вольтер, легче, чем Верлен, – почти как детский стишок; но туристы не должны останавливаться, чтобы расчистить себе дорогу или убрать камни, их надобно переносить через неудобные места, даже когда неудобство равно красоте. Перевод есть зло прежде всего потому, что человеку, которому интересна средневековая архитектура, интересен и средневековый французский, а тем более – средневековый английский. Язык этого «Романа» был литературным языком Англии. Гийом де Сен-Пер был подданным Генриха II, короля Англии и Нормандии; его стихи, как и стихи Ричарда Львиное Сердце, – памятники английской литературы. До сего дня их балладная метрика больше подходит английскому языку, чем французскому; даже слова и идиомы – скорее английские, чем французские. Тот, кто отважно приступит к ним, обнаружит, что «veirs romieus» струятся, как баллада, выпевая свой особый смысл и мало заботясь о том, точен этот смысл или нет. В переводе, конечно, будет много грубых ошибок, но главная ошибка – это стараться уловить не факт, а чувство. Если уж надо переводить, давайте для начала попытаемся передать всё буквально, держа в уме, что совершенно неважно, добьемся ли мы успеха. Искусство XII века не было «точным», а тем более «прециозным», как знаменитые мольеровские жеманницы XVII века.

Сочиняя стихи, юный монах Гийом, уроженец нормандской деревушки Сен-Пер близ Гранвиля, которую видно с Горы, не намеревался сотворить нечто исключительное. Обычным людям рифмованные строки нравятся больше прозы, даже когда там и там говорится об одном и том же, точно так же как кривая нравится больше прямой, а синий цвет – больше серого; но, помимо того, что диктует чувство, они выбирают рифмованный текст из практических соображений: он запоминается лучше прозы. Тогда библиотеку приходилось держать у себя в голове.

Эти строки, которыми начинается поэма, ценны тем, что сообщают нам имя и дату. Аббат Робер де Ториньи правил Горой с 1154 по 1186 год. Когда мы попадем в это время, нам придется перемещаться между Мон-Сен-Мишелем и Шартром, но пока что поспешим назад, к Вильгельму Завоевателю и «Песни о Роланде». Гийом де Сен-Пер оказался здесь случайно – только из-за данного им красивого описания ежегодного паломничества на Гору. Считается, что приблизительно такую картину он видел каждый год в День Архангела и что этот обычай существовал со времен обращения нормандцев в христианство (912 год):

День был ясным, без сильного ветра.Девы и юношиВсе пели стихи или песни.Даже старики возвращались, напевая.Все выглядели счастливыми.Те, кто ничего не знал, пели: «Ура!»,«Да поможет Бог!» или «Бог с нами!».Там, где они шли,Жонглеры доставали свои скрипки,Наигрывая песни и мелодии.Погода была хорошей, радость была огромной.Лошади, маленькие и большие,И вьючные животные,Которые шли по дороге,Ведомые паломниками,Ржали повсюдуОт великой радости.Даже в лесах пелиВсе птицы, большие и маленькие.Быки и коровы мычалиНа выпасе в лесах.Рога и трубы,Флейты и шалмейкиЗвучали так, что горыИ равнины отзывались эхом.Как прекрасны были тогда луга,Леса и поляны!В тех местах раздавались такие звуки,Словно олени звали друг друга.Вокруг холма в лиственном лесуРазбили палатки;Вдоль дорог поставили лавки.Было много разных сортов вина,Хлеба и выпечки, фруктов и рыбы,Птиц, печенья, дичи —Везде были товары на продажуВ изобилии для того, кто мог заплатить.

Если вы недовольны этим переводом, любой специалист по французскому языку любезно сделает для вас более совершенный, ведь мы не изучаем грамматику или археологию и можем ошибаться в таких вещах, если это позволит нам свободнее улавливать суть искусства. Еще лучше обратиться к Чосеру, написавшему «Кентерберийские рассказы» два века спустя:

Когда Апрель обильными дождямиРазрыхлил землю, взрытую ростками, <..>Тогда со всех концов родной страныПаломников бессчетных вереницыМощам заморским снова поклонитьсяСтремились истово; но многих влекФома Бекет, святой, что им помогВ беде иль исцелил недуг старинный,Сам смерть приняв, как мученик безвинный[31].

Наши предки, насколько мы можем заглянуть в глубь веков, всегда питали страсть к паломничествам. Не менее тысячи лет они были главным их удовольствием и до сих пор не отошли в прошлое. Чтобы прочувствовать искусство Мон-Сен-Мишеля и Шартра, мы должны сделаться паломниками, подобно им; но сейчас нам интересен не столько паломник, сколько забавляющий его менестрель – jugleor, или jongleur, который везде был как дома: в каждом аббатстве, замке, усадебном доме и храме. Jugleor стал jongleur'ом и выродился в street-juggler'а – уличного артиста; слово minstrel, или menestrier, очень рано сделалось ругательным, обозначая теперь что-то вроде «подлеца»; само же занятие с самого начала вызывало общественное осуждение, как позже – профессия певички из мюзик-холла или танцовщицы; но в XI веке, а может, и до того, жонглер, видимо, был поэтом и сам слагал песни, которые пел. Великое множество поэтических произведений, известных как «жесты» или chansons de geste, по всей вероятности, сочинялись и исполнялись безымянными французскими гомерами; из всех мест в различных провинциях, где преобладал французский язык в виде его многочисленных диалектов, Мон-Сен-Мишель, наверное, пользовался особой любовью жонглеров, не только потому, что толпы паломников обещали верный кусок хлеба, а порой и серебряную монету, но и потому, что святой Михаил был небесным заступником всех воинов, чьи подвиги воспевались в chansons de geste. Гийом де Сен-Пер был священником-стихослагателем; он не был менестрелем, а его «Роман» не представлял собой chanson, ибо его читали, а не декламировали наизусть; другое дело – «Песнь о Роланде» [Chanson de Roland].

Это относится также к современникам и соперникам Гийома, как и его предшественникам, исполинам нормандско-английской словесности. Вас (Wace), автор рифмованной истории нормандских герцогов – «Романа о Ру», или «Романа о Роллоне», – считающийся английским классиком первого ряда, был каноником в Байё, Гийом де Сен-Пер – каноником в Мон-Сен-Мишеле. Его соперник Бенуа (Benoist), создавший известную хронику с описанием тех же событий, тоже был историком, а не певцом. В те дни литература равнялась стихосложению; французская проза пока еще не отличалась изяществом; но изящная поэзия XII века в каком-то смысле так же далека от большого стиля XI столетия, как Вергилий – от Гомера.

Гийом де Сен-Пер повествует нам о паломничествах и жонглерах, которые существовали по меньшей мере за двести лет до него и никуда не делись через двести лет после него. Из всех двухсот пятидесяти миллионов наших гипотетических предков, которые совершали паломничества в середине XI века, два человека, скорее всего, заинтересуют вас больше остальных – после восьми прошедших столетий: это Вильгельм Нормандский и Гарольд Саксонский. Благодаря творениям Гийома де Сен-Пера, Васа, Бенуа и самому прелестному из всех литературно-изобразительных памятников – гобелену из Байё, вышитому по велению королевы Матильды, – мы можем реконструировать ход такого паломничества: он будет исторически достоверным, как битва при Гастингсе, и художественно правдивым, как церковь Аббатства.