СУХУМ25

Геннадий Колодкин

СУХУМ25

СУХУМ 2025

Дневник отдыхающего

Геннадий

Колодкин

Глава 1

Писательство

МЫ ЗАВТРА (02.09.25) отправляемся в город Сухум, столицу гостеприимной Абхазии.

Мы – это я и моя супруга Наталья Евгеньевна (аббревиатурно – Н.Е.).

Чемоданы наши собраны. Перекусами в дорогу затарились. Настроение боевое. Предвкушаем достойный отдых.

Ну а пока, валяюсь на диване, углубленно изучаю приложение Notes. Это такая записная книжка в моем смартфоне: подменяет увесистый ноутбук.

Частые опечатки в тексте (связанные с особенностью привыкания к миниклавиатуре и тесному дисплею мобильника) меня беспокоят. Я напоминаю слона за пишущей машинкой, который своей могучей ступней пытается стучать нежно по клавишам.

И все же, слету печатать заметку куда рациональнее, чем в дальнейшем перепечатывать ее с рукописного варианта. Так экономится время. Так появляется другая культура письма. К тому же, можно сразу и редактировать.

Писать. Писательство. Что за потребность? Какого хрена? Какого рожна! Какой ученый дурак мне (всем нам) внушил эту нелепую установку, дескать, литературное творчество есть нечто из разряда особенного и предпочтительного?

Быть писателем. Стать писателем. Писательствовать. Зачем! К чему? Какой еврей (тут без раввина не обошлось) такое проделал с нашей ментальностью? А ведь кто-то это свершил. Кто-то в нашей ментальности основательно поковырялся.

Понятно – школа и школьные учителя это сотворили с нами (со мной). Ментальная иньекция. Глупость да и только. Нет ничего прекраснее, чем просто жить. ЖИТЬ. Просто и без заморочек существовать, проживая размеренно собственный ресурс времени.

Какого рожна бесценные дни и ночи расходовать на некую иллюзию «особого» стиля жизни? Не существует никакого высшего бытия. Ибо все формы и стили бытия равноценны, равнозначимы, равноподходящи для конкретного вида живого существа. Жизнь болотной лягушки ничуть не ущербней по смыслу и содержанию жизни городского двуногого. Все та же суетность, все те же нескончаемые вопросы ежесекундного жизнеустроительства.

Суета сует. ПОЖРАТЬ, ПОСПАТЬ, ПОСРАТЬ, не сдохнуть сегодня – а предпочтительней послезавтра. Высшее нам только мерещится. Идеальное мы придумали сообща. Мы великие сказочники. Нам так лестно. Так не скучно. Не так грустно. Таким простейшим способом оправдан наш жизненный «ритуальный» танец, наша движуха-поползновение в никуда из ниоткуда.

Н.Е.

Долго не мог подобрать подходящее альтер эго под имя жены. Наталья Евгеньевна – обращение, принятое к ней коллегами на работе. Такой «никнейм» стал и для меня, ее супруга, привычным.

Но нередкое упоминание о ней в дневниках привело к необходимости упрощенного варианта имени. Так появилась и закрепилась в эпистолярной практике аббревиатура – Н.Е.

Но и это сокращение меня изначально не устраивало. Что-то в нем смущало меня. Легкая пренебрежительность, что ли, в этой предельно упрощенной «символике», на мой взгляд, присутствовала.

Для меня, когда я пишу, крайне важен визуальный отголосок имени персонажа. И я снова и снова, экспериментируя с вариантами, выискивал подходящее имя. В итоге, не изобретя ничего путного, я вернулся к привычной аббревиатуре – Н. Е.

Никнейм (сетевое имя) – это псевдоним пользователя в интернете, заменяющий реальное имя в чатах, соцсетях, блогах и онлайн-играх. Он служит для персонализации, анонимности и удобства общения, часто представляя собой короткую, оригинальную или модную альтернативу настоящему имени.

НАЖАЛ ПО ОШИБКЕ какую-то гребаную клавишу – и вся моя заметка с дисплея улетела к чертовой матери. Долго пришлось возиться, чтобы восстановить. Попереживал, разумеется: вся эта электроника, ссука… такая не надежная. «Топчусь», как слон в посудной лавке, в крошечной и тесной для пальцев клавиатуре, а что делать?

Вначале было слово…

Ага, вначале была идея припереть в Сухум ноутбук, чтобы писать. Куча зарядок, сам ноут – все это на поверке оказалось увесистым, потому и «закисла» на корню идея. На место компа вот пришла невесомая, но тесная для моих пальчиков, клава. Вот – привыкаю. Приспосабливаюсь. Вернее, приноравливаю собственную хотелку под хрен знает чего.

ОДЕРЖИМОСТЬ. Есть такая психическая болезнь. Недуг. Писательство, а вернее потребность к сочинительству, это реально нездоровая функция, заложенная в теперешнем издерганном цифровыми обстоятельствами современнике.

Человек – создание замороченное в своих безграничных потребностях. Материальное и физиологическое в человеке перекликаются с неким духовным пластом, так сказать. Последний пункт и ebet. Ментальное или духовное – эта такая zalupa, лучше б ее у нас не было вовсе.

Наглядный пример, животные – эти проживают жизнь размеренно. Жизнь по сути – это совсем не сложно. Базовые потребности очевидны и просты, удовлетворяются на раз-два-три окружающей средой. Но ведь этой животине, человеку, мало. Ему нечто этакое подавай! Вынь – да положь. Тут и начинается катавасия.

Ой. Ладно. Здесь и козе понятно, что эти амбициозные притязания – чистой воды идиотизм. Человек ведет себя подобно дебилу. Нет рассудительной логики. Ибо двуногая животина ненасытна по всем статьям. Все ему (ей – твари) мало и мало.

Человек это, – всем понятно (ибо очевидно), – эволюционный тупик. Непростительная ошибка природы. Случайная мутация. Причем дурная настолько, что весь природный комплекс планеты Земля пребывает в прострации. Реально – в шоке. Экосистема не знает, что с этой ошибкой природы делать.

Хуже того и больше того, генно-модифицированное существо под брендом «Человек» начинает интенсивно воспроизводить самою себя. Оно – это нечто – растекается по планете и заполняет все возможные и невозможные ниши. Ему уже мало поверхности планеты Земля, ему уже в космосе потребно свои сомнительные дела вершить. А это уже симптом Вселенской трагедии. Это называется PIZDEC (если проще, чтоб стало сразу наглядней).

Короче, здесь вам не Сочи. Последнее (я твержу про галактический pizdec) нас всех и тревожит. Заставляет, скажем так помягче, друг за друга переживать.

Ну что? Кажется, я потихоньку, потихоньку расписался на клавиатуре для «самых маленьких». Ага. А hulya. Писатель из меня, быть может, не получится, но зато попрактикуюсь… Глядишь, навык компьютерного письма на коленке когда-нибудь да где-нибудь и пригодится.

Мечтательность – мой конек. Обожаю фантазировать. Люблю завалиться на диване – и, глядя в потолок, помечтать. Это у меня такой навык из далекого детства.

МОИ ЭКСПЕРИМЕНТЫ с мобильной клавиатурой потерпели фиаско. Нет сопряжения клавиш с мобильником. Это то ли поломка клавиатуры, купленной недавно в Фикс Прайсе, либо это связано с СВО. Допускаю, что любые сигналы в этой географической точке глушат военные. Но это только гипотеза.

– 13. Почти 14…

– Два без десяти, - уточняет время Н.Е.

По новостям: сегодня (03.09.25) российские ПВО отразили атаки 170 БПЛА, 2-х авиабомб и 5-ти ракет.

Вот такое странноватое ощущение: мы мчимся в пассажирском к Черному морю, спешим на югА, к инжиру и мандаринам – а вокруг (по соседству с нами) идет война, умирают солдаты, калечатся мирные граждане, разрушаются предприятия. Такие вот нонче времена.

Перепробовал все возможные варианты подключения, проверил работу купейных зарядных устройств, затем упаковал клавиатуру – и спрятал с глаз долой в рюкзак до лучших времен.

Если гаджет мой неисправен, то я буду очень расстроен. А пока вернулся к старой проверенной практике: мануальная психотерапия, скажем так, то есть написание текста вручную: шариковой ручкой и на линованной бумаге из общей тетради.

170 дронов, 2 бомбы, 5 ракет не выходят из головы. Вот это атака! ВСУ лупит по Крыму, Ростову, Брянску, Белгороду…

Украина сопротивляется осатанело. Страшно. Тревожно. Третья Мировая нам ни к чему.

Россия ответила атакой 500 БПЛА по военным и промышленным обьектам Украины. Мы тоже ого-го. Не лыком шиты. «Веселенький» денек. Это самая массированная атака с обеих сторон за последнее время. Скорее бы эта катавасия прекратилась.

Жить тревожно: вокруг кровавая бойня. Люди остервенело «гасят» друг друга. Бывшие братья становятся недругами. 21-й век. Звереем. Кровь, ракеты, взаимная ненависть… Даже мне захотелось сегодня убить кого-нибудь…

ТРЯСЕМСЯ В ПАССАЖИРСКОМ КУПЕ, мы едем к Черному морю.

Кто его, это море, обозвал Черным? В нашем веке его бы назвали Ротавирусным. Тут теперь свои закаряки. Надеюсь, нам с Н.Е., парочке волгоградских пенсионеров, повезет. И ни ротавируса, ни БПЛА мы на своей мирной тропе не встретим.

Перед отъездом приобрел книгу Захара Прилепина «Ополченский романс», о событиях давних уже, о начале СВО. Долго до меня стучалась эта война, наконец-то и я призадумался.

Мы живем в реально звериный век. Человечество все чаще уподобляется хищникам. Вершится битва за грядущие ресурсы человеческой цивилизации. Тошно. Мрачно. Разумность с некоторых пор не в почете.

Выпил крепкий кофе. Тут же загудела башка. За стеклом бесконечная стальная нитка рельс, мельтешат, сливаясь в размытую картинку, шпалы.

Ту-Тук! Ту-тук! Ту-Тук! – речитативом напевают колесные пары. Мы мчимся к Черному-Пречерному морю. Там быстрые дельфины, там мандарины оранжевые, и там, конечно, тепло. Надеюсь.

Хорошо бы еще, чтобы заработала там и моя фикс-прайсовская клавиатура. Я еду туда РАБОТАТЬ. Я еду туда – УЧИТЬСЯ. Я еду туда, чтобы вернуться ДРУГИМ.

ДА ТАК И БУДЕТ.

Чем писатель отличается от простейшего графомана? Я теперь знаю. Только что додумался. Ну я и тугодум!

ПИСАТЕЛЬ ЭТО ТОТ, КТО СЕБЯ ТАКОВЫМ ОСОЗНАЛ.

Это стойкое чувство. Это как переход ЧЕРТЫ: до и после. От графомана – до писателя. Как квантовый скачек: раз – и в дамках!

Кстати, Писатель и Художник – синонимы. Теперь я и это вижу.

Мне знакомо сказанное. Однажды я Черту переходил: от любителя-фотографа – к фотографу-профи. Сильное ощущение. Уникальное. Знаковое чувство.

Так бывает. Да-да. Так это и происходит. Будет и на этот раз. Вижу. Различаю туманные знаки. Я вернусь ДРУГИМ. Правда-правда. И я напишу задуманное.

Я постараюсь успеть. Я постараюсь сильно. Я перешагну рубеж, после которого нет возврата.

Опять это «Я-Я-Я». А между тем, «Я» – последняя буква в алфавите. Ну и пусть. Специфика повествования от первого лица. Зато искренне, все по правде, без доли лукавства и напускной скромности.

Ну! Какой безобразный почерк! Каракули. Буквы не выписываются, а выцарапываются. Строчки сумасшедшие. Энергетика письма бешеная.

Это от неудобства (пишу на локотках и коленках, раскорячившись на верхней полке), это от остервенения, от нежелания работать рукой (даешь клавиши!)

Но зато – когда в руке автоперо – я пишу на порядок быстрее. Мое откровение будто бы скорострельно льется из меня. Не из моей головы – а из Меня. Я – источник. Я фонтан. Из Меня выбрасывается. Что-то. Нечто. Какие-то буквы, абзацы, точки и многоточия. Это материализованные мысли мои. Это материализация моего субъекта. Качественная метаморфоза. СУБЪЕКТ КОНВЕРТИРУЕТСЯ В ТЕКСТОВЫЙ ОБЪЕКТ. Как интересно.

И вот еще что. У меня появилась (возникла спонтанно) иного типа задача. Я должен (хочу! обязан!) научиться работать с текстовыми материалами свободнее и быстрее. Я переполнен. Я сам переизбыток. Я больше не могу позволить себе «оттачиваться» в писательском ремесле до некого «абсолютного совершенства»! И не могу позволить себе оглядываться! колебаться! бесконечно сомневаться! в себе. Я уже выплескиваюсь. А это сумбурный процесс. И теперь не принципиально присутствие мелких и даже грубых неточностей. Теперь на первом плане стоит не точность, а сама мыслительная динамика.

Как некомфортно писать лежа на верхней полке. Болит локоть правой руки. Хочется сменить положение тела, да только пространство верхнего места ограниченное.

За окном слышу протяжный гудок тепловоза. Вот гудок повторяется снова и снова. Кому адресован сигнал машиниста? Я не вижу: пространство верхнего купейного места меня ограничивает.

Состав несется стремительно. Он напоминает бойца, идущего пригнувшись через простреливаемую ветрами и врагами степь, крадущегося по-кошачьи мягко, но быстро-быстро.

Наш поезд несется через Войну. Война где-то совсем рядом. Война всегда теперь с нами. Мы просыпаемся каждое утро – и сразу к мобильнику: глазами в свежую сводку Войны. Где? Сколько? Когда закончится? Будем ли мы жить счастливо и безмятежно? Что достанется нашим детям и внукам. Вопросы, вопросы… Дефицит ответов… 21-й век на дворе. А вокруг черт-те что.

Назвать себя Писателем, значит в себя поверить. Это прекрасное чувство. Наработанное. Оно приходит ко мне. В меня такое чувство вселяется.

Я – ПИСАТЕЛЬ. Практически. Пока не подтверждено. Не доказано.

Но ничего, что у меня нет продаж, нет имени, нет известности. Все появится. Все произойдет и появится. Время спешит навстречу идущему. Все появится. Это выглядит почти как молитва. Молитва для ратных дел.

Сраная клавиатура. Хоть бы она заработала. Интересно, есть в Абхазии магазины «Фикс Прайс»? Если ответ отрицательный, приобрету клавиши в другом магазине. Меня уже никто не переубедит. Я теперь знаю, кто я. Знаю. Но вам не скажу.

Скоро Сальск. Стоянка 25 минут. Надо бы размяться. Мозги проветрить. На пестрый и звонкий мир еще и еще раз взглянуть.

500 беспилотников наши (РФ) zaebenili в сторону Украины. Обозлились. И zaebenili. К этому все и шло.

Я лежу на верхней полке, как леопард на ветвистом баобабе посреди саваны, и мечтаю сотворить из себя Писателя… Ду-рак. Все сильно хотящие – идиоты. Надо быть проще, и люди к тебе потянутся. Избитая фраза. Вероятно, киношная формула. «Надо быть попроще…» Ерунда какая-то…

МЫ В ПОЕЗДЕ. Ижевск – Адлер. Номер поезда 451Г. Вагон 14.

За окном то мелкий дождь, то легкие просветы в небе.

За влажным стеклом волгоградская степь.

В купе нас только двое: поезд не популярный – слишком рано он прибывает на конечную станцию.

Ворд мой тупит: клавишу пробела мне приходится нажимать дважды. Тут то ли блютуз виною, то ли нечто мистическое. Пока не разобрал.

Поезд покачивается, постукивают его колеса. За стеклом непогода сменилась на погоду солнечную. Жизнь реально приобретает  радужные черты.

Супруга читает рассказы Чарльза Буковски: тот еще литературный пакостник, но даровитый; пожалуй, я многому у него научусь.

Разумеется, научусь. А как по-другому? Никак. Очень того желаю.

Ч.Б. стал популярным, когда ему стукнуло под полтинник. До этого времени он вел жизнь обыкновенного среднестатистического американца. Цепь событий сформировалась в нужной точке временного пространства, разрядилась подобно взрыву, шлейф последствий отозвался в американском сообществе и сделал из никому неизвестного Ч.Б. востребованную медийную фигуру.

Обожаю плывущую картинку за окном. Набегающую картинку действительности любят даже животные. Моя прежняя собака Катька приходила в неописуемый восторг, когда ее катали на автомобиле: при этом она чуть ли не целиком выпячивалась в раскрытое окно, ее лохматая морда устремлялась навстречу набегающего потока воздуха, – и тогда ее собачьему умилению не было границ. То походило на собачье счастье. Кети была собакой, познавшей счастье.

За окном станции и полустанки, да бесконечная лента стального пути. Человек придумал поезд – поезд изменил самого человека: человек влюбился в скорость, человек утвердился вновь, осознал по-новому себя.

Не могу согласиться с Ч.Б., что окружающая жизнь мрачна и беспощадна применительно к рядовому жителю современного мегаполиса. Тут у Ч.Б. налицо смысловой гротеск.

С другой стороны, если взглянуть на Буковски, – он ведь изобретатель житейских историй; а сочинитель, – как бы не кичился Ч.Б. творческой «автономностью», – идет на поводу у публики. Ч.Б. сочинял непроизвольно на потребу книжного рынка. Он писал о мерзостях жизни, игнорируя при этом умышленно ее замечательные стороны и проявления.

Он трудился на определенную целевую аудиторию. Скажем грубо и обидно, он писал для быдла. Быдла, которого всегда в достатке. И потому маркетинговый ход такого типа заведомо выигрышный.

При всей своей творческой «честности» Чарлз Буковски был далек от искренности гражданской. Ему только хотелось думать, что он вот такой «перец». На деле он, как и многие, седлал волну коммерческой выгоды, волну делового хайпа, которую сам создавал и своими выдуманными историями нагнетал.

Ч.Б. играл с доверчивой публикой, ее надувая, как всякий цирковой чародей. Ибо любое человеческое искусство в социуме это «цирк» прежде всего. И литературное творчество не исключение. Ибо это «шарлатанство» сокрыто в природе технических процедур создания литературного образа.

И литература не есть отпечаток реальной жизни, не даже ее посмертная маска. Как нам внушали школьные учителя. Ибо литература вовсе не изучает общественную жизнь, а только создает иллюзию пристального внимания. Неправда поселяется и скрытно обитает в основах самой технике художественных ремесел.

А то, что литературный «способ» «передачи мыслей и идей на расстояние» боготворили наши школьные педагоги, так это у них от неполноты понимания. Они ведь только учителя – они не писатели. Они посредники. У них другая задача.

Они знают о внешней оболочке предмета, в котором специализируется. Но они не знают самой писательской кухни.

Я их понимаю. Теперь особенно понимаю. Будучи школьником, я своих учителей литературы не всегда понимал. С ними дискутировал. Протестовал как мог. Конфликт с педагогами носил, теперь-то я убежден, принципиальный характер.

Генри Чарльз Буковски – американский литератор, поэт, прозаик и журналист немецкого происхождения. Представитель так называемого «грязного реализма».

ПАССАЖИРОВ В НАШЕМ ВАГОНЕ немного, потому спокойно, а редкие голоса из соседних купе не мешают мне.

Пишу. Выдавливаю из себя абзацы и строчки.

Буковски писатель занятный, но не великий…

«Выдавливаю из себя абзацы и строчки», это так. Ибо особой надобности самовыражения в настоящий момент я вовсе не испытываю. Я только осваиваю нетипичный для себя способ письма – я (по примеру все того же Ч.Б.) пишу слету печатно, минуя привычный рукописный вариант. Естественно, темп письма на порядок медленнее, но зато и перепечатывать потом не придется. Но главное мне это по душе. Мне это надо. Мне это – по кайфу.

ПО КАЙФУ. Когда – то это выражение я позаимствовал и включил в свой лексикон у Егора Радова, тогда еще молодого литератора, подарившего мне экземпляр своей книги «Змеесос». Авангардистская писанина, хрен знает про что и зачем. Больше того, – что занятно и знаменательно, – подаренный радовский экземпляр казался бракованным: фактически в романе присутствовало только половина страниц, по окончанию половины текста в подаренной книге просто повторялись прежние страницы первой половины.

До сих пор сей экземпляр хранится у меня как память о встрече с Е.Р. Дело было в Калмыкии, я тогда был тридцатилетним фотографом экспедиционной команды экологов под руководством Валентина Коринца. Нет теперь Коринца (алкоголизм – скоропостижная смерть), нет и Радова (наркомания – ранняя смерть). Есть еще я, – ваш покорный слуга, мой читатель, – есть мои воспоминания, что роятся в моей голове, да мои незаконченные литературные повествования.

Недосказанность меня беспокоит и напрягает, не дает покоя, принуждает меня брать в руку писательское перо. «ПИШИ! – вопиет г-жа Недосказанность. А я, сомневаясь, не веря в себя, брыкаюсь: «Да я… да я… Да я не литератор». А Недосказанности наSрать на мое «не писатель». «ПИШИ!» – приказно твердит она.

Тварь… Дрянь… Мразь… Ненавистная заноза, что поселилась во мне…

В каждом писателе живет Чудовище. Голодное. Ненасытное. Беспощадное. Кого-то оно сжирает живьем, кого-то только трясет за грудки, а кого-то, обхватив ручищами, ставит на обе ноги. Что сделает оно со мною, неведомо. Пока неведомо. Но процесс живой – налицо. Внутренний трагизм разрастается в ширь. Как пожар в осенней степи. И процесс живет самостоятельной жизнью. Он стал давно неуправляемой частью Меня. Если на меня смотреть через специальный микроскоп, можно эту скрытую «тревожность» различить. Она прячется. Она скрывается от посторонних глаз. Ибо она недоверчивая. Но она реальная. Она то и дело оставляет метки…

Среди читателей Егор Радов приобрел репутацию «нового Берроуза» и «литературного беспредельщика». Критики характеризуют прозу Радова как «странное сочетание неестественно вычурного языка и довольно четко сконструированного сюжета». Главной темой его творчества называют «сумасшествие и границы рационального у человека».

СТАНЦИЯ КОТЕЛЬНИКОВО. Рыба копченая. По 200 рублей… Меня и Н.Е. сильно пахнущая рыба не интересует. Мы на происходящее смотрим через окно.

Блютуз моих гаджетов отказался работать напрочь. НЕТ СОПРЯЖЕНИЯ… Мне тут напоминают.

Продолжая ковыряться в смартфоне, наткнулся на пост о культуре речи. Комментарии посетителей блога меня порадовали:

– Добавление буквы «с» в конце слова когда-то было признаком хорошего тона и уважения.

– Кто ж спорит: пошел на х…ис, куда лучше, чем просто на х…

– Весьма элегантно-с.

– Еще можно сказать: «А не пойти ли вам, сударь, да вОпи@ду-с». На слух посыл очень сладок и приятен.

Эксперименты с подключением клавиатуры реально бесят. То клава подключается. То клава не подключается. Перепробовал все.

И снова: то клавиатура подключается к мобильнику, а то выпендривается – не «видит» (видите ли!) телефон.

НЕТ СОПРЯЖЕНИЯ… А у меня уже нет слов – одни «местоимения»!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Так невозможно писать. Раздражает техническая неувязка и непонимание сопутствующих ее причины.

Вместо того, чтобы сосредоточится на содержании путевых записок, приходится отвлекаться на капризы моих гаджетов. ЦИФРА – ЭТО КОШМАР!

Впрочем… Есть решение.

Стоит поругаться во всеуслышанье, как все меняется в лучшую сторону. Язык мата это реально – СИЛА. Я всегда так мыслил.

Блютуз, СУКА, вдруг заработал. А чо выеживался?

Пока он бездействовал, я был вынужден вернуться к первобытному способу текстоприношения – писать вручную.

Способ реально устаревший, и моя «клешня» этот момент ощутила. Возможно, моя правая рука со временем стала ленивой, она (моя правая рука) царапала по бумаге таким омерзительным почерком, такими замысловатыми закорючками, что теперь я опасаюсь, как бы не возникли непреодолимые трудности с расшифровкой и оцифровкой моего эпистолярного наследия.

Ну да ладно. Проехали. Главное, что моя «пишмашинка» теперь заработала. А чего выеживалась?!

Что-то я не так с ними делал, и неразлучная парочка китайских девайсов на меня обиделась? Ну – китаезы, что тут сказать: по-русски ни бум-бум.

ДОБРАЛИСЬ до столицы Абхазии города Сухум без происшествий. Сначало на маршрутном «мерседесе» (400 рэ с человека плюс 50 рэ за чемодан) до автовокзала.

На сухумском автовокзале пересели на такси. За 600 рэ такси домчало нас до МВО – Сухум «Бриз».

Номер наш был приготовлен, и мы вселились без сложностей. 2-й этаж, номер вполне приличный.

Окружающая обстановка – совковая. Ряд полуразрушенных строений окружают полукольцом наш корпус «Бриз».

Пляж: серый мелкий песок, поверх песка тощий слой щебня, добытый в карьере (галька не обточенная морем), территория пляжа – так себе, что сразу обескуражило. Пересилив разочарование, принялись адаптироваться к реальной обстановке.

Завтрак, обед и ужин в столовке – тот же «совок», вчерашний век, – это проявляет себя в деталях – как в качестве приготовленных блюд, так и в общей организации процесса раздачи пищи.

Зато всплыли в памяти затертые воспоминания. Вспомнились со всей ясностью и в подробностях советские дни. Вот так, вероятно, и должен был выглядеть коммунизм, который мы 70 лет пыжились, пытаясь строить.

Теперь, озираясь с холма капиталистического будня, мы понимаем: нам не хотелось бы в коммунизме жить. Все, что угодно – только не коммунистическое «братство и равенство».

И вот еще. Коммунизм (теперь это понятно без доказательств) есть в своих принципах альтернатива религии. Ее принципиальная основа. Ее моральный стержень. Ее упрощенный прототип. Почему так?

Да потому, что всякая религия строится на неисполнимом обещании: гарантирует рай – а в итоге человеку поверившем достается ПШИК. Коммунизм, как и любая религия, есть аналог иллюзии. КОММУНИЗМ, ИЛЛЮЗИЯ, ПШИК – это все те же СИНОНИМЫ.