Настроение жить

(в его воображении).

— Ищешь смысл, гигант? — проскрипел Геннадий, пошевелив

усиками. — Смысл не снаружи. Он внутри.

— Внутри чего? — спросил Борис.

— Внутри всего. И всех, — загадочно ответил Геннадий и, развернувшись, продемонстрировал свой хитиновый зад. — Величайшие

тайны Вселенной скрыты в самых неожиданных местах. Например, там.

Для Бориса это было откровением. Знак свыше. Он понял, что его

великое путешествие, его одиссея духа, лежит через этот крошечный, тёмный портал.

Глава 1: Уменьшение и Проникновение

Проблема была очевидна: несоответствие размеров. Но Борис был

слоном целеустремлённым. Он обратился к старому шаману-сурикату, который за три мешка отборных термитов согласился провести ритуал

квантового сжатия.

— Ты уверен, Борис? — спросил сурикат, размахивая сушёной

лапкой антилопы. — Пути микрокосмоса неисповедимы.

— Я готов, — твёрдо ответил Слон.

Под звуки бубна и бормотание древних заклинаний Борис начал

сжиматься. Саванна росла вокруг него, травинки превращались в

небоскрёбы, а муравьи — в бронепоезда. Наконец, он стал размером с

пылинку. Геннадий, терпеливо ждавший неподалёку, казался теперь

титаническим космическим кораблём.

— Ну, не тяни, — пророкотал голос Таракана, подобный грому. — У

меня дела. Нужно успеть на распродажу заплесневелой корочки хлеба.

Собрав всю свою волю в кулак, микро-Борис сделал шаг. Он вошёл.

14

Настроение жить1

Глава 2: Хитиновые Пещеры и Метановые Реки

Внутри было… неожиданно. Пространство оказалось не таким

тесным, как он предполагал. Стены, состоящие из переливающегося

хитина,

уходили

в

бесконечную

даль,

подсвеченные

тусклым

биолюминесцентным светом. Воздух был густым и пах метаном и

несбывшимися надеждами.

Борис шёл по извилистым тоннелям, которые вели то вверх, то вниз.

Он переправлялся через бурлящие реки пищеварительных соков и

взбирался на горы из непереваренных крошек. Это был странный, но по-своему прекрасный мир.

В одной из пещер он наткнулся на цивилизацию кишечных палочек.

Они построили крошечные города, поклонялись Великому Геннадию и

вели философские споры о природе внешнего мира

— Никакого внешнего мира нет! — утверждал их верховный жрец.

— Есть только вечный цикл Поглощения и Выделения! Всё остальное —

ересь!

15

Настроение жить1

Борис пытался рассказать им о саванне, о солнце и звёздах, но они

лишь смеялись над ним, называя его «фантазёром из верхних протоков».

Он понял, что у каждой вселенной свои законы и свои боги.

Глава 3: Сердце Тьмы и Великое Прозрение

Продолжая свой путь, Борис добрался до самого центра — к

нервному узлу, который отвечал за… ну, за всё это. Это было

пульсирующее средоточие инстинктов и желаний Геннадия. Здесь витали

его

мысли:

«Крошка…

Опасность…

Тень…

Ещё

крошка…

Спрятаться…»

Именно здесь, в этом примитивном, но честном потоке сознания, Борис обрёл просветление. Он понял, что вся его сложная философия, его

поиски смысла, его экзистенциальные терзания — всё это лишь

усложнение простого. Жизнь — это череда простых импульсов: найти

еду, избежать опасности, продолжить род. Всё остальное — лишь

надстройка, которую такие, как он, возводят, чтобы не сойти с ума от

скуки.

Вселенная не была ни доброй, ни злой. Она просто была. И

величайшая мудрость заключалась не в том, чтобы найти в ней сложный

смысл, а в том, чтобы принять её первозданную простоту.

Эпилог

С новыми знаниями Борис отправился к выходу. Процесс был, скажем так, стремительным и сопровождался характерным звуком.

Оказавшись снова в саванне, он медленно вернулся к своему обычному

размеру под удивлённые взгляды сородичей.

Геннадий, почувствовав облегчение, деловито отряхнулся.

— Ну как? Нашёл, что искал?

— Да, — ответил Борис, и в его глазах больше не было тоски, а лишь

спокойная мудрость. — Спасибо, друг. Я увидел истину.

— Да не за что, — проскрипел Таракан. — С тебя та заплесневелая

корочка.

С тех пор Борис стал самым просветлённым слоном в Африке. Он

больше не задавал лишних вопросов. Он просто жил, наслаждаясь

каждым моментом, каждым глотком воды и каждым арахисом. Иногда, глядя на пробегающего мимо таракана, он загадочно улыбался. Ведь он

побывал там, куда не отваживался заглянуть ни один слон, — в самой

глубокой и тёмной заднице мироздания. И вернулся оттуда другим.

ЯЗЫК ПРОИЗВОДСТВА

Старый цех №4 дышал гарью, озоном и вечной усталостью. Здесь

воздух был густым, как отработанное масло, и каждое слово имело свой

физический вес.

Петрович, мастер с тридцатилетним стажем, чьи руки напоминали

узловатые корни дуба, стоял над раскуроченным узлом станка. Рядом, 16

узловатые корни дуба, стоял над раскуроченным узлом станка. Рядом, Настроение жить1

переминаясь с ноги на ногу, стоял молодой инженер из «белых

воротничков» — выпускник с дипломом, который еще пах типографской

краской.

— Слушай сюда, — пробасил Петрович, не оборачиваясь. — Дай мне

вон ту хуевину, ебни по ней нахуй, и заебень ей вот такую хуйню.

Инженер замер, покраснев до корней волос.

— Петр Иванович, я понимаю, что ситуация критическая, но зачем

же так… выражаться? Это же нецензурная лексика!

Петрович медленно выпрямился, вытер промасленной ветошью

ладони и посмотрел на парня, как на инопланетянина.

— Сынок, — вздохнул он. — Ты вот собаку слышал? Она гавкает. Ты

же не бежишь жаловаться в профсоюз, что она матерится? А это — язык

производственный. Точный, как чертеж. «Хуевина» — это деталь номер 4-Б, «ебни» — это значит приложи усилие в три килограмма, «заебень» —

это привари. Где ты тут мат увидел? Это инструкция по эксплуатации

реальности.

Инженер открыл рот, но Петрович не дал ему вставить слово:

— А вот если я сейчас начну по-твоему… Уважаемый Василий

Васильевич, не соблаговолите ли вы подать мне сей прелестный

молоточек, дабы я мог с нежностью прикоснуться к этой металлической

конструкции? Вот это — настоящий мат. Это издевательство над здравым

смыслом, это оскорбление металла и времени. Это «вывернутый» мат, от

которого станки ломаются быстрее, чем от ржавчины.

В этот момент из глубины цеха, от сварочного поста, донесся крик

бригадира, который увидел, что новенькие рабочие навалили гору

бракованных деталей.

Бригадир, человек с голосом паровозного гудка, подскочил к куче и

выдал тираду, которая в местной акустике прозвучала как симфония:

— Нахуя дохуя нахуярили?! Разхуяривай нахуй!

17

Настроение жить1

Это не было руганью. Это была производственная поэзия. В этих

словах читалось: «Коллеги, вы допустили избыточное количество ошибок

в расчетах, пожалуйста, демонтируйте конструкцию и приведите её в

исходное состояние».

Инженер вдруг замолчал. Он посмотрел на «хуевину», на молоток, на

бригадира, который уже начал ритмично «разхуяривать» брак, и вдруг

понял: здесь, в цеху, каждое слово — это инструмент. И если убрать из

него «мат», то станки просто встанут, потому что вежливые слова не

могут передать того напряжения, которое нужно, чтобы заставить металл

работать.

— Понял? — спросил Петрович, протягивая руку. — Давай хуевину.

И инженер, сам того не замечая, подал нужную деталь. Он больше не

слышал мата. Он слышал работу.

В САМОЛЕТЕ ПОКУРИТЬ

Воздух в салоне был сухим и пах кондиционированным озоном.

18

Воздух в салоне был сухим и пах кондиционированным озон Н

ома.строение жить1

Самолет мерно гудел, разрезая ночную тьму где-то над Атлантикой. Мы

летели уже шестой час, и нервы были на пределе.

Я толкнул локтем соседа. Тот, с красными от недосыпа глазами, уставился на меня.

— Слушай, — прошептал я, — я больше не могу. Если не покурю, я

просто разнесу этот салон.

— Ты с ума сошел? — он кивнул на табличку «No Smoking», которая

светилась холодным красным светом. — Нас в наручниках в аэропорту

встретят.

Я не ответил. Дождавшись, когда стюардесса в безупречной форме

пройдет мимо, я нажал кнопку вызова. Она подошла почти сразу, с той

самой профессиональной, слегка отстраненной улыбкой.

— Чем могу помочь? — тихо спросила она.

Я посмотрел ей прямо в глаза. В них не было страха, только

усталость. Я сунул руку в карман, нащупал пачку и зажигалку, и, понизив

голос до минимума, сказал:

— Послушайте. Мы летим уже вечность. У меня сейчас случится

приступ. Есть какой-то способ? Мы заплатим. Любые деньги.

Она замерла. Секунду она смотрела на нас, оценивая, а потом её

взгляд скользнул к аварийному выходу в середине салона. Она вздохнула, поправила пилотку и наклонилась ближе.

— Через пять минут я буду проверять герметичность люка в хвосте,

— прошептала она. — У вас будет ровно три минуты. Если сработает

датчик — я вас не знаю.

Она развернулась и ушла, даже не дождавшись благодарности.

Через пять минут мы уже стояли у аварийного выхода. Она

приоткрыла люк, впуская внутрь ледяной, свистящий поток воздуха, и

кивнула нам.

— Быстро.

19

Настроение жить1

Мы выбрались наружу. Ветер был такой силы, что едва не сбил с ног, но мы, вцепившись в поручни, выбрались на широкое, холодное крыло.

Самолет дрожал под ногами, внизу расстилалась бездна, усеянная

редкими огнями далеких городов.

Я дрожащими руками достал сигарету. Чиркнул зажигалкой — пламя

тут же погасло. Пришлось прикрывать его ладонями, сгруппировавшись у

самого фюзеляжа.

Первая затяжка ударила в голову, как выстрел. Никотин, смешанный

с ледяным воздухом, показался самым вкусным, что я пробовал в жизни.

Мы сидели на крыле, прижавшись спинами к обшивке, и смотрели, как

дым мгновенно уносится в темноту, растворяясь в облаках.

— Это безумие, — прокричал сосед, перекрывая гул двигателей.

— Это свобода, — ответил я, глядя на звезды, которые здесь, на

высоте десяти тысяч метров, казались огромными и пугающе близкими.

Мы курили, чувствуя себя королями мира, запертыми в стальной

птице. Где-то там, внутри, стюардесса делала вид, что ничего не

20

птице. Где-то там, внутри, стюардесса делала вид, что ничего Н

н а

е строение жить1

происходит, а мы сидели на краю пропасти, наслаждаясь каждой

секундой этого запретного, опасного полета.

Когда мы вернулись в салон, она даже не взглянула на нас. Просто

прошла мимо, едва заметно кивнув, и в её глазах на мгновение

промелькнуло что-то похожее на понимание. Или, может, она просто

знала, что иногда человеку нужно выйти за пределы, чтобы не сойти с

ума.

НАСТРОЕНИЕ ЖИТЬ

Кошмар. Тихий ужас. Я клепаю электронные книги, как бабка на

кухне печет пирожки. Технология освоена. Конвейер запущен. Я —

прогрессивный книгоизготовитель. До книготорговца мне, конечно, как до

Марса. А до писателя… ну, не мне о себе судить. Но процедура создания

сборников стала понятна, в ней все меньше загадок. Я — молодчина. Чего

мне эта наука стоила, знаю только я.

Сегодня опубликовал «Неидеальный мир». Сборник, который

родился почти без моего участия. Писалось «левой ногой», на удивление

ускоренно. Приходил, набрасывал в редактор спонтанные мысли, тут же

скармливал их нейросети. «Сделай из этого связный текст, добавь

метафор, углуби образ». И она углубляла. Потом — иллюстрация.

«Сгенерируй обложку: одинокий человек на фоне разрушенного города, неоновые огни, дождь, стиль киберпанк-нуар». И она генерировала.

Кстати, иллюстрация — сильная вещь. Она мотивирует, дает

законченный

образ.

Немного

эти

ИИ-картинки

мрачноваты,

в

голливудском стиле, но иных нет, и потому пойдет. Совсем недавно я был

ярым противником таких «фотографий», плевался, кричал про

бездушность. А потом привык. Даже стали нравиться. Особенно когда

других нет.

Главное, я работаю. Творчески и энергично. За свое настроение и

тонус мне приятно: я занят созидательным трудом, я при настоящем деле.

Спасибо, ИИ. Он меня по-настоящему оживил.

Конечно, бывают «терки». Вчера, например, он отказался

генерировать образ старика, сидящего на развалинах храма. «Сцена может

быть воспринята как оскорбительная или депрессивная», — выдал он

своим безликим шрифтом. Я полчаса с ним спорил, переформулировал

запрос, пока он не сдался и не выдал мне глянцевого деда на фоне чего-то, больше похожего на декорации к блокбастеру. Рабочие моменты. Мы эти

разногласия утрясем. Устаканим. Мелочи жизни.

Главное — есть настроение жить. Дышать полной грудью. Смотреть

вперед.

Кстати, завтра наконец-то уезжаю за Волгу. Тьфу-тьфу, чтоб не

сглазить. Свобода, творчество и природа — лучшее, что нужно

мыслящему человеку.

21

Настроение жить1

Утро встретило меня серой пеленой. Я бросил в багажник

старенькой «Нивы» рюкзак, удочки и ноутбук. Последний — по

привычке. Вряд ли он мне там понадобится.

Дорога была долгой и пустой. Мелькали поля, перелески, заброшенные деревни с пустыми глазницами окон. Я опустил стекло, и в

салон ворвался влажный, пахнущий землей и травой воздух. Настоящий.

Несгенерированный. Я улыбнулся. Вот она, жизнь.

Дом на берегу встретил меня скрипом калитки и запахом яблок. Я

растопил печь, поставил чайник. Тишина звенела в ушах после городского

гула. Я вышел на крыльцо, сел на старую ступеньку и посмотрел на воду.

Волга была огромной, серой и живой. Она дышала.

Вечером, сидя у огня, я вдруг почувствовал странное беспокойство.

Руки сами потянулись к ноутбуку. Открыл. Сети здесь не было, но

текстовый редактор работал. Я уставился на мигающий курсор. Пустота.

Мысли, которые в городе роились, как пчелы, здесь разлетелись, оставив

после себя гулкую тишину.

22

Настроение жить1

«Напиши о реке», — приказал я себе.

Я попробовал. «Вода была холодная и…» И что? Какая она? Я не мог

подобрать слов. Все, что приходило в голову, казалось плоским, уже

виденным на тысячах сгенерированных картинок. «Величественная река

под свинцовым небом». Банально. Дешево.

Я закрыл ноутбук и пошел к воде. Потрогал ее. Ледяная. Пахнет

тиной и рыбой. На том берегу мерцал одинокий огонек. Я стоял долго, впитывая эту ночь, этот холод, это одиночество. Вернулся в дом, снова

открыл редактор.

«Река пахла вечностью и смертью. Ее холод пробирал до костей, обещая не покой, а забвение. Огонек на том берегу был не надеждой, а

лишь точкой в бесконечном предложении мрака».

Строчки

были

корявыми,

неуклюжими.

Я

попытался

их

отредактировать, но пальцы застыли над клавиатурой. В голове навязчиво

звучал голос — не мой, а тот, синтетический, услужливый: «Этот текст

слишком мрачный. Хотите, я сделаю его более позитивным и

вдохновляющим?»

Я вздрогнул. Мне захотелось подключиться к сети, отдать ему этот

абзац, чтобы он сделал его гладким, красивым, правильным. Чтобы

сгенерировал к нему картинку — лодку в тумане, рыбака с мудрым

лицом. Чтобы закончил за меня.

Рука сама потянулась к телефону — поискать сеть.

И тут я понял.

23

Настроение жить1

Кошмар был не в том, что я клепаю книги, как пирожки. Кошмар был

в том, что я разучился месить тесто. Я забыл, каково это — чувствовать

муку под пальцами, подбирать пропорции, ждать, пока поднимется опара.

Я привык к готовому продукту, к кнопке «Сделать хорошо».

Этот «неидеальный мир», который я сегодня опубликовал, был не

моим. Он был собран из чужих мыслей, отшлифован алгоритмом и

украшен чужими, пусть и красивыми, снами. А мой собственный

неидеальный мир — вот он, здесь. В скрипучих половицах, в запахе дыма, в корявых строчках, которые я не могу написать.

Я захлопнул ноутбук с такой силой, что он клацнул зубами. Вышел

на крыльцо. Ночь стала еще темнее, Волга дышала глубже.

Свобода, творчество и природа. Я приехал за ними, но привез с собой

клетку. И ключ от нее был не у меня. Он остался там, в городе, в

мерцающем окне диалога с моим услужливым соавтором.

«Мы с ним все утрясем», — вспомнил я свои слова и усмехнулся.

Кажется, он уже все утряс. Без меня.

24

Настроение жить1

Но пасаран! А то! Вот и я так же думаю. Только теперь эта фраза

звучала не как боевой клич, а как заклинание. Попытка убедить самого

себя, что я еще могу сражаться.

Завтра я не открою ноутбук. Я возьму удочку. И буду просто

смотреть на поплавок. Может быть, тогда ко мне вернутся мои

собственные слова. Неидеальные. Живые.

ТРУД. МИР. МАЙ!

В кабинете парткома пахло пылью, дешевым табаком и

безнадежностью. Петров стоял перед столом председателя, глядя на свои

руки — обычные руки рабочего человека, привыкшие к станку, а не к

ношению тяжелых фанерных ликов власти.

— Петров, — председатель даже не поднял глаз от бумаг, —

понесешь на демонстрацию портрет Брежнева.

Петров вздохнул, чувствуя, как внутри закипает привычное

раздражение.

— А почему я, Иван Степанович? Вон, Сидоров здоровее, пусть он и

несет.

Председатель медленно поднял голову. В его глазах читалась

усталость человека, который знает все слабые места своих подчиненных.

— Ты ведь квартиру ждешь, Петров? Пятый год в очереди. Ну вот, понесешь — может, и очередь быстрее пойдет.

Петров промолчал. Квартира была его личным «святым граалем». Он

понес. Тяжелый, громоздкий портрет Леонида Ильича с густыми бровями

давил на плечо, но Петров терпел, представляя себе ключи от новой

«двушки».

Прошел год. Снова кабинет, снова тот же запах.

— Петров, понесешь на демонстрацию портрет Черненко.

Петров дернулся, как от удара током.

— Опять я? Почему я-то? У нас что, других людей нет?

Председатель поправил очки и многозначительно постучал пальцем

по папке.

— Ты ведь машину ждешь, Петров. «Жигули» шестой модели.

Хочешь ездить на дачу с комфортом? Неси.

Петров понес. Черненко был легче Брежнева, но идти было труднее

— в воздухе висело странное предчувствие, что эпохи меняются быстрее, чем он успевает накопить на запчасти.

Еще через некоторое время — снова вызов.

— Петров, понесешь Андропова. Ты ведь дачу ждешь. Шесть соток, грядки, все дела.

Петров уже не спорил. Он просто взял портрет. Он понял правила

игры: каждый портрет — это ступенька к мечте, которая всегда была на

расстоянии вытянутой руки, но постоянно ускользала. Он нес Андропова, и ему казалось, что он несет не просто изображение генсека, а тяжелый

груз своих несбывшихся надежд.

25

Настроение жить1

Прошло еще время. Петров зашел в кабинет уже без приглашения.

Он выглядел постаревшим, но в глазах появилось странное, почти

пугающее спокойствие.

— Петров, — председатель даже не удивился, — Горбачева

понесешь.

Петров посмотрел на портрет, прислоненный к стене. Лицо было

молодым, с тем самым пятном на лбу. Петров усмехнулся, и эта усмешка

была страшнее любого гнева.

— Почему я? — спросил он, уже зная ответ.

Председатель откинулся на спинку стула и впервые за все годы

искренне улыбнулся — как-то криво и горько.

— А у тебя, Петров, рука легкая. Ты кого ни понесешь — тот сразу...

того. А нам сейчас перемены нужны.

Петров взял портрет. Он был совсем легким, почти невесомым. Он

вышел на площадь, где толпа гудела, как растревоженный улей. Петров

26

вышел на площадь, где толпа гудела, как растревоженный улей. ПетрН

о а

в строение жить1

шел, высоко подняв Горбачева, и думал о том, что квартира, машина и

дача — это такая мелочь по сравнению с тем, что он теперь стал

«вершителем судеб».

Он шел, и ему казалось, что с каждым его шагом история делает

очередной резкий поворот, а он, простой Петров, просто несет свою

ношу, надеясь, что в этот раз она не станет последней.

НИКАКОЙ ВЕЧНОСТИ

Приятель по кличке Репей прислал мне ссылку на обновленную

версию «Плодов несбывшихся надежд». ИИ-ремастеринг, кристально

чистый звук, вычищенные шумы, голос, звучащий так, будто он записан

сегодня утром в студии, а не в подвале в 1985-м.

Я послушал. Трижды. И написал ему честно: «Это музыкальный

труп, Репей. Ты его набальзамировал, нарядил в цифровой костюм, но он

не дышит. Он мертв».

Он обиделся. Замолчал, как будто я ударил его по лицу. А я ведь

просто констатировал факт: песня умерла вместе с той страной, для

которой она писалась. Тексты про «отсутствие Аллаха и Христа» сегодня

звучат как попытка объяснить современному подростку, как пользоваться

дисковым телефоном. Это не просто неактуально — это вызывает

недоумение. Это артефакт, который должен лежать в музее под стеклом, а

не пытаться бегать по стриминговым сервисам, притворяясь живым.

Репей пытается увековечить себя. Он строит мавзолей из байтов и

алгоритмов. Он думает, что если он «оцифрует» свое прошлое, то оно

обретет бессмертие. Но он не понимает главного: память человечества —

это не жесткий диск. Это живой организм, который постоянно сбрасывает

кожу. Чтобы появилось место для нового, старое должно сгнить. Это

закон природы. Мы — лишь эхо, которое затихает через секунду после

того, как звук был издан. Пытаться законсервировать эхо — занятие для

безумцев.

Я смотрю на Репья и вижу человека, который добровольно роет себе

могилу, а потом пытается украсить ее гирляндами. Он копается в своем

творческом хламе, как старьевщик на помойке, выискивая там «смыслы», которые давно превратились в труху. Он боится пустоты, боится того, что

после его ухода не останется ничего. И эта его вера в «наследие» — его

единственная опора.

А я — я для него как палач. Я прихожу и говорю: «Смотри, твоя вера

— это миф. Твои песни — это прах. Твои надежды на посмертную славу