Геннадий Мурзин.

Сказания новой Руси. Рассказы, сказки, памфлеты, эссе



скачать книгу бесплатно

© Геннадий Мурзин, 2016


ISBN 978-5-4483-0683-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Геннадий Мурзин, автор книги, искренне хотел бы наладить взаимное общение с читателями. Пишите свои мнения о прочитанном либо на странице издательства, либо на электронную почту gim41@mail.ru.


Всегда лучше высказывать прямо, что думаешь, и не заботиться о множестве доказательств: сколько мы их ни приведем, они будут лишь выражениями наших мнений, а противники не слушают ни мнений, ни доказательств (Гёте).


* * *

Чтобы овладеть хорошим юмором, надо дойти до крайнего пессимизма, заглянуть в мрачную бездну, убедиться, что и там ничего нет и потихоньку обращаться обратно. След, оставляемый этим обратным путём, и будет настоящим юмором (Фазиль Искандер).


* * *

Если ум – благороднейший и полезнейший дар человека, то юмор – наиприятнейший (Джонатан Свифт).


* * *

Для лакея не может быть великого человека, потому что у лакея свое понятие о величии (Л. Н. Толстой).


* * *

Слава не может дать наслаждения тому, кто украл, а не заслужил; она производит постоянный трепет только в достойном его (Н. В. Гоголь).


* * *

Ничто так не передает чистоты человеческих помыслов, как улыбка (К. Паустовский).

Рассказы

Вымогатель

Евгений Окунев11
  В книге все реальные фамилии героев изменены (здесь и далее – примечания автора).


[Закрыть]
, после детального осмотра скамейки на предмет ее надлежащей чистоты, тяжело опустился.

– О-хо-хо, ноженьки мои… Совсем отказываются повиноваться… Беда, совсем никуда негодные.

Сказал безадресно. Наклонился, поднял из-под ног только что опустившийся оранжевый лист ольхи, повертел в руке, понюхал и положил рядом на скамейку. Достал из правого кармана старенькой, но чистенькой и отутюженной, без единой складочки курточки газету, развернул, разгладил сгибы и стал читать.

Минуты через две на той же скамейке примостился мужичок, примерно того же возраста, что и Окунев. Он был в вельветовой фуражке, из-под которой выбивались редкие пряди седых волос, в демисезонном драповом пальто старого покроя и резиновых сапогах, в руках он вертел суковатую палку, пользуясь ею при ходьбе как тростью.

Окунев метнул взгляд на мужичка и вновь уткнулся в газету. Окунев не жаждал общения.

Он присел, чтобы передохнуть. Для «общения» ему хватает жены, которая трещит под ухом с утра и до вечера. Окунев блаженствует лишь тогда, когда по первому каналу идет бразильский телесериал «Хозяйка судьбы». Жена, увлеченная просмотром страстей вокруг донны Марии Дукарму, на час замолкает.


Мужичок, вперив взгляд в небо (он, наоборот, страдал от дефицита общения и искал повод, чтобы заговорить), покачал головой.

– И что за погода? Никак не приноровишься. Солнце укрылось за тучей – холодно, показалось – потно становится.

– Что хотите? Сентябрь, – откликнулся (скорее, из простой вежливости) Окунев, не отрываясь от газетной страницы. – Обычная картина для наших мест.

– Да-да, – мужичок закивал, – ваша правда, – он приценивающе посмотрел на Окунева и решил представиться. – Сергей Разумов, с вашего позволения.

– Евгений Окунев, если угодно, – в тон ему последовал ответ.

– Очень приятно… Вот и познакомились… Я не мешаю вам, нет? – услужливо наклонившись в сторону Окунева, спросил Сергей Разумов.

– Не стоит беспокоиться, – ответил Окунев слегка усмехнувшись, но по-прежнему не отрываясь от газеты.

– Что-то интересное, да, если так увлечены?

– Я бы не сказал… Белиберда всякая…

– Однако ж читаете… Я уж пятый год не заглядываю… Разве что «Телемир», когда надо узнать, что сегодня идет по телевидению.

– По старой привычке, – ответил Окунев и отложил в сторону газету. Он понял, что мужичок его в покое не оставит, поэтому решил объяснить. – Надо знать, что в мире творится.

Разумов закивал.

– Да-да, понимаю… И вы верите по-прежнему тому, что пишут?

– Не шибко, честно признаться.

– И правильно… И очень хорошо… Врут ведь напропалую… Беззастенчиво врут… Журналисты потеряли всякую совесть… А всё – рынок… Черти окаянные… То ли дело раньше…

Окунев скривился, будто только что проглотил пол-лимона: он не понимал и не принимал ссылки на «светлое прошлое». Что-что, а тогдашнюю журналистскую кухню знал. Потому что поварился в ней не один десяток лет.

– Раньше, говорите? – уцепился Окунев. – Считаете, что тогда журналисты были честнее, совестливее?

Разумов, ничуть не колеблясь, ответил:

– Безусловно. А вы сомневаетесь? Я до сих пор помню поименно тех «властителей наших душ»

Окунев хмыкнул. Взяв в руку ольховый лист, стал вертеть перед собой.

– Исключение, как говорят философы, – вовсе не есть правило.

– Не хотите ли уверить меня в том, что совесть не то качество, которое было свойственно советским журналистам?

– Не всем.

– Какой мрачный взгляд, – Разумов покачал головой.

– Совестливых – единицы и вы их, действительно, знали поименно. Ну, кто? Анатолий Аграновский, Юрий Щекочихин, Ольга Чайковская, Александр Мурзин, Евгений Спехов, Бэлла Руденко… Пожалуй, и весь список.

– Зато какой?! – воскликнул Разумов. – Какие личности?!

– А хотите, Сергей, кое-что узнать про других?

– Располагаете фактами?

– Да еще сколькими!

– Слушаю, охотно слушаю.

– Ровно сорок лет назад (тогда я жил и работал в небольшом городке на севере области), – начал рассказ Окунев, – в горкоме комсомола работал, отделом заведовал.

– Выходит, функционер?

– Что-то вроде того, – подтвердил Евгений. – По области проходило массовое молодежное мероприятие (детали упускаю для краткости) и с проверкой его хода к нам почти что инкогнито прибыла комиссия из обкома ВЛКСМ. Это было воскресенье. Утром прибыла комиссия, а вечером убыла. В понедельник утром к нам, в горком комсомола, пришла женщина вся в слезах. Она рассказала, что накануне у них (женщина работала официанткой в единственном городском ресторане) была комиссия из области; комиссия проверила санитарное состояние пищеблока, качество приготовления блюд, полноту вложений; сделав дело, комиссия уединилась в кабинете директора, откуда вскоре последовал приказ – накрыть стол (женщина показала список блюд, выставленных перед проверяющими, и он выглядел впечатляюще); изрядно откушав и выпив коньячка, комиссия удалилась; уже перед самым уходом комиссия, проходя мимо буфета, взяла со стойки вазу с шоколадными конфетами и высыпала в дамскую сумочку, так сказать, на дорожку. А плачет женщина из-за того, что все убытки, связанные с посещением комиссии, директор отнес на ее счет и теперь требует деньги внести в кассу. А откуда она возьмет такую сумму? Немного-немало, а ее месячная зарплата.

Разумов покрутил головой.

– Пока не понимаю, причем тут журналисты?

– А притом, что в составе халявщиков был и Алексей Писаренко, известный в области журналист, которого все считали очень порядочным и честным. Этот Писаренко, между прочим, потом долгое время будет работать в областной партийной газете, будет продолжать сеять в души читателей в качестве заведующего отделом доброе, умное, вечное.

– Не красит… – задумчиво заметил Разумов и добавил. – Но вы сами недавно сказали, что за исключением нельзя видеть закономерность.

– Так, нужны еще примеры? – Разумов в ответ кивнул. – Извольте, Сергей… После того случая прошло семь лет. С комсомолом «завязал» к тому времени. Истекал комсомольский возраст. Наверное, помните? – Разумов вновь кивнул. – И я решил пойти по журналистской стезе. Это занятие меня тянуло, привлекало. Да и, наверное, кое-какие способности имелись к этому. Вакансия отыскалась лишь в маленьком городке на самом севере области, в районной газете. С семьей уехал туда. Дело для меня оказалось не только новым и непривычным, а и весьма-таки трудным. В редакции встретили новичка настороженно, особенно ответственный секретарь, – Окунев посмотрел в сторону Сергея и поинтересовался. – Знаете, кто такой в редакции ответственный секретарь?

– Ну… я не знаю точно… никогда в редакциях не работал… Полагаю, однако ж, – это человек, занимающийся делопроизводством.

– Нет, Сергей, не то… На заводе когда-нибудь работали?

– Работал… Инженером-конструктором всю жизнь…

– Ну, так вот: ответственный секретарь в редакции – это одно и тоже, что главный инженер на заводе.

– Второе лицо?

– Именно… По сути.

Разумов сочувственно посмотрел в глаза Озерова.

– Теперь понимаю, как нелегко пришлось вам, новичку.

– Нелегко – не то слово. Виктор Соколов, ответсек, был беспощаден при выискивании «блох»…

– «Блох»?! – удивившись и ничего не поняв, переспросил Разумов.

– Ну, в редакциях так называют незначительные ошибки, обнаруженные в рукописи или на полосе.

– Смешно называют.

– Да… Это еще ничего, но меня бесило, что вмешивается Соколов не по делу (журналист он был так себе, но с апломбом). Допустим, у меня написано в заметке: «Токарь Иванов с умом выполняет любую операцию». Соколов вычеркивает «с умом» и заменяет на другое слово, на свое любимое – «старательно»… Ладно, тут не о том главная речь… Мы сидели в одном кабинете и через пару месяцев весь его «график трудовой деятельности» был, как на ладони. Закладывал он хорошенько, поэтому утром, появившись на рабочем месте на час, убегал в районную столовую, где к тому времени начинал работать буфет, где можно было опохмелиться, принять свои сто пятьдесят. Далее появлялся уже, ясное дело, навеселе, с изрядно помутневшим взглядом на события и явления редакционной жизни. Не знаю, почему, но редактор на эти художества ответсека смотрел сквозь пальцы. Не то беда, что пил Соколов часто и много, а то беда, что где деньги взять на водку и пиво. У него – семья, а оклад – не ахти (тогда зарплата журналистов была незавидная).

– Раз пил, то, выходит, водились деньжата?

– Занимал у всех, кто мог ему поверить и дать трешку-пятерку. Говорил, что до получки, но отдавал либо через пару месяцев, либо о долге и вовсе забывал. И наступила пора, когда вышел он из доверия полностью и окончательно: никто кредитовать не стал. Я видел, с каким остервенением бегал Соколов по редакции, умоляя одолжить хоть рубль. Тщетно. Несколько дней ходил, как стеклышко, но чертовски злой. На мне, поскольку всегда на глазах, срывал зло в первую очередь. Сначала я обижался, а потом не стал, придя к заключению, что собака лает, ветер носит, а караван все равно идет вперед. Да… На другой неделе я вдруг обнаружил, что Соколов вновь ходит с утра пьяненький и веселый, хотя точно знал, что зарплаты не было, что никто ему не одалживал. Странно выглядело, но вникать не стал: своих проблем выше крыши.

Разумов спросил с усмешкой:

– Нового кредитора нашел?

– Слушайте дальше… Прошло какое-то время. Редакционные дела привели меня на завод по производству коньков. Оказался в кабинете директора. Мне сразу показалось, что директор как-то странно на меня смотрит, с неким подозрением. Стал выяснять. Не сразу, но директор выложил. И закончил монолог словами: «Ходите тут… Вынюхиваете, ханыги. А после…» Оказалось вот что. Соколов каким-то образом узнал о неких некрасивых делишках директора завода, которые имели место, сел и написал фельетон (директор мне показал копию фельетона, хранившуюся в его сейфе) «Грязные делишки директора», сам отпечатал на машинке и на редакционном бланке, пошел к своему герою и сказал: «Если не хотите, чтобы фельетон был напечатан, стакан спирта – на стол!» Спирт у директора водился и использовался для технических нужд. Ничего не поделаешь: директор, припертый к стенке, выставил стакан спирта. Соколов тут же выпил и ушел. Директор обрадовался, что так дешево и быстро отделался. Не тут-то было. На другой день Соколов с утра уже был в кабинете директора и с тем же требованием. И это, оказалось, продолжается давно. Соколов надоел директору до чертиков со своими ежедневными визитами по утрам, но ссориться не решался.

– Фельетон действительно хотели опубликовать? – спросил Разумов.

– Нет, конечно. Да и не фельетон это был, а захудалая расширенная заметка. Но откуда было знать обо всем этом директору? Поверил. И как было не поверить, если перед ним был не корреспондент, даже не заведующий отделом, а сам ответсек, второй человек, от которого многое зависит.

– И чем же закончилась история?

– Ничем.

– Что вы хотите этим сказать?

– Только то, что я не придал огласке сведения, ставшие мне известными по чистой случайности. Я вернулся в редакцию. Когда никого поблизости не было, завел разговор с Соколовым, а тот заартачился: брехня, мол, все. Тогда выложил ему на стол копию, которую хранил директор. Соколов на глазах стал трезветь. Короче говоря, договорились: он больше к директору – ни ногой, а я, в свою очередь, – буду молчать… Этим все и закончилось, Сергей.

– Вы поступили неправильно: мерзавца надо было вывести на чистую воду.

– Возможно, – сказал Окунев и встал. – Ну, мне пора. Отдохнул, отдышался и будет… – Окунев посмотрел на мужичка. – Ну, что теперь скажете о моральном облике советского журналиста?

Разумов тоже встал.

– Все – хороши, – он сделал паузу и добавил, – вы, в том числе… Вы не вправе были скрывать… В результате зло не было наказано. Боялись сор из избы вынести, да?

Окунев грустно усмехнулся.

– Нет, зло, по большому счету, было наказано. Если не нами, то Всевышним.

– Вы о чем?

– О том, что Соколов плохо кончил: напившись до потери пульса, пошел на пруд, решив искупаться, и утонул. А ведь ему не было и сорока. Так-то вот, Сергей… Прощайте… Так сказать, мило пообщались. Мой совет: не кивайте на «светлое прошлое», потому как в нем грязи было ни чуть не меньше нынешнего. Да и, подумайте сами, откуда взялась нынешняя грязь? Оттуда, из прошлого.

Торжество справедливости

Сережка Савиных и Дениска Оноприенко выросли на глазах друг у друга. Сдружились, бегая в одном дворе и играя в одной песочнице, когда обоим было по три года. Один детский сад, что неподалеку от дома; одна на двоих воспитательница, так как и в группу ходили одну и ту же. И школа, куда определили родители, была общая, даже за классной партой сидели вместе. И оба влюбились в пятом классе в Ленку Николаеву, как им тогда казалось, в самую-пресамую классную чувиху: ходили вокруг, вздыхали да охали, с грустью отмечая, что та, Ленка, значит, не отдает предпочтения ни одному из них, а благосклонно принимает ухаживания Юрки-хулигана. Наверное, потому, что тот сильно крутой и за ним Ленка – как за каменной стеной. Оба были рады, что Ленка не стала между ними яблоком раздора. Наоборот, зависть к Юрке еще больше парнишек сблизила.

Все-таки было между ними отличие: водораздел проходил по уровню интеллектуальных способностей: Сережка все схватывал на лету, а Дениска соображал туго. Скорее всего, из-за лени, которая, как говаривала его матушка, вперед Дениски на свет родилась. Спасибо Сережке: тот всячески помогал другу. На выпускном экзамене по математике Сережка передал «шпору» и Дениска получил четверку.

А потом? Сережка отнес документы в техническое училище. Не в ремеслуху, понятное дело, а в то, что имени Баумана. Дениска – вслед за ним. По наущению родителей: престижно, мол, карьера обеспечена, дорога в науку широкая открывается.

На вступительных экзаменах Дениска рассчитывал на Сережку. И не зря. На сочинении Сережка за отведенное время не только сам успел уложиться, но и Дениске, выбрав другую тему, сочинил, а потом передал. Дениске осталось только начисто переписать. Переписывая, сделал-таки две ошибки, из-за чего получил четверку.

С математикой (устно) сложнее, но, сам сильно рискуя, Сережка предложил единственно возможный выход: пойти и за Дениску самому сдать. Чтобы преподавателям не бросилось сильно в глаза, решили, что за Дениску друг зайдет в аудиторию первым, а за самого себя – в числе последних. Расчет строился на том, что преподаватели устанут и бдительность притупится. Все получилось. Зачислили обоих. Благодаря стараниям друга и у Дениски оказался проходной балл.

Дальше же… Их пути-дорожки стали расходиться. И довольно-таки стремительно. Сережка с головой ушел в учебу, а Дениска пропускал лекции, кое-как сдавал (со второго или даже с третьего захода) экзамены и курсовые зачеты.

Это был 1990-й год. Горбачевская вольница кругом: делай, что вздумается, и не ленись. Студент Оноприенко зря время не терял. Он фарцевал: скупая у заезжих иностранцев заморское шмотьё (пятачок у «Метрополя» – обычное место его тусовки), перепродавал нашим втридорога. Навар имел хороший. До уха Сережки доходили слухи, будто его друг Дениска сумел прибрать к рукам кое-кого из преподавателей, позарившихся на модные заграничные тряпки. Сережка не слишком верил, но факт был налицо: теперь Дениска сдавал все экзамены без дружеского участия Сережки.

Дениска поначалу попытался приобщить и Сережку, взять в долю, но тот наотрез отказался, сославшись на полное отсутствие свободного времени. Дениска махнул рукой и отстал от друга. Теперь они стали видеться еще реже.

Дениска с грехом пополам защитил диплом и как в воду канул. Будто бы, ушел на вольные хлеба, вычеркнув из памяти обретенную только что профессию инженера-электронщика. Сидеть и корпеть в полутемной каморке научного института над какими-то там схемами? За гроши?? Полноте! Это не по нему. Ему нужна свобода, размах, простор.

Сережка, получив на руки красный диплом, распределился в институт космических исследований, где с головой ушел в науку. Ушел в науку настолько, что не заметил, как стал нищим, то есть живущим на грошовые подачки нового государства. Через три года защитил кандидатскую. Назначили «завлабом». Зарплата увеличилась на несколько грошей, но и ту выплачивали с большими задержками. Люди, сидевшие на денежном мешке, вовсю прокручивали деревянные и имели серьезный навар, становясь состоятельными.

Сережке повезло: фонд Сороса объявил конкурс научных разработок. Услышав, представил свое детище, над которым работал два последних года. Сережка выиграл конкурс и получил грант в бешеную сумму по его меркам – в тридцать тысяч долларов.

Сережка потратил с умом, то есть на науку, и сумел написать, а затем успешно (ни одного голоса против) защитить в «Бауманке», – докторскую.

Гранд мистера Сороса незаметно растаял. Но Сережка не впал в отчаяние. Что деньги, когда у тебя любимая работа?

Прошло несколько лет. Про Дениску – ни слуху, ни духу. На глаза Сережке не попадается. И не мудрено, если тот, Сережка, значит, с утра до ночи в лаборатории. Друзья разошлись окончательно.

Как-то Сережка вернулся с работы поздно. Мать, а он продолжал по-прежнему жить в двухкомнатной «хрущобе» на окраине Москвы вместе с родителями, встретив у порога любимого сыночка, невероятно утомленного, покачала головой.

– Было бы из-за чего, – проворчала мать, поджав губы, – а то…

Сережка, по привычке чмокнув мать в щечку, шутливо спросил:

– Это еще что такое? Кто тут недоволен? Чем недоволен? Кем недоволен? Неужто родимым сыном?

Мать махнула рукой и ушла на кухню, чтобы разогреть борщ, и лишь оттуда послышалось ворчание:

– Не сыном, а его заработками… Вон… другие… лопатой гребут… успевают.

Сын, садясь за стол, смеется.

– Это про кого, мам?

– Есть про кого, – уклоняется мать от конкретного ответа.

– Например?

– Хотя бы Дениска.

– А что Дениска? Преуспевает?

– Да уж, – отвечает мать и поджимает губы. – Сегодня во дворе столкнулась с его матерью. Думала, что не остановится. Нет, остановилась. Скорее всего, чтобы похвастаться передо мной. Сказала, что ее Дениска – успешный предприниматель. Недавно, сказала она, купил хоромы в доме, на Кутузовском, там, где нынешняя элита обживается.

– Рад за Дениску, – сказал Сережка, дохлебывая остатки борща. – Родичи-то, что, вместе с ним перебираются?

Мать отрицательно замотала головой, и Сережке показалось, что в ее глазах промелькнуло что-то, напоминающее торжество.

– Нет.

– Почему? Что в «хоромах» места родичам не нашлось?

– Выходит.

Через месяц после разговора, перескакивая с канала на канал в поисках чего-нибудь интересного, Сережка к несказанному удивлению увидел на экране Дениску. Не сразу узнал: такой весь респектабельный. Одет с иголочки. Наверное, от Кардэна. Но не это удивило Сережку больше всего, а то, что Дениска запросто здоровается с самим Президентом. Встреча у Президента с предпринимателями, что-то там обсуждают.

Сережка хмыкнул и переключился на другой канал.

Прошло полгода. Сережка, вынырнув из метро «Красные ворота», устремился к остановке маршрутного такси: опаздывает в институт. И сзади – рявкнула автомобильная сирена. Оглянулся. Видит «AUDI», открытую заднюю дверцу и ухмылку развалившегося Оноприенко. Остановился.

– Дениска, ты?!

– А кто же еще-то, Серега? – он сделал приглашающий жест рукой. – Давай в машину. – Сидевший бритоголовый мордоворот на переднем сидении, рядом с водителем что-то сказал, но Сережка не разобрал.

– Опаздываю, знаешь ли, – Сережка в растерянности развел руками. – В институт.

– Вот и кстати: подброшу. Заодно, поболтаем чуть-чуть.

Сережка величаться не стал и юркнул в роскошный салон. Машина помчалась. Дениска предложил вечерком встретиться и поболтать: у них, мол, есть что вспомнить. А через несколько минут машина уже стояла у подъезда института.

Сережка вышел и махнул рукой.

– Пока.

Дениска высунулся из салона.

– Как?.. Договорились? – Сережка кивнул. – Машина будет ждать здесь же.

Сережка еще раз кивнул и скрылся за массивными дверями института.

Вечером Сережку отвезли в ресторан «Украина», два мордоворота встретили и проводили в отдельный кабинет, где ждал Дениска. Выпили чего-то заморского (Сережка не запомнил), закусили, поговорили. Вспомнили детство. Весь вечер Дениска хвастался своим процветающим бизнесом, а Сережка молча слушал и кивал из вежливости. Только раз и спросил?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11