И малое станет большим, и большое – малым

– Это не потому, что я тогда была глупее, чем сейчас, но объяснить свой страх не могу, – говорила она тогда.

Меня осенило:

– Анна Ивановна, тогда вы ждали светлого будущего. Вам обещали, что «враг будет разбит, победа будет за нами». А сейчас нам говорят, что будет еще хуже, нужно затянуть пояса, и никто не знает, когда этот период закончится и кому нужно бить по этому поводу морду.

Народ переживал гибель родной страны. Сидя у экранов телевизоров, он скорбел и не замечал, как внутренние враги тихо уничтожали села, малые города, рабочие поселки, хутора.

Первым в нашей округе от рук таких деятелей «пало» село Гусиха, которое располагалось между водоразделами двух великих рек, Волгой и Уралом. Мало кто знает, что в есть такое место на Земле, где между Волгой и Уралом – всего лишь около 12 км.

Гусиху освободили от жителей быстро, за неделю, будто спасаясь от агрессора. Переселение в центральную усадьбу совхоза прошло организованно и очень тихо, без суеты и скандалов. В один миг осиротели новые панельные дома, построенные коммунистами в конце 1980-х. Опустели любимые пенсионерами лавки, замолчали птичьи и скотные дворы. Обезумевший от тишины ветер безнаказанно мотал взад и вперед оставленные открытыми калитки. Пустые глаза-окна с тоской смотрели вслед уезжавшим хозяевам, словно понимая, что их век оказался очень коротким. Когда-нибудь он бесславно закончится в зарослях побеждающего жизнь бурьяна, под паутиной безнадежности. Могильная тишина звенела над опустевшим селом. Разом прекратились ребячий гомон, покряхтывание работяг, ворчание стариков. Стоном оборвался бабий заливистый смех. Звуки жизни потерялись в клубах дорожной пыли, поднятой нагруженными скарбом грузовиками. Лучшее, что ожидало опустевшие дома, если кто-то расторопный разберет их на строительный материал и увезет продавать, или же сам начнет строительство нового дома в другой деревне, давая вторую жизнь кирпичам и плитам.

Такой человек нашелся неожиданно быстро. Сельчане недоумевали:

– Откуда у него столько денег? Мы-то еле сводим концы с концами.

О новом владельце все только слышали, но ни разу не видели. Этот человек был не из местных. В некоторых головах возникал другой вопрос:

– Это реальный человек или скрывавшаяся за чьей-то спиной банда?

Пока он не объявился, некоторые проворные мужики стали делать вылазки в Гусиху, чтобы поживиться там досками, кирпичами, оконными рамами. Две машины все-таки удалось вывезти, но на третий раз грабителей поджидал сюрприз…

Когда они дружно стали ломать кирпичную стену одного из домов, на громкий звук вышел розовощекий коренастый мужичок с солидным животом, с приподнятыми от удивления пучками бровей на опухшем от сна и алкоголя лице.

Это был «Карлсон, в самом расцвете сил», а, точнее, его копия. Внешнее сходство с мирным и веселым персонажем любимой детской книги расслабило местных деятелей. Они ошибочно предположили, что это кто-то из родственников односельчан и решили, что его можно проигнорировать. Мужики продолжили начатое дело.

Пиджак малинового цвета создал обманчивое впечатление о своем хозяине. Сельчане пока не знали, что этот предмет гардероба станет символом эпохи.

90-е только наступили. Мужиков ничего не насторожило в нем. Они вскользь глянули на чудака и продолжили спокойно носить кирпичи в машину. Опешив от их наглости, «Карлсон» полез в карман своего пиджака и достал пистолет. Он хрипло крикнул:

– Стоять!

Подчинившись приказу незнакомца с пистолетом, мужчины остановились. Но, посмотрев на него, прыснули от смеха. Их рассмешили короткие пальцы-сосиски, сжимающие рукоять оружия.

Все, что с ними происходило, со стороны выглядело комично, неправдоподобно. Но когда они увидели указательный палец, зависший над курком, и заглянули в его ледяные глаза, им стало не до смеха.

Первой командой этого человека было:

– Стройся!

Наступила тишина, от которой у трех крестьян пробежал холодок по спине. Немного потоптавшись, они поняли, что «пиджак» не шутит и может пальнуть в любой момент. Крестьянам пришлось построиться.

Уверенный в том, что сельчане достаточно напуганы и готовы выполнять его следующие команды, мужчина приказал:

– Направо! Шаго- о-ом-м-арш!

Мужики, уже не глядя друг на друга, повернулись направо и стали маршировать. «Командир» очертил пальцем вокруг себя, как бы показывая, как они должны маршировать.

Сделав несколько кругов вокруг пьяного «генералиссимуса», марширующие получили следующую команду:

– Песню запевай! В голову не лезла ни одна пригодная для марша песня.

Вращавшийся на пальце пистолет производил свое магическое действие. Один мужчина с надрывом почему- то запел:

– Сиреневый туман над нами проплывает…

Похоже, что это было единственным, что он вспомнил. У двоих затеплилась слабая надежда, что «командующий парадом» протрезвеет и прекратит над ними издеваться. Понурив головы, они молча продолжали шагать по кругу за поющим. На толстом указательном пальце крутился пистолет.

Призрачный «туман» развеялся. Следующий приказ реального командира в малиновом:

– Пойте «Интернационал»!

«Отряд» начал чесать затылки, пытаясь вспомнить хоть кусочек текста. Ни одна строчка не приходила в пустые от страха головы. Впрочем, направленное на тебя черное дуло пистолета хорошо освежает память, и строчки, одна за другой, выстраивались в головах сельчан.

Нестройно, спотыкаясь на рифмах, они запели наконец-то «Интернационал» и вновь пошли маршем по кругу:

Вставай проклятьем заклейменный,Весь мир голодных и рабов!Кипит наш разум возмущённыйИ в смертный бой вести готов…

Пьяный «дирижер» размахивал своим пистолетом и, довольный собой, наслаждался властью над безоружными людьми.

 Это есть наш последний И решительный бой. С Интернационалом Воспрянет род людской

– с чувством пели крестьяне.

Триумф «маленького» человека достиг своего апогея.

Общество начинало привыкать к расслоению общества на бедных и богатых, к дулу пистолета и унижениям. Откуда взялись «малиновые пиджаки»? Как они могли вырасти в советской школе, где всегда говорили о «равенстве и братстве»? Словно кто-то нам позавидовал и наложил на всех китайское проклятие:

– Чтоб ты жил в переходные времена!

Самые отчаянные покидали насиженные места и уезжали на заработки.

– Хорошо, – спокойно ответила я. Второй вопрос, который интересовал Сандугаш, судя по тому, как все притихли, и не только ее:

– Муж у тебя есть?

– Нет, я уже восемь лет вдова, – сказала я.

В разговор вступила соседка, которая сидела напротив:

– Меня зовут Марина, я из Чувашии, и у меня самая распространенная в мире фамилия – Кузнецова.

– Сколько у тебя детей? Они тоже приедут в Москву? – спросила Марина.

– Двое. Они уже студенты. Пока дети остались в Оренбурге, потом посмотрим, – рассказывала о детях я.

– Сюда едут в основном одиночки. У меня тоже двое. Они остались с матерью. Муж пил и нигде не работал, терпела его долго, «до поры, до времени». После одного случая погнала его «поганой метлой», – начала свою историю Марина.

– Ты нам не рассказывала. Что это за история? – заинтригованно спросила Сандугаш, сев поудобнее.

Женщина рассказывала нам о другой своей жизни, которую иногда выпускала в свою новую реальность:

– Ой, мы тогда в Козловке жили, я торговала на рынке мясом. Работы у мужа не было, он сидел дома с детьми. Им было три и четыре года, они – погодки. Пока он спал перед телевизором, эти две маленькие «шкоды» достали у него спички из кармана и устроили пожар. Они подожгли подушку отца. Перепуганный запахом горевших перьев, он уронил ее на синтетический палас. Потом загорелся и он. Что же сделал этот падла? Он прибежал ко мне на рынок с телевизором в руках, оставив детей одних в горящей квартире. Вынес самое ценное для него – телевизор! Спасибо соседям, они и огонь потушили, и пожарных вызвали, и детей забрали, после этого видеть его не хочу!

– А сколько ты уже в Москве?, – поинтересовалась я.

– Три года уже, – ответила Марина.

– А ты давно приехала? – задала я вопрос другой соседке.

– Меня Верой зовут. Я здесь почти десять лет. Марина говорит, сюда одиночки едут, а у меня хороший муж, но не от него я уехала из Луганска в Москву, – с грустью вспоминала Вера.

– Тебе пришлось это сделать? – любопытствовала я.

Вера продолжала:

– Меня тогда назначили директором одного из крупных магазинов Луганска, я с радостью согласилась, мне было тогда тридцать два года, была наивной дурочкой. Думала, «горы сверну», возомнила себя самой умной, хваткой, гордилась, что оказали доверие. А меня тогда просто назначили, для того, чтобы потом подставить, «повесить» на меня долги, причем, очень круглую сумму по тем временам. Когда прокуратура начала разбираться во всем, я почувствовала неладное, и тут же уехала в Москву, оставив мужа и детей.

– Все пути ведут в Москву, – задумчиво произнесла Марина, вспоминая истории разных людей, которых пришлось повстречать здесь за три года.

Вере хотелось закончить свое повествование:

– А муж мой приехал за мной, сейчас он дачу одной состоятельной семьи охраняет. Я езжу к нему в выходные, у них же и подрабатываю: убираюсь на даче, готовлю их семье, когда они приезжают. Теперь я – домработница с высшим торговым образованием.

Грустно вздохнули еще несколько человек. Мне же вспомнилась казахская пословица, которую я пересказала девочкам: «Работать – не стыдно, стыдно – не работать». Есть еще одна пословица: «Хоть под хвостом у осла мой, но деньги зарабатывай, только милостыню не проси».

– Слава Богу, у вас есть работа, девочки! – сказала я.

– Не волнуйся, и ты найдешь, – успокаивала меня Марина.

пересказала девочкам: «Работать – не стыдно, стыдно – не работать». Есть еще одна пословица: «Хоть под хвостом у осла мой, но деньги зарабатывай, только милостыню не проси». – Слава Богу, у вас есть работа, девочки!, – сказала я. – Не волнуйся, и ты найдешь, – успокаивала меня Марина.

Второй день прошел безрезультатно, я обошла все палатки, магазины, кафе, рестораны на стадионе «Лужники» и во всем районе вокруг него. Когда вернулась в квартиру, Одил встретил меня настороженно, с вопросами:

– Как сходила? Устроилась? У тебя есть деньги в запасе? Если за следующий месяц не сможешь заплатить, то тебе придется уйти.

Не глядя ему в глаза, сдерживая раздражение, ответила ему:

– Это только первый день. Что ты паникуешь раньше времени?.

– Вон Диляфруз уже четыре месяца сидит без работы. Хорошо, хоть сын у нее работает, – не унимался таджик.

Меня это начинало выводить из себя.

– В отличие от меня, она – не россиянка, и образования у нее нет, – обрубила его стенания я.

Одил, уходя в свою комнату, ехидно добавил:

– Россиянка! Посмотрим, что у тебя получится! Вечером парни из соседней комнаты, работавшие грузчиками на «Лужниках», приходили раньше других жильцов. Их рабочий день обычно начинался в четыре утра. Девочки, с которыми мы жили в одной комнате, были еще на работе. В нашей комнате были я и Карина. Она недавно вернулась с занятий. Мы болтали с ней на школьную тему. В комнату постучался и тут же вошел молодой человек. Его звали Чори.

– Здравствуйте, как ваши дела? Вы нашли работу? – спросил он.

– Пока ищу, – с грустью отвечала я.

– Я думаю, что найдете, вы – грамотная, да еще – россиянка, – успокаивал меня молодой человек.

– Да, буду искать дальше, вы же смогли найти работу. Я хотела бы спросить об одном, только не обижайтесь на меня. Вы все говорите с сильным акцентом, вы в школе учили русский язык? Проснувшаяся во мне журналистка уже брала интервью у трудового мигранта.

Чори рассмеялся, но охотно ответил:

– Нет, очень мало слов знал. Когда Союз развалился, русский язык у нас не был. Я, когда приехал, работал сначала стройка. Мужики перед обедом отправил меня за хлебом, сказали, купить 14 булка хлеба. Пока дошел до киоск, забил слово «четырнадцать», но вспомнил «пятнадцать». Пришел и продавщицу просиль, положить в пакет 15 штук, потом убрать одна. Она сразу понял, что я не знал слово и смеялся. Тут расхохотались и я, и Карина. Дверь в комнату была открыта. Другой парень из соседней комнаты, услышав рассказ Чорибоя, тоже пришел пообщаться с нами. Бобур рассказал, как он изучал русский язык: – А у меня тоже был такой история. Мне тоже отправили в магазин дядя, купи, гаварит курица, Я пришел супрмаркыт, курица не нашель, искаль, искаль магазин, не вижу курица. Нашель яйца, взяль один и гавару продвец: «Где его мама?» Он смеялься, чуть пол не падал. – Ой, это очень смешно, ребята! – вытирая слезы от смеха, сказала я. Я сомневалась в том, что это было с ним, а не анекдот. Мне показалось, что Бобур пошутил, для того, чтобы нас с Кариной рассмешить.

Тут в комнату заглянул еще один мальчишка, тоже грузчик, по имени Хуррам, и спросил: – Дана-хон, мне званиль брат, просиль приехать к нему, он работат стадион СИСКА, вы не знаит, где это?

– Чувствую, вечер юмора продолжается, еще раз скажи название стадиона, – давясь от смеха, попросила его я.

– СИСКА, – громко повторил парнишка.

Все присутствующие уже валялись на полу от смеха, дергаясь в конвульсиях. Я была в их числе.

– Не могу понять, повтори еще раз, – пропищала я.

Хуррам смущенно стоял и ждал. Тем временем, я прокручивала в голове варианты разных слов, похожих на «сиска»: соска, суска, сыска, цыска, ЦСКА.

– Ура, кажется этот стадион называется – ЦСКА. Спроси у него название станции метро, а там уже будешь искать Ц-С-К-А! А вообще, ребята, не обижайтесь на меня за смех. Вам простительно, вы приехали из другой страны, делаете успехи, учите язык. Есть те, кто живут в России всю жизнь и говорят с акцентом. Мой свекор, например. Однажды, он рассказывал моей маме, что лечится от своих болезней «женщином», я обалдела от услышанного. Ведь я так и подумала сначала, что женщиной человек лечится, а потом оказалось, что женьшенем. Или на свадьбе дочери он решил блеснуть красноречием, поздравить молодых по-русски, и сказал: «Дорогие дети, поздравляю вас с законным браком и дарю вам спальный гарнитур. Пусть он вам будет пухом!». Это он перевел пожелание с казахского, которое в оригинале звучит так: «Пусть он будет для вас мягким и удобным, как перина из лебяжьего пуха!» Все, сидящие за столом, сначала смутились, потом кто-то поперхнулся, кто-то подавился и все смеялись, – рассказывала я, стараясь загладить перед ними вину за свой смех.

В прихожей послышались голоса вернувшихся с работы девочек. В квартире стал собираться народ. Вдруг, в этой шумной суете, прозвучал, непохожий на предыдущие, настойчивый звонок. Кто-то долго и требовательно нажимал на кнопку. Всем стало тревожно. Дверь все-таки открыли, и в прихожей зазвучал непривычно громкий, сочный баритон без акцента. Незнакомец поздоровался. Народ затих и насторожился.

Карина тут же юркнула за штору, успев сказать:

– Это участковый! Хорошо, что мама пока не пришла.

Громкий голос участкового командовал:

– Все с паспортами выходите в прихожую! Не прячьтесь! Я все равно буду обходить все комнаты. Его интонации напомнили мне сцену из старого фильма про концлагерь, в которой таким же тоном отдавали приказы заключенным.

«Я – россиянка, нахожусь в своей стране, мне бояться нечего!» – с этими мыслями я вышла в прихожую.

Там уже выстроилась толпа мигрантов. Рослый участковый восседал на стуле. Жильцы покорно подходили к нему с документами. У него в руках уже была солидная кипа их паспортов. Собрав их, он встал и решил выходить.

– Вы не имеете права забирать у нас документы, это незаконно. Верните немедленно мой паспорт! – возмутилась я.

Разозлившийся страж порядка прошипел мне в лицо:

– Здесь закон – я. Придешь в участок вместе со всеми, там и поговорим.

– Верните мой паспорт! – требовала я.

Меня никто не слушал. Участковый вышел с кипой паспортов. Соседи молча оделись. Один за другим, они понуро следовали за ним. Эта картина напомнила мне о «гаммельнском дудочнике», который, под звуки своей дудки, сначала очистил город от крыс, а, когда с ним не расплатились, увел городских детей неизвестно куда. В полицейском участке стояла толпа мигрантов, не решавшихся первыми зайти в кабинет. Пришлось это сделать мне.

– Почему вы забрали мой паспорт? – решительно вопрошала я, уверенная в себе и своей правоте.

Игнорируя меня и мой вопрос, он разглядывал какие-то бумажки. Потом задал вопрос:

– С какой целью приехала в Москву?

– Во-первых, прошу обращаться ко мне на «вы». Я – россиянка, имею право свободно передвигаться по своей стране, а Москва – столица моей Родины. Собираюсь найти здесь работу! – раздраженно ответила я.

Словно не слушая и не слыша меня, участковый продолжал задавать вопросы:

– Кто ты по профессии?

– Почему вы со мной продолжаете говорить на «ты»? У меня два высших образования. Между прочим, я – педагог и журналист, и требую к себе уважения! – вновь воспитывала его проснувшаяся во мне училка.

Оторвавшись от листка, он внимательно посмотрел на меня и уже потеплевшим голосом заговорил:

– Ну, извините… Журналистов тут до фига, а педагогов не хватает, советую идти в школу. У себя, в Оренбурге, кем работали?

– Учителем – двадцать лет, и год была редактором газеты, – отрапортовала я.

– Почему здесь оказались? Мало платили? Или «разгонять тоску» приехали? – лукаво улыбаясь, спросил мужчина.

– У меня восемь лет назад умер муж. Есть двое детей, которые учатся в институте. На учительскую зарплату двух студентов не потянуть, вот и приехала в столицу. Мне не до веселья, но и тосковать было некогда… – с грустью произнесла я.

– Сможешь заплатить мне две с половиной? – вкрадчиво спросил собеседник.

Интуитивно почувствовав его глубоко спрятанную под грубую форму полицейского доброту. Она уже давно не давала о себе знать, с тех самых пор, как он стал УЧАСТКОВЫМ. Я расслабилась. Участок в Москве для некоторых полицейских – это не просто работа. Это хороший бизнес, приносящий ежедневный доход от гастарбайтеров, от предпринимателей и прочих источников, и даже от таких россиян, как я. Должность развратила многих. Решив перевести наш разговор на юмор, я сказала:

– За эти деньги, я в своей оренбургской степи, воробья до смерти загоняю! Если честно, то у меня нет денег. Что было я отдала на билет, за квартиру, купила проездной и оставила немного на еду.

Участковый улыбнулся, он уже и не ждал от меня денег:

– Хорошо, пока не возьму с тебя, чуркам ничего не говори. Скажи, что заплатила. Ты же не глупая женщина и понимаешь, что я не один с этого имею…

– Не скажу… – согласилась я и покинула его кабинет.

Узбеки тут же спросили, взял ли участковый с меня денег или нет. Мне пришлось им соврать.

На следующее утро девочки, как обычно, собирались на работу. Я лежала на своем месте, не мешая им. Соседка-узбечка, работавшая в кафе помощником повара, сказала, что хозяин ищет еще одну работницу, и оставила мне адрес кафе. Немного погодя, я пошла искать кафе на территории стадиона «Лужники», а когда нашла, то подошла к хозяину-азербайджанцу и спросила у него про вакансию. Мужчина был примерно моим ровесником. Следы прежде роскошной шевелюры кучерявились вокруг его большой лысины, полное лицо блестело от выступавшего через поры жира. Шеи не было, только выпирал большой живот. Толстые ножки- столбики завершали картину.

– Ти кто по нации? Документи нармалны? Что умеешь? – спросил азербайджанец.

– Я – казашка, россиянка, с документами проблем нет. В общепите не работала, но готова научиться, согласна даже мыть посуду… – глядя в глаза, тараторила ему я.

– А-а-а, не подходит! – растягивая слова, говорил самодовольный азербайджанец.

– Почему? Вам не нужен честный, старательный работник? – удивилась я его отказу.

Почесав в затылке, он нехотя, отвечал на мой вопрос:

– Нэ, дела не в этом… Ты же – россиянка. Мы не берем россиян. Ты придешь суда, а потом права будэш качать. Узбеки, таджики, киргизы – мне лучше. Они не ругаются, молча работают. Россияне мне не надо, они любят скандал! Этими, казалось, негрубыми словами, он словно вышвырнул меня из своего кафе.

После нашего разговора меня смутила находка. На той же улице, недалеко от кафе, на асфальте сиротливо лежал маленький флаг Российской Федерации, выброшенный после очередного футбольного матча. Своей ненужностью он был похож на меня, и потому мы оба встретились на этой улице холодные и замученные. Бережно подобрав его, я принесла триколор в квартиру и повесила над своим изголовьем. Соседи-мигранты с удивлением наблюдали за моими действиями. Было уже поздно, многие укладывались спать. Я лежала на своем месте, рядом с Сандугаш, которая отсыпалась в свой единственный за эту неделю выходной. Мне стало тревожно.

– Ничего не получается, денег осталось, как «кот наплакал», но в деревню не вернусь! – думала я.

Стало очень жалко себя, детей. Безрадостные перспективы будущего пугали. В них я видела себя несчастной, грязной, оборванной, в толпе бомжей, роющейся вместе с ними в вонючем мусорном контейнере. От таких мыслей стало муторно. Лежа на своем матрасе, стараясь не привлекать к себе внимания, я горько плакала в подушку. От моих всхлипываний проснулась Сандугаш и толкнула в бок:

– Не реви, Москва слезам не верит!

Меня это быстро успокоило, да и жалеть себя – не в моих правилах. В прихожей послышались крики и плач. Все выскочили из своих комнат. Абдувакиль бил свою жену Матлюбу. Все происходило, как в немом кино. Периодически были слышны глухие звуки и тихие охи Матлюбы. Женщина сидела в углу прихожей, смиренно принимая сыпавшиеся удары. Спрятав лицо в колени, она закрывала голову тонкими, как у подростка, ручками. Кулаки Абдувакиля опускались на почти неслышно всхлипывающую женщину. Мужчины молча наблюдали за происходящим, женщины тоже вышли из своих комнат и стояли рядом с мужьями, «набрав в рот воды». Не дождавшись завершения экзекуции, я перехватила руку Абдувакиля и закричала на него:

– Прекрати ее бить, иначе, я вызову полицию!

– Уйдите, я не посмотрю на ваш возраст, ударю и вас, – гневно сверкая глазами, крикнул он мне в ответ.

Сделав шаг вперед, спокойным тоном, я сказала ему:

– Попробуй! Я нахожусь в своей стране, а ты сядешь в тюрьму в чужой. В отличие от других, я не побоюсь вызвать полицию и не позволю тебе бить женщину. Мужчины не хотели проблем с полицией. Они быстро успокоили Абдувакиля.

Один из ребят, по имени Рашид, подошел ко мне и спросил:

– Зачем вы вмешиваетесь в их семейные дела? У нас так не принято.

– А у нас не принято стоять в стороне, когда совершается преступление. Это что же, по-вашему, надо было допустить, чтобы он ее убил, или сделал инвалидом? У нее в Таджикистане осталось двое детей, которые ждут свою маму живой и здоровой. Вам их не жалко?

Инцидент был исчерпан, все разошлись и успокоились. Женщины долго не могли успокоиться, каждая вспоминала свое. Кого-то били мужья, у кого-то битыми были соседки, примеров для обсуждений хватало.

Раньше всех ложилась спать Катерина, полная женщина без комплексов. Над ней была протянута лично ее бельевая веревка, на которой прямо над головой каждый вечер сушились панталоны огромного размера. Рядом с Катей лежала ее подружка Вера, которая пока еще не спала и продолжала общаться с нами. Вдруг, неожиданно, во сне Катя начала громко издавать неприличные звуки. Это был не единичный звук, а канонада.

Комната заходилась от еле сдерживаемого хохота. Вера заступилась за подругу:

– Девки, хватит ржать, шкурка – она короткая, тут закрываешь (она показала на глаза), а там открывается.

Восемь человек в тот вечер умирали в комнате не только от смеха. Заканчивалась первая неделя поисков работы. По объявлению в газете, предварительно созвонившись, я отправилась в туристическое агентство.

В кабинете сидел менеджер компании, мужчина лет тридцати.

– Здравствуйте, это я вам сегодня звонила. Вы мне сказали, чтобы я к вам подъехала… – приветствовала я опешившего менеджера.

– Вы – Дана? Педагог, журналист? Но вы нам не подходите, извините… – растерянно лепетал он.

– Но по телефону вы так не говорили. Наоборот, приглашали и сказали, что есть работа и я смогу приступить. В чем дело? Или вам не подходят нерусские? – задала ему свой вопрос, что называется, «в лоб».

– Да, в компанию берут специалистов только со славянской внешностью. Я – просто менеджер по персоналу, простите… – глядя на свои руки, сказал молодой человек.

– Россия – многонациональное государство, то, что вы сейчас говорите – это дискриминация, нарушение моих конституционных прав! – нервно говорила я.

– Это не мои требования, у меня есть начальство. До свидания! – выходя из-за стола и указывая рукой на дверь, сказал мне менеджер.

В подавленном состоянии я не заметила, как дошла до моста, соединявшего Воробьевы горы и Лужники. Сначала пошла по нему, по пешеходной дорожке, вдоль железной дороги, соединявшей две станции метро. Справа от меня, через каждые три минуты, проносились электрички. Остановившись на его середине, я задумалась о своей никчемной жизни. Кроме меня, никого на мосту не было.