Пикники на пол пути

– Зайду, – сказал я. – Сейчас зайду. – вот сорванец Валя и пятнадцати минут не прошло, уже за дело взялся.

В бухгалтерии пахло успокоительными каплями и отчётностью. Виктор – молодой ещё парень, но уже лысеющий, с вечным выражением озабоченности на лице – протянул мне бланки.

– Пишите: экспедиция, сбор полевых материалов, срок – две недели. Я вам суточные максимум поставлю, как для полевых работ. Только вы уж там поаккуратнее. Лука Стоянович, поймите, у нас в прошлом году один путейник оформлялся, так до сих пор не вернулся, а отчётность висит.

– Вернусь, – пообещал я. И сам не понял, кому больше – бухгалтеру или себе. Но больше всего удивило то, что он переживал не за чью-то жизнь, а за работу.

– Лука Стоянович, билет оформлен на сегодня в полдвенадцатого ночи, остановка поезда всего десять минут, приходите за ранее.

К вечеру я собрал чемодан. Старый, ещё отцовский, дерматиновый, с облезлыми углами. Положил смену белья, тёплый свитер, который связала мне тётка лет десять назад и который я ни разу не надевал, потому что он был колючим и пахло от него нафталином и детством. Положил блокнот для записей, три шариковых ручки, маленький фонарик и перочинный нож. Подумал и положил ещё бутерброды, которые купил в буфете по дороге в общежитие, потому что неизвестно, сколько придётся есть в дороге.

Кельман позвонил в полседьмого.

—Поезд сегодня в одиннадцать сорок, билет оплачен. Да, всё от меня не скроешь. Я в кабаке «Космос». Хватит собираться, всё равно ничего не забыл, а если забыл – значит, не нужно.

Я взял чемодан, вышел из общежития и пошёл через сквер к театру. Вечер был тёплый, майский, пахло молодой листвой и ещё чем-то неуловимым, что бывает только весной, когда город готовится к лету, а люди – к переменам. У театра толпились студенты, курили, смеялись, и их смех казался мне сейчас чем-то из другой жизни, из той, которую я оставлял.

Валя сидел за столиком в глубине зала. Перед ним уже стояла бутылка коньяка – не самого дорогого, но и не дешёвого, и две рюмки. На тарелке лежали пирожки с капустой, румяные.

– Садись, – сказал он. – Я заказал ещё котлет по-киевски и салат. Не помню какой, но зелёный. Голодным не поедешь.

Я сел. Положил руки на стол и вдруг понял, что они дрожат.

– Волнуешься, – констатировал Кельман. – Это нормально. Я бы на твоём месте тоже волновался. Давай выпьем за трусов, которые иногда совершают храбрые поступки.

Он разлил коньяк. Мы выпили. Коньяк обжёг горло и растёкся внутри теплом, которое не имело ничего общего с тем теплом, что я чувствовал утром в кафетерии. То было от Кельмана, что-то дружеское. А это – просто алкоголь.

– Я тебе документы приготовил, – сказал Кельман, доставая из внутреннего кармана пиджака плотный конверт. – Командировочное удостоверение, справка с печатями, даже бумага от института, что ты проводишь исследования по заданию института для перепрохождения квалификации. Если что – покажешь, может, не тронут. Там, говорят, с документами строго. Тюрьма рядом, сам понимаешь.

Я взял конверт, спрятал во внутренний карман куртки.

– А блокнот? – спросил я. – Ты сделал копию?

Кельман хлопнул себя по груди.

– Здесь. Для себя копии отксерил. Для дальнейшей расшифровки, посидел пару часиков, поискал слова, поразбирал. Там действительно херь пойми, что, Лука. Я пару страниц кое-как разобрал, но это не слова, а какой-то бред. «Стекло смотрит»; «на углах тень»; «когда молчит – беги»; «не дыши, когда близко». Что это, стихи? Бред!

– Как отксерил?

– Щёлкнули на светокарточку, а дальше дело за малым, лаборанты вывели фотокарточки. Дальше по ним сами разберёмся, вроде не глупые.

– Как ты всё успеваешь? – не смог скрыть своё удивление.

– А ты как думаешь? Многолетний опыт не пропьёшь. – он ткнул пальцем по стакану. – Я раньше у проректора подрабатывал. Там время золото, а чуть что, виноват Валя, ха-ха.

Он протянул мне несколько листов, исписанных его аккуратным почерком – Кельман всегда писал каллиграфически, будто выводил чертёж.

Я посмотрел. Да, это был бред. Но в этом бреде чувствовался ритм. Ритм человека, который видел то, чего не должен был видеть, и пытался это записать единственными словами, которые находил в голове.

– Он не сошёл с ума, скорее всего – сказал я. – Он пытается рассказать, описать, высказать, передать! Зато ты справился лучше, чем я, вчера весь день просидел, выписывал слова, но так и не сумел связать.

– А у тебя есть? – спросил Кельман. – Будут? Ты когда туда приедешь, у тебя будут слова? Или ты тоже начнёшь писать ересь?

Я не ответил. Я не знал. Даже в мыслях не было, побывав на месте Ильи, чтобы я записывал в блокнот, даже представлять не хочу.

Мы ели котлеты, пили коньяк, говорили о всякой ерунде – о погоде, о том, что в следующем году кафедру могут закрыть из-за недостатка финансирования, о том, что профессор наш общий знакомый наконец-то вышел на пенсию, но всё равно приходит на кафедру, так как дома ему скучно. И только когда официантка принесла счёт, Кельман посмотрел на меня серьёзно и сказал:

– Ты держись там, Лука. Я буду ждать. И если что – ты знаешь, я всегда прикрою. Ври красиво, я тебя учил.

Я кивнул.

Мы вышли из ресторана. Ночь была тёплой, звёздной, и звёзды висели низко, почти касаясь крыш. Кельман закурил – он курил редко, только когда волновался.

– До встречи, Лука.

– До встречи, Валя.

Я взял чемодан и пошёл к вокзалу.

Ночь; Холод. Поезд уходил в одиннадцать сорок. Платформа была пуста, только в конце её стояла женщина с двумя детьми и мужчина в форме железнодорожника с фонарём. Я сел в вагон, нашёл своё место – плацкарт, верхняя полка. Соседи ещё не пришли, и я лежал один, слушая, как переговариваются проводницы, как лязгают буфера, как где-то далеко играет музыка, может, из вокзального ресторана, может, из чьего-то радио.

Поезд тронулся. Медленно, как всегда, будто нехотя, будто тоже сомневался, стоит ли ехать. Город поплыл за окном; сначала вокзал, потом склады, потом пустыри, потом лес. И чем дальше, тем темнее становилось за окном, и тем громче стучали колёса, отбивая ритм, в котором мне слышалось одно слово, повторяющееся снова и снова:

– Надо. Надо. Надо. Надо.

Я закрыл глаза и попытался уснуть. Во сне рядом в метрах десяти – восьми был Илья, молодой. Он в руках держал большой карандаш и тот самый блокнот, становясь всё злее и повторяя одно и тоже стал приближаться:

– Методичка сама себя не напишет. Методичка сама себя не напишет.

Я проснулся, сплюнул, выпил стакан воды и дальше улёгся будто ничего не снилось. Потом же всё-таки уснул. И во сне мне приснилась зона. Она была похожа на пустырь за вокзалом, только трава там росла синяя цвета неба, и небо было серое, и я шёл по этой траве, искал кого-то, но никого не находил, только слышал своё дыхание и чувствовал, как под ногами что-то хрустит. Я наклонился посмотреть – и увидел, что это не трава, а волосы. Чьи-то волосы. Много волос. И они шевелились.

Я проснулся от того, что поезд остановился. За окном была платформа с одной-единственной лампочкой, и на этой платформе стоял человек. Он смотрел прямо на меня. Я не видел его лица, только силуэт, но почему-то знал точно: Кельман.

Поезд стоял минуту. Может, две. Потом лязгнули буфера, и состав двинулся дальше. А человек на платформе остался. Исчез в темноте.

Я откинулся на подушку и понял, что обратной дороги нет. Совсе