Отставник

В руке он сжимал граненый стакан, на дне которого плескалась мутная, радужно переливающаяся жидкость.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — Резвый попытался вскинуть руку к виску, но получилось лишь вялое, пьяное движение. — Только я теперь не Резвый. Я — Дно.

Александр прошел внутрь, скрипя гравием под берцами. Он не стал разуваться. Огляделся. Ни одной пустой бутылки — Резвый пил из горла большой, литровой емкости с надписью «Технический спирт. Опасно».

— Вставай, — Александр не просил.

— А то что? — Резвый хрипло засмеялся, и смех перешел в надрывный кашель. — В комендатуру сдашь? Так я свое уже отмаршировал. До дна доплыл. Дальше только в ил.

— Мать у меня болеет, — сказал Александр, глядя на пляшущий огонек свечи. — Говорун перекрыл кислород. Мне нужен ствол. И наводка.

Резвый перестал смеяться. Он медленно, со скрипом суставов, поднялся. Подошел вплотную. От него разило химией и гнилью. Он поднял голову. В глазах на секунду мелькнул тот самый, старый Резвый — ротный балагур и разведчик.

— Ствол... — он облизнул пересохшие губы. — Ствол — это вышка, капитан. С мокрухой на шее ты против Говоруна и часа не проживешь. Он тебя в асфальт закатает, и никто не пикнет.

— Мне не нужны его похороны, — голос Александра был лишен эмоций. — Мне нужны его документы.

Резвый долго смотрел на него. Затем подошел к «буржуйке», снял с нее чайник, налил кипяток в грязную кружку.

— Пять лет, — сказал он, размешивая в кипятке какую-то темную труху, похожую на чай. — Пять лет я смотрю, как они мою роту... как они всё наше... — он махнул рукой в сторону промзоны. — Я пытался. Писал. В прокуратуру, в Москву. Мне ответили, что я спился и всё выдумал. Я выбрал Дно, капитан. Оно мягче. Оно не сопротивляется.

— Ты мне нужен не как философ, — отрезал Александр. — Ты знаешь, где у них лежат бумаги. Личное дело — это копия. Оригиналы приказов, ведомости, печати — они должны быть где-то здесь, в городе. Не в сейфе завода, там Ваха. Где-то на нейтральной территории.

Резвый отхлебнул свой варево. Его руки, держащие кружку, мелко дрожали. Но взгляд становился всё более осмысленным, трезвым. Тепло и голос старого командира, отдающего приказ, действовали на него как антидот.

— Юрист их, — прохрипел он. — Лев Моисеевич. Бухгалтер. Он не пьет с ними, брезгует. Он бумажная крыса.

— Где его искать?

— Он не встречается. Он передает. — Резвый поставил кружку на капот стоявшего в гараже гнилого «Москвича». — Раз в неделю, по четвергам, он ходит в библиотеку. Городскую. Садится в читальном зале, берет подшивку «Известий» за восемьдесят пятый год. Если ему что-то нужно передать, он кладет газету на стол, раскрытую на странице с курсами валют. Если нужно забрать — на странице некрологов.

Александр слушал внимательно. Это был язык. Пароль. Протокол связи.

— Что у него есть?

— Всё, — Резвый впервые за вечер позволил себе кривую, злую усмешку. — Говорун думает, что он хозяин, потому что у него «КамАЗы» и братва. А хозяин — Бухгалтер. У него флешка. Электронный архив. Все черные кассы, все откаты, все мертвые души. И дубликаты всех кадровых приказов. В том числе и твоего, капитан.

— Где флешка?

— В сейфе. Он старый параноик. Живет на съемной двушке на «Шанхае» — это район хрущевок за речкой. Сейф вшит в стену, за вентиляционной решеткой в сортире. Код — дата рождения Ленина, только наоборот. Он считает себя самым умным.

Александр подошел к «буржуйке». Протянул руки к теплу. План был сырым, опасным и пах тюрьмой. Но это был первый план за неделю, который не заканчивался тупиком.

— Почему помогаешь? — спросил он, не оборачиваясь. — Я же пришел за твоим спокойствием. Вытаскиваю тебя со дна.

Резвый долго молчал. Огонек свечи отражался в его зрачках.