Нижинский. Великий русский Гений. Книга 2

„Мама, мама, мама!“ — вспылил я. — „Ты что, маленький ребёнок, что без неё шагу ступить не можешь? Раз ты со мной, значит, с тобой ничего не случится. А если опоздаем на поезд, возьмём экипаж и поедем домой!“

Он долго колебался, но после нескольких бокалов шампанского всё же решился пойти. Когда мы приехали к ней домой, хозяйка встретила нас одна. Ни слуг, ни друзей — никого! Она была умна, ох как умна. Увидев наше удивление, она тут же вышла в соседнюю комнату, чтобы позвонить. До нас донёсся её голос — она то упрекала, то умоляла наших друзей прийти к ней. Вскоре она вернулась к нам с извинениями: „Мне так жаль — все ушли на другую вечеринку, но я уговорила их заглянуть к нам через пару часов“.

Я сразу же насторожился и запротестовал.

„Хорошо, Бурман, если ты не находишь удовольствия быть третьим лишним, наслаждайся картами! Сбегай на пару часов в свой клуб, а я попытаюсь сделать Вацлава счастливым“.

Я не дал ей возможности повторить своё предложение. „У меня всего десять рублей — если проиграю, сразу вернусь, а если выиграю, то не ждите меня!“

Разумеется, удача так неожиданно улыбнулась мне, что я играл всю ночь, уверенно выигрывая и совсем забыв о дилемме Вацлава. Прежде чем в десять утра явиться к Вацлаву, мне нужно было сходить в парикмахерскую и позавтракать. К моему удивлению, его тучной (overweight) партнёрши с ним не было, и он набросился на меня.

„Из-за твоей глупости, Толя, меня не было дома всю ночь! Мама и сестра, наверное, уже заждались меня. Зачем ты это сделал?“ — „Но вечеринка...“ — пробормотал я.

„Никакой вечеринки не было. Она одурачила нас. Я провёл ночь с ней наедине! — Его лицо медленно залилось краской, и он запнулся: — Прости, Толя, но после прошлой ночи я был без сил. Я обещал ей станцевать па-де-де!“

„Это невозможно!“ — взревел я.

„Послушай, дурак, — очень спокойно заметил Вацлав, — я могу потанцевать с ней только один раз, и уже слишком поздно что-то менять!“

Мы вместе вернулись домой, чтобы сразиться с Матушкой Нижинской и Броней, которые, как и предсказывал Вацлав, прождали его всю ночь. Бедный Вацлав! В тот день он разбил себе сердце своей ложью. Я слышал, как среди упрёков его матери он говорил, что мы были на вечеринке с мальчиками и ни одной девушки там не было! Я молчал, пока Матушка Нижинская и Броня осыпали меня обвинениями. Я втайне радовался, что в кои-то веки Вацлав оказался волком, а я — ягнёнком!» [93, 104–106].

***

Я позволила себе привести такую длинную цитату из воспоминаний Анатолия Бурмана с определённой целью. Этот эпизод из жизни Вацлава никогда раньше не цитировался — во всяком случае, мне не встречалось ни одного упоминания о нём. Официальная версия биографии Нижинского гласит, что его личная жизнь началась с князя Львова. Это догма, и опровергать её равно преступлению. Однажды я даже выслушала в свой адрес нецензурную брань, когда стала уверять, что князь Львов, в смысле личных отношений, появился в жизни Вацлава значительно позже. И что этому предшествовала долгая и сложная предыстория, в которой участвовали как сам князь, так и мать Вацлава и его сестра (об этом я буду очень подробно писать в этой книге). При этом нет абсолютно никаких сомнений, что все биографы Нижинского, включая Красовскую, очень внимательно прочитали книгу Бурмана. Они активно цитируют удобные для их концепции места, в целом объявляя её недостоверной. Но этот эпизод никак не вписывается в прокрустово ложе, в которое уложили истинную биографию Нижинского с целью подогнать её под биографию Дягилева. Однако этот важный момент в жизни Вацлава, который однажды впервые случается с каждым юношей, описан Анатолием Бурманом так живо, тактично, с тонким юмором и любовью к Вацлаву, что придумать его нельзя, его можно только пережить.

Кроме той уникальной информации, которую дал нам Бурман, описав важнейший эпизод из жизни Вацлава, он ещё и подтверждает свидетельство Брониславы из её мемуаров. А именно: Элеонора крайне ревновала сына к девушкам. Помните, в моей первой книге я описала со слов Брониславы сцену, как мать в ярости разорвала фотографию с нежной надписью, которую подарила Вацлаву влюблённая в него девочка? И сейчас мы видим, что Вацлав уже вырос, стал мужчиной, однако мать чувствует себя спокойно только когда он находится в мужском обществе, где нет «ни одной девушки».

***

Каждый год император Николай II приезжал на закрытие военных манёвров в Красном Селе, а также присутствовал вместе со своей семьёй на заключительных спектаклях Красносельского театра. В 1907 году спектакли в присутствии императорской семьи были показаны 30 июля, 2, 4 и 6 августа.

6 августа 1907 года в лагерном расположении полка в присутствии императора Николая II, императрицы Александры Фёдоровны и великой княжны Ольги Николаевны состоялась закладка нового каменного храма. Храм был возведён во имя святой благоверной княгини Ольги.

В тот же день, 6 августа, состоялся заключительный спектакль, которым закрылся летний театральный сезон в Красном Селе. Зал заполнила фешенебельная публика — офицеры гвардейских полков и их семьи. Балетный дивертисмент состоял из десяти номеров.

«Петербургская газета» от 8 августа 1907 года: «Настоящий concours d'élévation в красивой игре бабочек устраивают г-жа Седова и г. Нижинский. Огненное фанданго г-жи Кшесинской и г. Бекефи произвело фурор».

За выступление в присутствии царя, а также за активное участие в Красносельском театральном сезоне артистов награждали памятными подарками, самым дорогим из которых были золотые часы с императорским двуглавым орлом на крышке. За свои выступления тем летом Вацлав Нижинский получил такие часы в подарок от царя [127, 190]. Анатолий Бурман тоже был награждён такими часами, и мечта друзей сбылась. Нижинский был награждён за свои прекрасные сольные выступления, а Бурман — за шуточный народный танец с Евгенией Лопуховой. Номер репетировали под аккомпанемент Вацлава, который между взрывами смеха складывал губы в трубочку и насвистывал мелодии народных песен «Ноченька» и «Светит месяц». «Через полчаса номер был готов, и он был настолько нелепым, что Нижинский чуть не лопнул со смеху» [93, 108–109]. Но номер так понравился публике, что его бисировали, и сам Николай II попросил повторить его.

«Царь попросил повторить наш номер! Нас вызывали снова и снова! Мы остановили представление! В голове у меня стучало от волнения, а сердце чуть не выпрыгивало из груди, когда Нижинский подбежал ко мне за кулисы, обнял и прошептал: „Толя! Толя! Я так рад за тебя! Ты получишь свои часы!“ ... Я был слишком счастлив, чтобы говорить, как и Вацлав. Матушка Нижинская была так взволнована, что плакала и гладила меня по голове, как родного сына, когда услышала, что Его Величество распорядился повторить номер в третий раз, установив рекорд для театра в Красном Селе, где ещё никогда не исполняли один и тот же номер три раза подряд» [93, 109].

Награждение артистов, выступавших летом в Красном Селе, происходило незадолго до Рождества. В петербургском обществе царские часы считались высокой наградой, которая давала некоторые привилегии: «обладатель таких часов никогда не мог быть арестован в Санкт-Петербурге» [93, 110], и, конечно, награда повышала репутацию, ведь брать уроки у артистов, удостоенных высочайшей чести Его Величества, было очень престижно.

***

Когда-то, летом 1904 года, проезжая в поезде мимо станции «Красное Село», 15-летний Вацлав с уверенностью сказал своей матери: «Когда-нибудь я приеду сюда из Санкт-Петербурга, чтобы танцевать как артист Императорских театров» [127, 129]. И вот прошло три года, и предсказание Вацлава сбылось. И летом 1907 года он выступал на сцене театра в Красном Селе, впервые как артист Императорского балета. Но несмотря на личный успех Нижинского у публики и хвалебные отзывы о нём театральных критиков, несмотря на то, что он стал официальным партнёром могущественной Матильды Кшесинской (jeune premier — молодым премьером, как писали в прессе; жен премье — устаревшее амплуа актёра, играющего роли первых любовников), Вацлав не был удовлетворён. Он был перфекционистом и испытывал разочарование от уровня постановок красносельских спектаклей, которые, по его мнению, были направлены только на то, чтобы угодить царскому окружению и офицерам Императорской Гвардии.

Вацлав говорил своей сестре Броне: «Даже постановка не отличается художественным вкусом. Декорации и костюмы взяты наугад из разных балетов, и это совсем не то, к чему мы привыкли в Мариинском театре. Даже когда в постановке участвуют лучшие артисты Императорских театров, она все равно производит впечатление любительской. Но есть и положительный момент: я танцую много па-де-де, что поможет мне подготовиться к дебюту на сцене Мариинского театра. Но очень жаль, что подобные представления нравятся публике. Это оскорбление для балетного искусства!» [127, 189].

***

Великий князь Николай Николаевич Младший принимает парад в Красном Селе в присутствии императора Николая II. 1910-е годы.

Праздник лейб-гвардии Егерского полка в присутствии Николая II и вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны. Фотограф А. Оцуп. Красное Село. 1900-е годы. Офицеры — зрители спектаклей Красносельского театра.

История летних театральных сезонов в Красном Селе, которые ежегодно проходили в течение нескольких десятилетий во время военных манёвров для гвардейских офицеров, очень скудно освещена театроведами и историками балета. Тем более почти ничего не написано ими об участии в этих сезонах Вацлава Нижинского. Как ни странно, но именно Анатолий Бурман оставил самые полные и эмоциональные воспоминания о театральной жизни в Красном Селе, так как он сам был непосредственным участником как самих спектаклей, так и бурных закулисных событий. Мне же удалось документально восстановить участие Нижинского в спектаклях Красносельского театра летом 1907 года почти досконально, используя афиши, программы и прессу того времени.

Бронислава Нижинская пишет об этом периоде очень немного, в частности: «Вацлав танцевал в Красном Селе с Юлией Седовой, первой танцовщицей, которая с момента окончания учёбы в 1903 году танцевала ведущие партии в Императорском балете как в Москве, так и в Санкт-Петербурге. Она обладала исключительной техникой классического балета, с большой элевацией, но, на мой взгляд, была не очень женственной и слишком высокой для Вацлава. Однако от Вацлава я узнала, что они пользовались большим успехом у публики в Красном Селе. Вацлав тоже наслаждался своим успехом, и многие почитатели приглашали его на ужин после спектаклей — в ресторан „Павильон“ рядом с театром. Еду готовил один из лучших поваров Санкт-Петербурга, и там собирались все: офицеры, критики, балетоманы, художники и артисты. Иногда Вацлав обедал с Юлией Седовой и её мужем Щедловским, балетным критиком небольшой петербургской газеты…» [127, 188].

О том, что Вацлав Нижинский впервые танцевал с Матильдой Кшесинской этим летом, Бронислава не упоминает.

А что об этом периоде пишут другие авторы и биографы Нижинского?

Ричард Бакл частично цитирует Анатолия Бурмана, несмотря на своё скептическое отношение к последнему [96, 43]. Шенг Схейен ничего не пишет. В. М. Красовская утверждает, что Кшесинская вообще больше не танцевала в Красном Селе со времён своего романа с будущим императором [37, 48]. (Это ошибочное утверждение, так как Кшесинская танцевала здесь ежегодно вплоть до начала Первой мировой войны, что подтверждают афиши тех лет, которые в больших количествах хранятся в музеях и архивах Санкт-Петербурга и Москвы.) Петер Оствальд пишет следующее: «По приглашению Матильды Кшесинской, имевшей влиятельные связи при дворе, Нижинский после окончания учёбы провёл лето, танцуя на летнем курорте Красное Село, в эксклюзивном театре, предназначенном для семей правительственных чиновников. Хотя эта работа принесла доход всего в 250 рублей, для него было большой честью, что знаменитая балерина (на 18 лет старше его) выбрала его своим партнёром. В знак признательности царь подарил ему золотые часы с тиснением в виде императорского орла…» [134, 17]. (Как видим, Петер Оствальд допустил в своей книге несколько неточностей, связанных с русской историей и историей театра. Так, он называет гвардейских офицеров «правительственными чиновниками», что не соответствует исторической реальности. Кроме того, он ошибается в возрасте Кшесинской: она была старше Нижинского на 17, а не на 18 лет).

Однако у нас есть воспоминания ещё одного свидетеля событий лета 1907 года, которые трудно переоценить, а именно Матильды Кшесинской.

Из книги М. Кшесинской «Воспоминания»: «В этом сезоне я впервые танцевала с Вацлавом Нижинским, который весною того же 1907 года кончил нашу балетную школу. Мы с ним танцевали в Мариинском театре „Ноктюрн“ Шопена, а затем исполнили его в Москве на бенефисе кордебалета. Нижинский произвёл на меня большое впечатление на выпускном спектакле в училище, и я уже тогда имела его в виду как своего партнёра для ближайшего будущего.

…Я хотела пригласить кавалером Вацлава Нижинского, который поразил меня на выпускном спектакле не только своими замечательными прыжками, но, главным образом, своим большим талантом… рассчитывая выступить с Нижинским летом в Красном Селе.

…Я могла начать с ним репетировать балеты для предстоящих летом красносельских спектаклей и осуществить таким образом моё первое пожелание поддержать молодой талант и дать ему сразу положение на сцене. Я уже тогда чувствовала, что его будущее будет блестящим. С этого времени началась его совершенно исключительная карьера.

Во время красносельских спектаклей я могла убедиться, что Нижинский не только отличный танцовщик, но и чудный кавалер, и я решила его приглашать, когда только будет случай. Я была первой артисткой, выступившей с ним на сцене как партнёрша, и об этом часто упоминалось в газетах и в книгах по балету (это не совсем так, но, думается, Матильде Феликсовне хотелось быть первой у Нижинского, простим ей эту маленькую слабость. — Прим. автора). Нижинский был, кроме того, чудным мальчиком, милым, симпатичным, очень скромным, что придавало ему много обаяния…

Мне доставляет огромное удовольствие и моральное удовлетворение отметить, что Вацлав Нижинский глубоко ценил всё, что я сделала для него, с самого начала его карьеры, и остался благодарен мне до конца… воспоминание о прекрасных днях моей артистической карьеры и о добром, благородном и благодарном артисте, который так рано покинул сцену, когда он мог столько ещё дать для искусства.

После этого сезона мне пришлось часто потом выступать с Нижинским в Петербурге и в Москве, куда я ездила участвовать в разных бенефисах» [45, с. 108, 111].

Группа артистов Александринского и Мариинского театра на летних гастролях в Красносельском театре. Театральный музей им. А. А. Бахрушина.

Традиционная фотография, сделанная на крыльце Красносельского театра в июле 1907 года. Подобные фотографии артистов, участвующих в летних театральных сезонах в Красном Селе, делались ежегодно. Оригинальный размер этой фотографии огромен и позволяет близко рассмотреть лица, детали одежды и даже даты спектаклей на афишах. Вероятно, не всех людей, изображённых на этой фотографии, легко распознать, но многие узнаваемы.

В первом ряду в центре сидит Седова Ю. Н. Слева от неё находится Бурман А. М., а справа — Нижинский В. Ф. и Лопухов Ф. В. Перед Седовой лежит Богданов Г. П. Анатолий Бурман сидит у ног Кшесинской М. Ф. Слева от неё можно увидеть Савину М. Г., а справа — Куличевскую К. М. и Смирнову Е. А. С левого края фото, под колонной, стоит Гончаров Л. И., а выше и правее в белой шляпе — Леонтьев Л. С. С правого края фото, в белой шляпе, стоит Христапсон А. А. Над Смирновой стоит Медалинский А. Ю., а справа от неё сидят и стоят артистки балета, наверное, кого-то из них тоже можно узнать.

Эта фотография ценна тем, что на ней мы можем увидеть, как выглядели в первую очередь Вацлав Нижинский и Анатолий Бурман летом 1907 года. Когда Бурман написал, что они с Нижинским всегда были одеты с иголочки, одевались в едином стиле [93, 119] и выглядели как из журнала мод [93, 138], мы можем ему поверить: это действительно так. Причём Вацлав только что закончил Императорское Училище, но заметно, что он со вкусом одет в дорогую одежду. На нём великолепная шляпа, которая очень ему идёт, элегантные ботинки и смелые носки в клетку. При большом увеличении фото на безымянном пальце его левой руки можно разглядеть кольцо-оберег, которое, видимо, подарил ему Станислав Гиллерт (вероятно, кольцо маловато). Удивительно, что Вацлав один из немногих мужчин-артистов «в усах», как тогда говорили. Артистам Императорских театров было строжайше запрещено носить усы и бороды. За нарушение полагались штрафы. Но, по-видимому, в Красносельском театре не было таких строгих правил, и Вацлав при любой возможности отращивал усы. Должно быть, он считал, что в усах выглядит старше и мужественнее. Однако мы видим, что и с усами он очень юный и очаровательный. Причём Бурман выглядит ещё моложе, каким бы взрослым он ни хотел казаться в своих воспоминаниях об этом периоде своей жизни. И хотелось бы задать один вопрос: интересно, а может быть, на этой фотографии среди артисток есть первая женщина Вацлава?

Последняя встреча Вацлава с отцом. Август 1907 года.

Летний театральный сезон в Красном Селе закончился 6 августа. А уже на 17 августа был назначен сбор в репетиционном зале балетной труппы Мариинского театра после летних отпусков. И с 18 августа должны были начаться репетиции («Петербургская газета» от 17 августа 1907 г.). На отдых оставалось всего десять дней. Можно почти с уверенностью сказать, что именно в эти дни состоялась последняя встреча Вацлава с его отцом Томашем.

За всё лето Томаш не прислал своей семье ни копейки, но при этом он прислал несколько писем, в которых настойчиво приглашал Вацлава приехать к нему в гости [127, 190]. Существует два совершенно разных описания этой встречи. Одно от Ромолы (начало 1930-х годов) и другое, более позднее, от Брониславы (конец 1960-х годов). Я приведу оба описания с небольшими сокращениями, а потом попытаюсь проанализировать и объяснить такое странное противоречие. Но в первую очередь мы должны понимать, что и Ромола, и Бронислава описали встречу со слов самого Вацлава, так как обе они не были её свидетелями. Кроме того, Бронислава писала значительно позже, уже прочитав воспоминания Ромолы, и, возможно, в чём-то умышленно противоречила ей.

Ромола Нижинская:

«Слава Вацлава росла с каждым днём, и его отец, который все эти годы был разлучён с ними, гастролируя по России с одной балетной труппой за другой, начал слышать о достижениях своего сына. Однажды он выразил желание увидеться с ним. Сначала Элеонора с горечью в сердце пыталась воспрепятствовать этой встрече. Но Вацлав ласково убедил её исполнить желание Томаша. Он глубоко любил свою мать и, естественно, возмущался поведением отца по отношению к ней, но, в конце концов, он, сын, не имел права судить. Поэтому после долгих уговоров она отпустила его.

Это было во время летних каникул, и Томаш Нижинский находился в Казани. Для Вацлава было очень важно познакомиться со своим отцом, которого он помнил лишь смутно. … Он поехал из Санкт-Петербурга на поезде, но большую часть пути проплыл на пароходе вниз по Волге, чтобы добраться до Казани. Он не покидал столицу, за исключением коротких поездок, с тех пор как ему было шесть лет. Его ранние детские путешествия по всей Империи были такими же нереальными, как мечты.

Теперь перед ним открывались бескрайние просторы страны, и он часами стоял у борта парохода, наблюдая за течением величественной реки, за постоянно меняющейся панорамой её берегов, городов, деревень, за золотыми куполами церквей между тополями, за белым сиянием одиноких монастырей и за перекатывающейся и мерцающей волной пшеничных полей.

Итак, медленно Вацлав приближался к своему отцу, потеря которого, возможно, стала причиной трагедии всей его жизни. Это был великий момент для них обоих, когда они наконец встретились. Вацлав в то время физически был почти копией своего отца, и Томаш Нижинский полностью увидел себя в смуглом, гибком юноше, который осуществил его самые заветные надежды. Может быть, как артист он испытывал неосознанный укол ревности, но в то же время он безмерно гордился своим знаменитым сыном. Его мучила совесть за пренебрежение и несправедливость, когда он смотрел в глаза мальчику, ставшему кормильцем и защитником его семьи. Но Вацлав не сказал ни слова, не сделал ни одного жеста упрёка. Он улыбнулся своей неотразимой, очаровательной улыбкой, выразил своё уважение к отцу и свою благодарность за таланты, переданные ему. Ведь Вацлав знал, что удивительную способность прыгать так высоко, парить в воздухе и спускаться медленнее, чем подниматься, он унаследовал от своего отца.

Те несколько дней, что они провели вместе в Казани, были очень счастливыми. Они стали большими друзьями, когда Вацлав рассказал отцу всё о себе, о работе в Мариинском театре, о своих идеях и своей жизни. Они танцевали друг для друга. Томаш буквально потерял дар речи, когда понял, что в танце Вацлава раскрылось то, что было безнадёжной мечтой большинства танцовщиков — гениальность. В качестве прощального подарка Томаш подарил сыну пару запонок. Вацлав всегда носил и очень дорожил этими недорогими золотыми запонками, украшенными уральскими полудрагоценными камнями — единственным подарком отца. Томаш обещал приехать следующей зимой в Санкт-Петербург, чтобы посмотреть, как Вацлав танцует в Мариинском театре, но судьба распорядилась иначе, и они больше никогда не увиделись» [128, 54–56].

Бронислава Нижинская:

«За лето мы не получили от отца ни копейки, хотя он прислал нам несколько писем и настойчиво приглашал Вацлава приехать к нему в Нижний Новгород. Вацлав не хотел ехать, но мама настаивала: „Твой отец будет обижен и разочарован, если ты не поедешь. Он очень гордится тобой и хочет познакомить тебя со своими коллегами. Он надеется, что теперь, когда ты артист Императорских театров, ты будешь для них танцевать“.

Мне не нравилась идея такого визита Вацлава в Нижний Новгород, я предвидела неприятности, если он случайно встретит Румянцеву, партнёршу отца и женщину, с которой он жил. Я подумала, что будет лучше, если Вацлав напишет отцу хорошее длинное письмо. Вацлав согласился со мной, что письма будет достаточно, и попытался убедить маму. Но она всё равно настаивала, говоря, что, хотя он может отказаться от знакомства с этой женщиной, он не должен отказывать своему отцу, и что, кроме того, отец приезжал в Петербург на выпускной спектакль Вацлава.

Мы решили, что нам с мамой нужно вернуться в Санкт-Петербург и подготовить новую квартиру, а Вацлав поедет в Нижний Новгород навестить отца. Я написала отцу длинное письмо, чтобы Вацлав взял его с собой. Он уехал, планируя пробыть там неделю, но на самом деле пробыл в Нижнем Новгороде всего один день. Вернулся он очень расстроенным и рассказал нам, что поссорился с отцом и навсегда порвал с ним.

Мама хотела знать все подробности и заставляла Вацлава снова и снова повторять каждое слово, о чём он говорил с отцом.

Приехав в Нижний Новгород, он узнал, что отец забронировал для него номер в своей гостинице. Вацлав предпочёл не останавливаться в той же гостинице, а отправился в другую и пригласил отца поужинать вместе с ним. За столом отец заказал немного вина и сказал: „Мы поужинаем позже. Сначала я хочу поговорить с тобой. Ты уже не ребёнок, теперь ты мужчина, и ты должен кое-что понимать. Я уже много лет живу со своей партнёршей Румянцевой, и я пригласил её поужинать с нами, чтобы вы могли познакомиться“.

Вацлав был поражён и хотел встать из-за стола, воскликнув: „Я не желаю встречаться с этой отвратительной и безнравственной женщиной, которая стала причиной такого глубокого горя для матери и для нас, детей, уведя нашего отца из семьи, от жены и троих маленьких детей“.

Отец перебил: „Ты оскорбляешь меня. Сын не должен так разговаривать со своим отцом“.

Отец был в гневе, но и Вацлав был взбешён. Он рассказал нам, как ответил: „Отец не должен знакомить сына со своей любовницей. Если бы я сидел с ней за одним столом, как бы я потом смотрел в глаза своей матери?“