На краешке земли

На краешке земли

Галина Шишкова

Ты мне письмо прислать рискни-ка,

Хоть это всё, конечно, зря.

Над поздней ягодой брусникой

Горит холодная заря.

(Александр Городницкий

Корректор Анастасия Казакова

Дизайнер обложки Людмила Лебедева

Иллюстратор Галина Шишкова

© Галина Шишкова, 2025

© Людмила Лебедева, дизайн обложки, 2025

© Галина Шишкова, иллюстрации, 2025

ISBN 978-5-0068-8647-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Много лет назад я побывала в местах, описанных в моей книге, и привезла оттуда свои рисунки, на которых тогда попыталась отобразить увиденные красоты природы. А теперь, спустя годы, решила написать повесть про эти края. Но то, о чём тут рассказано, это не мемуары, а в основном вымышленная история. И если кто-то вдруг узнает в одном из действующих лиц себя или кого-то из своих знакомых, этому не верьте. А чтобы не было вопросов по этому поводу, я привожу всегда необходимую в этом случае сакраментальную фразу: все персонажи книги являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.

река Тоненгда, приток Порожистый

Пролог

Ну вот всё и закончилось. Самолёт медленно поехал, не спеша разгоняясь, а потом, так же не спеша, взмыл в воздух. Я сидела у иллюминатора и глядела, как всё поплыло назад: и ребята, весело махавшие мне руками и кричавшие, что скоро встретимся в Москве, и весельчак Толик, и Женька, моя новая подружка, и Володя. Он стоял, глядя куда-то мимо самолёта, вдаль, как будто он вовсе не провожал меня и не думал о том, что мы больше никогда не увидимся, но по его сжатым губам я понимала, что он боковым зрением всё же смотрит на меня и прощается. Я тоже глядела в другую сторону и так же видела его боковым зрением. Мучительная боль пронзила меня. Ну почему, ну почему всё так несправедливо и глупо происходит в жизни? Не умеем мы, наверное, понимать, что наше время кратко; и если мы думаем, что всё можно будет исправить когда-нибудь, неизвестно когда, на самом деле ничего не исправляется и никогда не возвращается.

Самолет взлетел и стал делать круг над землёй. Внизу моему взору открылись весь посёлок Тура; сопки, поросшие лесом, уходящим за горизонт; острый мыс открытого пространства, образованный впадением реки Кочечум в Нижнюю Тунгуску, на котором и расположился посёлок; пристань, к которой обычно причаливали теплоходы, весной привозившие, а осенью отвозившие нанятых в Красноярске рабочих для геологической экспедиции. Я разглядела наш домишко, в котором мы с Женей провели последние дни; попыталась отыскать жилище старухи Изергиль (так я в своё время назвала одну знакомую жительницу посёлка), но дом её затерялся в общей куче маленьких поселковых строений, зато хорошо была видна центральная площадь с двухэтажными административными зданиями – главная точка цивилизации. Потом мы пролетели над рекой; я разглядела тот самый плот, прибитый к берегу, к которому мы с Володей однажды ходили, и сердце просто сжалось от боли. Вот и конец! Теперь это всё навсегда остаётся здесь, а я улетаю и никогда больше сюда не вернусь. Самолёт взмывал всё выше и выше, набирая высоту, и наконец полетел по заданному маршруту в Красноярск, безразличный ко всему, выполняющий свою ежедневную и очень необходимую работу – возить людей – и не подозревающий, что он, в общем-то, по большому счёту, вестник разлук.

Я откинулась на спинку кресла. Мне не хотелось ни говорить, ни смотреть в иллюминатор, в котором умопомрачительные пейзажи тайги постепенно сменялись слепящими глаза белоснежными облаками по мере того, как мы поднимались всё выше. Я хотела только одного – чтобы никто меня больше не трогал, не тормошил, ничего не говорил. Но рядом со мной сидел Сергей, Сергей Николаевич, руководитель дипломного проекта Володи и, как я поняла по мере наблюдений и разговоров в компании ребят, несколько дней проживших вместе со мной в Туре, близкий друг Володи. Он, конечно, не смог молчать – ему было скучно лететь в самолёте рядом и ничего не говорить. Изо всех нас, жителей избушки и геологического балка, только мы вдвоём покидали Туру сегодня, а остальные должны были лететь на следующий день. Так уж распорядилось наше начальство, хотя до этого мы все были уверены, что нас в Красноярск отправят вместе. В любом случае потом Володя и Сергей должны были улетать в Ленинград, а я и все остальные – в Москву.

Сергей попытался завязать разговор, но я его не поддержала и, закрыв глаза, притворилась спящей. Сергей тоже замолк, сначала не понимая, почему вдруг я, всегда такая весёлая и дружелюбная, теперь изображаю из себя молчаливую неприступность. Потом решил, наверное, что я просто загрустила из-за того, что остальная команда осталась в Туре, тоже замолк и задремал.

А у меня внутри всё ещё бушевала буря. Я никак не могла простить себе, что в самый последний момент расставания я не позволила Володе закончить начатую фразу и теперь никогда в жизни не узнаю, что же он в конце концов хотел мне сказать. Я сама всё оборвала, я сама была во всём виновата, я сама теперь должна была перемалывать в себе воспоминания: все разговоры, все взгляды, все события, а главное, свою жгучую обиду, которая и привела к тому, что последний наш разговор не состоялся. Отчаяние в душе всё не проходило, а только усиливалось. Спать я не могла и стала смотреть в иллюминатор самолёта, чтобы хоть чем-нибудь занять себя. Внезапно Сергей открыл глаза и тоже стал смотреть на белоснежные облака. Больше всего я боялась, что он сейчас заговорит со мной, а я разрыдаюсь, чем, конечно, немало удивлю его. Пришлось стиснуть зубы, чтобы слёзы не потекли по щекам. О боже! Ну почему я не улетела одна! Сейчас бы мне никто не мешал сидеть здесь и лелеять своё горе. А теперь нужно каким-то образом скрывать своё состояние – вдруг Сергей о чём-нибудь догадается. Никак я не могла себе позволить, чтобы по моему лицу можно было что-нибудь прочитать! Я, такая независимая, такая никогда ранее к своим двадцати годам ни в кого не влюблявшаяся, такая уверенная в себе – просто тошно от этого! – вдруг сижу тут и реву из-за разбитой любви.

Но Сергей ничего не говорил, и я, чтобы хоть как-то отвлечься от жгучей безысходности и обиды, вспомнила одно из своих стихотворений, написанных год назад в один из промозглых осенних унылых дней, когда у меня в жизни в тот момент тоже что-то не заладилось, что-то не сложилось – я уже и не помню, что и почему. Я редко писала стихи. Они приходили как-то внезапно, во время непонятного порыва души, и иногда даже по каким-то незначительным событиям. Но это стихотворение в данный момент очень способствовало обретению если не умиротворения, то кое-какого спокойствия.

Ничего не успелаИ  успеть не смогла,Смыла белая пенаПоловину крыла.Как подбитая птицаНад замёрзшей землёй.Мне теперь не летится,Мне пора на постой.Под сереющей мглоюНи болезни, ни горя,Ни обид, ни тревог,Только мёртвый песок.Разорву ль эти путы,Отрастут ли крыла?А весна почему-то,А весна почему-тоОчень светлой была.

Самолёт всё летел и летел, летел и летел, моторы ревели, оставляя позади этот необыкновенный отрезок жизни, который мне привелось прожить этим летом и о котором в сердце навсегда остались воспоминания. А теперь нужно было переключаться мыслями на Москву и начинать снова привыкать к своей обыкновенной московской жизни, которая, по большому счёту, тоже теперь оставалась в прошлом, потому что я стала другой.

река Хэгды-Огдокон

Глава первая

Моё имя – Нонна – всегда доставляло мне неудобство. Сейчас, когда я прожила большую часть своей жизни, мне это имя кажется вполне нормальным, я к нему привыкла, мне оно даже начало в какой-то момент нравиться, когда я стала совсем взрослой. Но тогда, в конце шестидесятых годов, мне исполнилось только чуть больше двадцати лет и я думала совсем иначе.

Нонна! Представляете: Нонна, да ещё Петрова, ну и сочетание! Одно имечко чего стоит! Нет, я не хочу обидеть всех Нонн, среди них есть очень достойные люди, но сама я своего имени терпеть не могла. Какая из меня Нонна? По моим представлениям, это должна была быть высокая, статная, с гордой осанкой и правильными чертами лица девушка. Этакая грузинская царица Тамара! Я же никак не соответствовала такому образу: рост невысокий – сантиметров сто шестьдесят; курносый нос; светлые глаза; ресницы, которые должны были бы оттенять хоть какую-то красоту моих глаз, были совсем не чёрными, поэтому их всё время приходилось подкрашивать тушью для ресниц. Правда, веселушка, остроумная, неглупая, энергичная; но всё-таки не Нонна.

Когда я была маленькой, меня ласково называли Нонночкой. Этого я выговорить не могла – у меня получалось имя Ночка. Все тогда радовались тому, что я научилась говорить и сама придумала себе имя. Так и повелось. Кто знал меня с детства, звал Ночкой: и дома, и в детском саду, и в школе. Сложнее стало, когда я закончила одиннадцать классов и вывалилась во взрослую жизнь, поступив в один из достаточно престижных московских технических вузов, где учились практически только москвичи и ребята из ближайшего Подмосковья, потому что общежития для иногородних у этого института не было.

Я проживала в Люберцах. Это очень близко от Москвы, но всё же не Москва, и очень скоро мне пришлось почувствовать скрытое пренебрежение со стороны группы некоторых высокомерных ребят – коренных москвичей. Они сразу стали отбирать себе в компанию, как им казалось, равных себе. Буквально через месяц после начала учёбы в институте они объединились в агитбригаду, возглавляемую парнем – студентом уже третьего курса, активно устраивали представления в нашем институте и разъезжали с выступлениями по другим вузам Москвы. Мне это тоже было интересно, тем более что некоторые мои подружки, с которыми я сразу же на первом курсе познакомилась, были приняты в состав этой агитбригады. Может быть, я что-то преувеличивала, потому что две девчонки, которые тоже проживали в Подмосковье, всё же были приняты туда, но скорее всего именно я по их понятиям не соответствовала их интеллектуальному уровню.

Меня в компанию не взяли, так как неожиданно я столкнулась с такой неприязнью со стороны их лидера, того самого третьекурсника, особенно когда он узнал, что меня зовут Нонной да ещё я из Люберец, так что ни о каком участии в агитбригаде не могло быть и речи. Чем уж я там ему насолила, кого напомнила из его девушек, которые его обманули и не ответили на его чувства или сделали какие-то гадости, не знаю, но он всегда откровенно делал вид, что не замечает меня, а много позже я узнала, что не только делал вид, но и всячески пытался унизить меня за моей спиной. Я этого в то время не понимала, не очень-то и горевала, нашла себе другое общественное занятие – меня на второй год учёбы избрали комсоргом курса, и мне уже некогда было думать об агитбригаде.

Мы часто сталкивались с Павлом (так звали этого старшекурсника) на факультетских комсомольских собраниях актива, где он отвечал за культмассовый сектор, и всегда занимали места в противоположных концах стола, за которым все сидели. В общем-то, я бы никогда не обратила на него внимания и не вспомнила бы о нём, если бы именно он не явился впоследствии неким катализатором всего того, что произошло в моей жизни после окончания третьего курса института и привело в ту точку пространства в самолёте, в котором я в осенний день одна тысяча девятьсот шестьдесят девятого года улетала из далёкого северного эвенкийского посёлка Тура в Красноярск, а оттуда домой в Москву.

Но это случилось много позже, а до этого я умудрилась попасть с Павлом в один и тот же турпоход по Подмосковью. Впервые в жизни в поход на три дня на майские праздники я пошла в конце учёбы на первом курсе института. Была я совсем не походницей, самое большее, в чём участвовала ещё в школе, – это однодневные пионерские слёты на природе. Позвал меня на это мероприятие парнишка с нашего курса, Костя, который был одним из активнейших участников агитбригады и правой рукой Павла. В это время он ухаживал за мной и надеялся на взаимность. В поход пошли все члены агитбригады, сам Павел и несколько его друзей-третьекурсников, ребят, уже умудрённых опытом походной жизни. Когда Павел увидел меня в составе их компании – а я так понимаю, что Костя взял меня, не спрашивая разрешения у Павла, – то просто позеленел от злости. Я его тоже не ожидала увидеть, так как думала, что в поход пойдут ребята только с нашего курса. Девчонки из агитбригады, которые по совместительству были и моими подругами, сразу затащили меня в свою палатку, оставив, что называется, с носом Костю, который надеялся, что мы с ним ночевать будем вместе. Павел же по расстроенному виду Кости сразу понял, что я «наставила рога» его другу, и тут уж раздражение и ненависть воспылали в нём мощным огнём.

Поскольку я, в общем-то, была не сведуща во многих аспектах туристской жизни, то многое делала невпопад и неправильно. Этого мог бы никто и не заметить, если бы Павел не стал нарочно обращать внимание на мои промахи, высказывая вслух пренебрежение и насмешки в мой адрес. И картошку-то я чистила плохо, и если шла за водой, то должна была обязательно её пролить, и рюкзак на мне висел круглым бочонком, и прочее, и прочее. Честно говоря, я прокляла всё на свете и ругала себя, что вообще пошла в этот поход. Павел же всё делал очень тонко и ненавязчиво. В основном он тихо хихикал надо мной перед своими друзьями, добавляя: что, мол, с дуры взять. Его однокурсники посмеивались, им дела до меня не было, но наши-то ребята всё равно всё слышали. Больше всех злился Костя; он чувствовал себя полным идиотом, что вообще взял меня в поход. В конечном итоге все мои мучения закончились, когда закончился и сам поход, но осадок остался, а Костя после этого, очевидно получив полный ушат воды на свою влюблённую голову, остыл ко мне и уже позже, на втором курсе, переметнулся к другой девушке с нашего потока. И очень удачно – ко времени защиты диплома они поженились и потом прожили вместе долгую жизнь. Ну и слава богу. Кроме моего тогда воспалённого самолюбия и осознания того, что тут свою мохнатую лапу приложил Павел, души моей Костя не затронул, я не была в него влюблена, так что мой скрытый враг сделал своё дело как раз как нужно.

Но я отвлеклась. Продолжу рассказ про моё имя, которое мне не давало покоя. Когда мне исполнилось лет пятнадцать, я поинтересовалась у мамы, почему она так меня назвала, и она рассказала очень интересную историю.

Моя мама была родом из Саратова, большого города на берегу Волги. Там жила вся наша родня: мои бабушка с дедушкой, брат бабушки со своей семьей – женой и дочерью; сестра дедушки с семьёй – мужем и дочкой. У мамы были две близкие подружки, с которыми она дружила с самого раннего детства, – дочка сестры моего деда Юля, двоюродная сестра моей мамы, и Нонна, просто хорошая подруга, а не родня. Как-то раз в тёплый майский день тысяча девятьсот сорок первого года, перед самым началом войны, они втроём почему-то – мама так и не смогла, смеясь, объяснить мне причину – валялись на меховом коврике под большим обеденным столом, болтая ногами, как мама рассказывала, и мечтая о будущем. Маме и Нонне было по пятнадцати лет, они заканчивали восьмой класс, а Юле было уже семнадцать и она сдавала выпускные экзамены. Вот так за разговорами вдруг возникла мысль назвать своих будущих дочерей, если они когда-нибудь родятся, именами друг друга. Заготовили три бумажки, написали свои имена и стали тянуть жребий. Маме моей выпало назвать дочь Нонной, Нонне – именем моей мамы, Еленой, а Юле досталось её собственное имя Юля.

Честно говоря, я так и не удосужилась точно узнать, как познакомились мои родители, и не расспросила у мамы подробно об истории их любви. Отец был родом из подмосковных Люберец; когда война закончилась и он вернулся с фронта домой, то через какое-то время поступил в Московский химико-технологический институт, куда также поступила моя мама, приехав из Саратова. Там они познакомились, полюбили друг друга и поженились. Благополучно закончив институт, стали работать специалистами-химиками в одном из московских научно-исследовательских институтов. Тут в конце сороковых годов у них появилась я и получила имя Нонна.

Судьбы маминых подруг оказались более сложными и не очень удачными. Нонна всё еще жила в Саратове, когда после окончания войны стали возвращаться с фронта наши военные. Она была очень красивой, высокой, эффектной девушкой и сразу привлекала внимание мужчин. Вскоре Нонна познакомилась с блестящим офицером, лётчиком, вся грудь в орденах, достаточно лихим и самоуверенным. После недолгого периода ухаживания они зарегистрировались в ЗАГСе и решили отметить это событие в ресторане. Что уж точно там произошло, моя мама не знала, так как при этом не присутствовала, но Нонна ей рассказывала потом, что в ресторане завязалась ссора между подвыпившими офицерами. Кончилось это трагически: муж Нонны в порыве ревности выхватил своё наградное оружие и выстрелил, убив соперника наповал. Так вместо первой брачной ночи получилась ночь в тюрьме. Мужа осудили на десять лет, но нужно отдать маминой подруге должное: все десять лет она его ждала, ездила в бог знает какие дальние края на свидания и в конце концов дождалась. Вернулся он из лагеря сломленным человеком, на воле найти себе хорошего занятия не смог, начал пить. Длилась их совместная жизнь ещё лет десять; они то сходились, то расходились, пока однажды, не выдержав такой жизни, Нонна окончательно не порвала с ним всякую связь. Она до конца своей жизни, а умерла она в возрасте семидесяти пяти лет, оставалась необыкновенно красивой женщиной. Мужчин у неё было много; она ещё раза три выходила замуж, но всё как-то неудачно, детьми не обзавелась, так что никакой дочки по имени Елена у неё так и не появилось. Примерно раз в год она приезжала к нам в гости, прижимала меня к груди, расцеловывала, называя крестницей, громко возвещала, что никого у неё кроме нас нет и всё, что она имеет, завещает мне. Я посмеивалась над этим, так как не привыкла ничего получать от кого-либо, мне это было не нужно, но согласно и благодарно кивала ей. Умерла она внезапно, так и не оставив никакого завещания; тут же объявилась какая-то племянница, её наследница, которая и сообщила о смерти Нонны. К этому времени прошло уже дней десять после её смерти, поэтому мама даже на побывала на похоронах, и больше мы с ней никогда ничего о маминой подруге не слышали.

У Юли тоже всё сложилось не так, как они втроём девчонками мечтали. Вскоре после того, как они, валяясь под столом, тащили жребий, началась война, а через год Юля, окончив курсы медсестёр, ушла на фронт, где стала служить в одном из прифронтовых госпиталей. Юля была очень отважной девушкой и спасла много жизней раненых бойцов, за что была награждена орденом и медалями. Уже в конце войны, когда их госпиталь дошёл с нашими войсками почти до Берлина, она познакомилась с молодым военным, танкистом, который попал к ним с сильными ожогами и осколком в груди. Они полюбили друг друга, Юля вы́ходила его после тяжелейших ранений и операций, а потом прямо из госпиталя привезла в родной Саратов, где они и поженились. Однако, казалось бы, счастливая жизнь, которая выпала ей, когда она встретила любимого человека, продлилась недолго. Прожили они вместе лет пять или шесть после того, как закончилась война, и в начале пятидесятых годов муж её умер от старых ранений, а она осталась одна. Выходить замуж за кого-нибудь другого она больше не хотела – была однолюбкой, а оставаться жить одной тоже не могла, поэтому взяла девочку из детского дома и удочерила её. Помня об обещании дать дочери имя Юля, она в детских домах искала девочку именно с таким именем. Вот таким образом у меня появилась троюродная сестра по имени Юля.

Тётя Юля – так я называла мамину подругу и сестру – приезжала в Москву очень редко. Я её в жизни видела раза два, а дочку её Юлю повидала всего только один раз, когда нам с ней было уже немного за сорок лет. Было начало девяностых годов, в стране царил полный разлад, в магазинах было невозможно ничего купить, но мы с моим мужем Сергеем, к счастью, продолжали работать на своих предприятиях и хоть с задержками, но получали зарплату и продуктовые наборы.

Однажды мама позвонила мне и сказала, что в Москву приедет дочка тёти Юли, приедет ненадолго, всего дня на два, и очень бы хотела познакомиться со мной. Ехала она сюда по очень важным делам: к этому времени она в Саратове организовала молодёжный клуб для детей из неблагополучных семей, этот клуб был взят под опеку Польской католической церковью, а младшая Юля должна была в Москве получать гуманитарную помощь для своего клуба. Она к этому времени приняла католичество, и моя мама сказала мне, чтобы я не удивлялась – Юля весьма экстравагантная женщина, уже пять раз была замужем, у неё приёмный сын, так как своих детей не было. И вообще, моя мама вместе с тётей Юлей считали, что у младшей Юли это очередной жизненный «закидон», но относились к её инициативам серьёзно. Мне было интересно посмотреть на свою троюродную сестру, и я с радостью согласилась с ней встретиться.

Юля передала через мою маму, что будет ждать возле памятника Дзержинскому на Лубянской площади. К этому времени – а шёл уже девяносто второй год – памятник был снесён, но она этого не знала, а я забыла и вспомнила только тогда, когда вышла из метро к площади и увидела, что памятник отсутствует и даже к постаменту, чтобы хотя бы встать рядом с этим местом, подойти нельзя – вокруг снуют потоки машин. Я сразу поняла, что мы обе сделали большую ошибку, согласившись встретиться именно здесь, и с тоской водила глазами по периметру огромной площади в надежде как-то догадаться, кто изо всех этих людей и есть моя сестра. Была, конечно, надежда, что Юля как энергичный и, как говорила моя мама, «экстравагантный» человек сможет пробраться к постаменту и подать знак, но надежда была мала. Народ мирно передвигался по своим делам, а я в растерянности стояла и не знала, что делать дальше. Вдруг неподалёку от здания Политехнического музея увидела женщину, которая махала руками неизвестно кому, пытаясь привлечь внимание. Я тоже замахала руками и показала ей, что сейчас переберусь туда по подземному переходу. Слава богу, это оказалась Юля! Мы обнялись, как давным-давно знакомые люди, и она потащила меня в католический храм, который находился недалеко от этого места.

Там шла служба, и пришлось ждать её окончания. А мне всё было интересно. Я была далека от любых религий – в моей семье все были атеистами – и, честно говоря, мало религией интересовалась. Но сама служба мне понравилась. Она шла на польском языке, а как я поняла, в основном прихожане были католиками-поляками. Польского я не знала и не понимала ни слова, но мне очень понравилось, как в конце службы все взялись цепочкой за руки, как бы обозначая незримую связь всех людей в единое целое.

После службы Юля подошла к настоятелю храма, знаком показав, чтобы я подождала её. Они тихо переговаривались некоторое время, Юля показывала какие-то бумаги, что-то подписывала, а я терпеливо ждала, пока она освободится. Недалеко от меня стояла группа женщин в монашеской одежде: пожилая матрона, очевидно польская монахиня, и две молоденькие девушки, почти девочки, скорее всего послушницы. Одеты они все трое были, как герои какого-то исторического фильма о Средневековье, в чёрные монашеские платья с белоснежными нагрудниками. У старшей монахини на голове был ослепительно белый головной убор из туго накрахмаленной ткани с загнутыми вверх полями, а на девочках – такие же ослепительно белые накидки.

Юля подошла ко мне:

– Нас приглашают на день рождения к настоятелю храма на Малой Грузинской улице. Храм только сейчас начали восстанавливать, он называется Римско-католическим кафедральным собором Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии. Давай поедем?

– А это удобно?

– Раз приглашают, то удобно.

И мы двинулись в сторону метро.

Наша группа состояла из меня и Юли, настоятеля храма, в котором мы только что были на службе, пожилой монахини с двумя девушками и ещё двух молодых ребят – как я поняла, помощников настоятеля. Кто там они были по званию, я не знала, но оба были так же молоды, как и девушки. Одеяния мужчин нашей компании не сильно отличались от одежд обыкновенных людей, только специфические воротнички обозначали их принадлежность к католической церкви. А вот монашеские, да ещё и католические, одеяния трёх наших попутчиц явно привлекали внимание окружающего нас народа. Мы пришли этакой умопомрачительной для меня процессией к метро, сели в поезд и поехали в сторону Белорусского вокзала, откуда уже пешком добрались до Малой Грузинской улицы.