По ту сторону

Галина Салийчук

По ту сторону

Глава

По ту сторону

Часть I. Пробуждение

«Прошлое не спит – оно только ждёт, когда кто-то назовёт его по имени.»

Я смотрела в центр магического шара— туда, где обычно скрывается истина, а иногда и наглая ложь, если шар встал сегодня с той стороны стола. Он играл всеми цветами радуги от нежного розового до такого ядовито-салатового – предвещание того, что сегодня связь с прошлым установится крепкая, как обещание, данное шёпотом.

Каждый шар, как и человек, имеет свой характер. Один трудолюбивый – покажет, что попросишь, другой – вредный, будто кошка на сквозняке. Мой шар был не просто инструментом магии – он был личностью. Точнее, барышней с характером, и характером сложным. Захочет – покажет тайны мироздания, не захочет – изобразит безмозглый сувенир с турецкого рынка. Вот уж кого в наряды не переодевай – всё равно найдёт повод сказать:

«А я сегодня не работаю! Ой, не знаю, голова болит, ретроградный Меркурий, ноготь сломался…»

Два года он устраивал забастовку, валялся на полке и изображал «стеклянную померяшку». Но сейчас – ах! – он сиял так, что любой диско-шар тихо рыдал в прихожей, мечтая о такой жизни.

Он блистал огненными всполохами, пускал солнечные зайчики, а потом хмурился и наливался туманом – прям готовый портал в иной мир. Причём не обязательно в тот, где цветы и единороги. Может, и в мир мёртвых – там, где уж точно не спросишь дорогу обратно.

Я аж пискнула от восторга – настолько быстро у шара сменилось настроение.

– Ну наконец-то! – радостно прошептала я, потирая руки, будто злодей в мультфильме. – Сейчас я выжму из тебя всё, на что ты способен, дорогуша! И даже то, на что ты не подписывался!

«Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и потом ещё сильнее пожалеть» – золотое правило любой уважающей себя ведьмы, уставшей от шаров-лентяев.

Проколов палец, я выдавила каплю крови и нарисовала на шаре пентаграмму с собственным именем в центре – чтобы гад не запутался, кого слушать. Потом собрала по квартире все пирамидки: и дорогие, и те, что «ну просто прикольно смотрелись на полочке». Расставила их вокруг, выровняла свечи строго по окружности, и каждая свечка, кажется, смотрела на меня с немым вопросом:

«А точно духов безопасных позовём? Может, без сюрпризов сегодня?»

Я начала торжественно перечислять имена тех духов, которые хотя бы не пытаются сожрать тебя с первого приветствия. Вежливость – наше всё.

Шар вспыхнул так ярко, что миска с котом в коридоре подозрительно звякнула.

Он пульсировал живым светом, как будто кричал:

«Готов! Давай магию, детка!»

И я точно почувствовала – в нём зреют сюрпризы.

Приятные?

Сомневаюсь…

Но уж точно такие, от которых волосы дружно встают дыбом и поют гимн электричеству.

Этот вечер обещал быть незабываемым.

Шар затуманился, словно вдохнул слишком много зимнего воздуха.

Цветные всполохи внутри медленно растаяли, уступая место белизне – холодной, бескрайней, как забытая дорога.

Мир вокруг меня исчез – остался только хрустящий снег, звон бубенцов и шёлковый ветер, играющий с лошадиной гривой.

Я больше не глядела в шар – я была по ту сторону.

Часть II. Имя, стёртое огнём

По заснеженному полю, сверкая копытами, неслась лихая тройка. Бубенчики звенели так задорно, будто и они спешили на веселье. В расписной телеге, украшенной лентами и охапками счастья, сидел молодой жених – Иван, сын достойного рода и наследник больших надежд.

Кучера Иван брать не стал – не барин, справится и сам. Лошади у него умные, дорогу знают. Да и спешить надобно: чем меньше народу в санях – тем легче они скользят . Хотел жених явиться к невесте не уставшим путником, а молодцом – бодрым, в меру нарядным и готовым к новой счастливой жизни.

Дело было давнее: когда-то два отца, крепкие друзья, решили породниться. У одного – сын Иван, у другого – дочь Настасья, благовоспитанная и на пару лет младше. Отец Ивана в церкви сам лично вписал их будущую свадьбу в церковную книгу – чтоб ни один ангел не забыл напомнить небесной канцелярии. А копию записи аккуратно сложил и дома хранил, будто главный документ семейного счастья.

Годы шли, друзья разлетелись по губерниям, да судьба – известная пакостница – взяла и сплела пути так, что отцы ушли в мир иной, а дети друг друга и не видели. Но матушка Ивана, женщина стойкая и уважаемая, напомнила:

– Завещание – дело святое! Надобно ехать, сынок, сватать невестушку.

Иван – парень со смекалкой – в ответ поклонился, но возразил уважительно:

– Матушка, не пристало к девице с пустыми руками! Сначала капиталу нажить, подарков достойных скупить, да связи нужные завязать. А там уже – хоть под венец, хоть на край света.

Матушка подумала… и согласилась: разум у сына – хоть сейчас на ярмарку продавать.

Так он и решил: попутешествовать, умом и опытом разжиться, да вернуться женихом завидным, чтобы Настасья, увидев, сразу подумала: «Вот он – счастье моё с усами!» (Ну или без – смотря как мода повернёт.)

Сделки выгодные Иван провернул, родственников уважил, сундук гостинцами до скрипа набил – и вот теперь, на удальской тройке, он несётся в соседнюю губернию свататься, счастье своё искать.

Зима искрится, ветер играет шарфом, а сердце то и дело приплясывает – свадьба ведь ждёт впереди!

Подъезжая к церкви, Иван только собрался было слезть с саней, как навстречу ему выскочил дьячок – нос красный, шапка набекрень, дыхание паром валит.

– Ох, гляди-ка! – замахал руками. – Барин, никак, на свадьбу торопишься?

Иван аж поводья в руках перехватил:

– Угадал! А ты откуда ведаешь?

Дьячок с выражением «щас такое расскажу – сам ахнешь» приблизился и горестно покачал головой:

– Так опоздал ты, Иван-барин… Свадьбу уж сыграли! Гости, молодожёны – все по дом поехали, праздновать да пузо набивать.

У Ивана брови так и полезли вверх:

– Как это – опоздал? Сегодня ж, по завещанию батюшки, я должен был жениться на рабе Божьей Настасье Ильиничне!

Дьячок всплеснул руками, перекрестился:

– Ох, лихо! Беда-беда…

– Так! – Иван нахмурился. – Не крутись рыбой на сковороде – рассказывай, что стряслось.

Дьячок тяжко вздохнул, будто сам виноват:

– А чаво рассказывать… В прошлом годе пожар приключился. Огонь лютый был: прежний батюшка наш угорел – Бог царствие ему небесное… А книгу церковную-то он спас, да только не всю – половина в уголь обратилась.

– И?.. – Иван подался вперёд.

– И то, что невестушка Настасья Ильинична должна была повенчаться – в книге сохранилось, число и месяц тоже… А вот с кем – огонь сжёг!

Иван перекрестился:

– Эка напасть…

– Так Настасью-то мать её не стала долго ждать, – продолжал дьячок. – Выдала за сына кузнеца, Еремея Матвеевича. Парень ладный, руки золотые – гвоздь загнёт, подкову слепит… А ежели кто обижать станет – и в глаз врежет, чтоб два раза не вставал.

Повисла тишина, только снег под копытами поскрипывал.

Иван снял шапку, провёл ею по лбу, будто усталость с него стряхивал. Вздохнул – тяжело, но без отчаянья:

Жениться он, конечно, собирался. Но Настасью никогда не видывал – ни образа её не знал, ни голоса не слышал.

– Раз Господь распорядился иначе… значит так и быть, – буркнул он, пытаясь сохранить достоинство. – Не бывать мне помехой семейному счастью.

Только сердце… эх… где-то под кафтаном сжалось и тонко свистнуло, как струна на морозе.

Часть III. Кадры, которых не было

В дверь позвонили.

Не отрываясь от шара, я поморщилась – тайминг у Вселенной, как всегда, блестящий: именно тогда, когда начинается самое интересное, кому-нибудь резко нужно моего внимания.

Я подскочила, распахнула дверь – и… никого.

Только на коврике с вежливой, но совершенно лживой надписью «Добро пожаловать» сидел крошечный котёнок.

Котёнок был из серии «мини»: уши больше головы, глаза – будто не открывались со времён динозавров, и хвостик, который больше напоминает многоточие.

– Проходи, – вздохнула я, – но очень быстро.

Он, конечно, меня понял. Молнией промелькнул в квартиру, как будто тренировался на олимпийского чемпиона по бегу среди котов-невидимок.

Я мигом вернулась к шару – но вместо истории Ивана он выдал мне только салют из красок и радужные переливы: красиво, но абсолютно бесполезно для сюжета.

– Ну хорошо, – пробурчала я, – котёнка я накормлю, помою и вообще оформлю ему ПМЖ, если это твоё условие. Но прошу тебя, больше никаких животных.

Не то чтобы я против природы – у меня уже зоопарк, только билетов не хватает.

Быстро накормила гостя, отмыла, вытерла, выслушала благодарное мурчание, от которого даже сердце на секундочку растаяло – и снова к шару.

А шар – ноль!

Никакого Ивана.

Только мерцающая пустота, как экран телефона в минуту, когда срочно нужен интернет.

– Ну и что я должна сделать? – спросила я у шара, отчётливо понимая, что разговариваю с предметом и мне, пожалуй, пора провериться у психолога.

Шар, разумеется, промолчал.

Молчал так выразительно, что даже свечи вокруг будто фыркнули:

«Разбирайся сама».

Шар демонстративно вспыхнул – так, будто хотел сказать:

«Не ной. Я работаю. Просто… по-своему.»

– А вот это уже похоже на саботаж, – прищурилась я.

Поверхность шара затуманилась.

Переливы исчезли.

Свет замер.

И вдруг – щёлк!

Тёмный круг в центре шара стал светлее…

И мягко превратился в старую киноплёнку.

Пошли кадры.

Медленные, будто кто-то крутит проектор вручную.

Я наклонилась ближе.

Лица.

Мужские, женские, детские.

Никого я не знала… и при этом знала каждого.

От каждого взгляда шло тепло, такое настоящее, будто мне протягивали руки через стекло.

И внутри – что-то дрогнуло, отозвалось.

– Это кто? – прошептала я.

Шар ответил вспышкой – короткой, уверенной.

Значит – важно.

– Это мои? – спросила я тихо. – Или твои?..

Снова вспышка.

Как будто – «Твои».

Я сглотнула.

Сердце стукнуло о рёбра так громко, что кошка бы испугалась.

Те лица начали медленно вращаться, растворяясь, уступая место новым.

Старика с тёплыми глазами сменило молодое лицо девушки с тонкими чертами…

Потом мужчина, в шинели, со взглядом усталым, но гордым…

И ещё один ребёнок – смеющийся, с ямочками на щеках…

– Они откуда? – продолжала я допытываться, хотя знала, что шар даёт ответы только когда сам считает нужным.

Но тут он дрогнул, свет внутри стал мягче…

И на долю секунды – всего на одну! – мелькнула женщина.

Её глаза… были моими.

– Подожди… – выдохнула я. – Этого не может быть…

Шар снова щёлкнул и изображение исчезло, будто кто-то резко нажал на кнопку «Пауза».

– Ах вот так? – я возмутилась. – Показал чуть-чуть, а теперь мучайся?

Шар не ответил.

Но по его стеклянной поверхности скользнул круг света:

спокойный, медленный, как вздох.

И я вдруг поняла – он не дразнит.

Он готовит.

Память вещей возвращается не сразу.

Она должна лечь правильно, как пазл.

Чтобы не разрушить то, что ещё держится на честном слове.

Я закрыла глаза.

Перед внутренним взором всё ещё стояло это лицо – моё и не моё одновременно.

– Хорошо, – сказала я уже спокойнее. – Поняла.

Показывай дальше. Я готова.

Шар вспыхнул так ярко, что свечи дрогнули.

И снег снова наполнил весь мир.

Тройка возвращалась.

Иван – уже не тот, кто ехал туда.

Часть IV. Златея

Говорили в тех местах: родилась она в туманную ночь,

когда над селом взошла луна не белая – золотая.

Кто сумел то заметить – те и прозвали: Златея.

Красотой Бог её не одарил:

лицо простое, из тех, что в толпе растворяются.

Зато сердце дал такое, что боль людскую видит без слов.

И руки – не просто для пирогов и теста.

Стоит ей лишь прикоснуться —

и боль уходит, будто её и не было.

Как пар над печью: была – и нет.

Грешно говорить, но иной раз казалось,

что в её пальцах живёт тихая магия

– теплая, как свежее тесто,

– светлая, как утренний луч на иконе,

– добрая, как слово, сказанное вовремя.

Златея сидела перед маленьким зеркалом у окна и медленно вела гребнем по густым волосам. Тёмные пряди ложились ровными волнами, но спрятанные под косынку – кому они видны?

По щеке скатывалась одинокая слеза.

«Где это видано, – думала она, – чтобы старшая дочь в девках засиделась? Уже и Акулину, младшую, дважды сватать приезжали. А на меня у женихов – словно глаза не глядят. То ли боятся, то ли недостойными себя чуют…»

А ведь Златея – не бездельница.

Матери в пекарне помощница,

и пироги её – загляденье: мягкие, ароматные, будто сами в венце танцуют.

Да и отец всегда говорил, что без Златеи трактир – как без сердца.

Трактир их стоял на дороге – место людное:

и конюшня, и стойла для уставших лошадей, и горница тёплая для путников.

Бывало, ночью странник заедет, заночует —

а утром словно заново рождён.

Кони накормлены, напоены,

постоялец – обогрет и утешен.

Вот только смотрятся путники всё больше на сестёр младших —

а на Златее глаз не задерживается.

Мала ростом, тихая, неприметная.

Волосы хоть и длинные, по пояс,

да под платок убраны – красота скрыта.

А уж если «золотая луна» вдруг вспомнится —

и вовсе мужики крестятся за пазухой:

вдруг чудеса в её руках не только добрые?..

В тот вечер на двор въехал путник – усталый, потерянный.

Свет фонаря дрожал, будто боялся будущего.

Златея быстро вышла ему навстречу:

коня под уздцы взяла, упряжь отстегнула,

ласково по шее погладила:

– Терпи, хороший… сейчас и сено будет, и отдых.

А отец уже гостя в дом приглашал —

сажал на лавку, подносил угощение.

Стоило Ивану присесть —

как сердце у него глухо стукнуло:

пусто.

Горько.

Словно ночь внутри него всё забрала.

Слово за слово – и рассказал он хозяину всё:

и о свадьбе, что сгорела вместе с буквой его имени,

и о невесте, что стала чужой.

Златея, вымешивая тесто у печи, слушала.

И думала: как же странно и криво судьба порой стелет дорогу…

Но, может быть, там, где всё кажется потерянным —

только начинается настоящее?

Тесто поднималось в её руках,

как будто знало —

именно этот хлеб

будет кому-то спасением.

Ночь укрыла трактир пушистым снежным покрывалом. Печь гудела, лениво перекидываясь углями, и красноватые отблески плясали на стенах, будто огонь рассказывал свои старые истории.

Ивану постелили на широкой лавке у стены – простыня пахла печным теплом и полынью.

Но утром мир изменился.

Тело горело жаром, будто Иван тащил на себе весь тройной обоз судьбы. Грудь сдавило, в горле пересохло – и будто сама дорога мстила за поспешность.

Он открыл глаза.

Комната поплыла, мир качнулся, словно сани снова понеслись в галоп.

И тогда он увидел её.

Девушка склонилась рядом – маленькая, тонкая, но удивительно крепкая в плечах. От печного света её лицо казалось мягким, тёплым, живым.

Тёмные волосы выбились из-под платка и упали тонкими прядями на щёки. А глаза…

Глаза были удивительно глубокие – внимательные, с тихой, почти материнской тревогой.

Она смахнула пот с его лба уголком чистой холстинки, от которой пахло хлебом и дымком.

– Бредить ты стал, – прошептала она, и голос её был такой мягкий, будто пух касался кожи. – Вот и пришла поглядеть.

Иван попытался сосредоточиться.

Лицо её словно то приближалось, то исчезало в мареве жара.

Девушка поправила на нём тёплый овчинный тулуп – большой, тяжёлый, пахнущий лошадиной гривой и дорогой.

– Накрыла тебя, чтоб озноб не тряс, – пояснила она. – Печь натоплена пуще прежнего, но паче свежего воздуха нельзя – мороз ведь! Комнату быстро остудит… потому дверь и отворенная, пущай лёгким ходит.

Она смутилась, отвела глаза в сторону, кончики ушей порозовели:

– Да и… незамужней девице грех наедине с мужчиной сидеть. Но… – взгляд её снова коснулся Ивана – тёплый, тревожный… – что ж тебя оставлять в таком состоянии?

Слова её тонкие, разум понимает с трудом.

Но руки…

Чуть холодные – будто снег на ладони растаял, – коснулись его виска.

И в одно мгновение боль, ломота, пульсирующий жар – всё это улетучилось, растаяло, точно пар над свежим пирогом.

Иван выдохнул – так, будто впервые за ночь смог вдохнуть.

– Кто… ты?.. – вырвалось у него едва слышно.

Её губы дрогнули в почти незаметной улыбке – робкой, как рассвет:

– Златея. Просто Златея.

Она говорила просто, но в голосе была такая нежность, какой он не слышал даже от тех, кто клялся в любви.

А сама она смотрела на него и думала:

Как же сильно худо человеку …

И как же жаль, что я могу помочь только чуть-чуть…

А Иван смотрел на неё – и сам не понимал,

что в глубине его израненного сердца

впервые за долгие дни

вспыхнул маленький огонёк.

Не надежда.

Нет.

Златея.

ЧАСТЬ V. Дыхание шара

Где память души громче времени

Шар вспыхнул – так резко, что я отпрянула.

Свечи вытянулись тонкими огненными языками, будто тянулись к шару, моля о чём-то.

– Эй… спокойно, только не взрывайся, ладно? – выдохнула я.

Он не взорвался.

Но задрожал.

Словно в нём стучало сердце.

Бум.

Бум.

Бум.

Этот ритм… Я уже слышала его – там, где Иван смотрел на Златею так, будто впервые заметил в мире свет.

Шар нагревался, пальцы нестерпимо обжигало.

Я отдёрнула руку – и заметила:

Стекло дышит.

Серым паром заполнилась внутренняя сфера, обволакивая видения.

Из тумана медленно выступили буквы, будто писанные золотом:

З Л А Т Е Я

Сердце подпрыгнуло к горлу.

– Нет… постой. Златея – это… кто она мне? И почему я её чувствую?..

Шар ответил тихим, но отчётливым шёпотом.

Ни слова не разобрать – но внутри стало холодно и страшно ясно:

Связь между мной и той девушкой – есть.

Внутри сферы проступил силуэт ладони – тонкие пальцы, тёплая кожа.

Я узнала этот жест: Златея точно так же снимала боль с Ивана.

Пламя свечей накренилось ко мне, будто ветер прошёл – но окна были закрыты.

Шар ударил сердцем ещё раз – и видение хлынуло:

Снег.

Луна.

Печь.

Иван – бледный, лежит без сил.

А рядом Златея —

и её глаза встречаются не с ним…

– со мной.

В них – просьба.

И страх.

И надежда.

Мир вокруг шара содрогнулся.

Я упала на колени, едва не опрокинув свечи.

– Я не могу туда войти! – сорвалось с губ. – Я… я не могу помочь!

Шар глухо вздохнул.

По стеклу побежала трещина – светящаяся, живая.

Свечи замерли – прямые, неподвижные огни, как стражи у ворот времени.

Шар тяжелеет.

Дышит.

Бум… бум… бум…

Туман внутри сжимается в точку, а затем – в глаз.

Глаз, отражающий моё собственное лицо.

– Что ты хочешь мне показать?..

Ответ – видения:

• снег, превращающийся в свет

• луна – огромная, золотая

• крик новорождённой

• женские руки в муке

• запах хлеба и трав

• девичий смех

• имя, вписанное в воздух: Златея

Меня пробрала дрожь.

– Это… она?..

Но образы не отступали – наоборот, захватывали меня целиком.

Те глаза – её глаза – смотрят на меня.

В них – я.

Сердце пропускает удар.

Слишком больно – встретиться с собственной душой, прожившей столетия назад.

– Это не может быть обо… – слова застряли.

Шар вспыхнул – правдой.

Я – у печи.

Мои руки – её руки – месили мягкое тесто.

Тот же упрямый вихор выбился из-под платка.

Улыбка – знакомая, как память о том, чего никогда не было.

Иван – бледный, лежит на постели.

Смотрит на меня – не на неё.

Я слышу его сердце.

Его дыхание – в моей груди.

– Это я… – шёпот сорвался на рыдание. – Я – Златея.

Всё встало на место.

Почему я вижу их так ясно.

Почему их боль – моя.

Почему шар узнал меня с первого прикосновения.

Потому что память души дольше памяти времени.

Шар застонал, трещины зазмеились по стеклу, по ним побежали золотые жилы.

Тени сомкнулись вокруг меня, свечи устремились вверх, будто собираясь сорваться в полёт.

– Но если я была там…

Какая судьба ждала меня?

И почему я здесь?..

Ответ – удар света.

Падение – прямо внутрь груди.

Пол вздрагивает под ладонями, словно дом тоже всё вспомнил.

Я знаю:

там, по ту сторону шара, осталась незавершённость.

Там – я.

Там – мой выбор.

Иван…

его дыхание слабеет.

Судьба ждёт.

Но имею ли я право вмешаться?..

Шар замер.

Лишь трещина продолжала светиться – как приоткрытая дверь, через которую остаётся только шагнуть.

И вот в этот момент —

Ай!

Боль пронзила мою ногу так резко, что видение рассыпалось, будто стекло.

Я подскочила и обернулась.

Мой новый жилец – лохматый котёнок, ещё вчера похожий на маленький комочек «кажется-умру-прямо-сейчас», – добрался до миски взрослых кошек.

Те смотрели на него с такой смесью недоумения и превосходства, что даже свечи бы заулыбались, если б могли.

Котёнок жадно ел и рычал, как матерый тигр, уверенный, что у него хотят отнять здобичу.

А потом… подавился.

Выпучил глаза.

Попытался сплюнуть.

Не вышло.

Сначала топтался, потом драматично грохнулся на бок, закатил глазки и перестал дышать – трагедия уровня античной драмы.

Старая кошка – самая мудрая в доме – подошла ко мне и, не моргнув, больно укусила за ногу.

– Ладно-ладно! – я бросилась к «покойнику».

Пальцами выковыряла застрявший кусок.

Котёнок проснулся, сел, одарил меня взглядом в стиле:

«Ну и суета из-за пустяка» —

и, решив, что жить ради еды оно того всё-таки стоит, отправился на диван спать.

Я осталась сидеть на полу, чувствуя, как сердце снова входит в ритм.

Свечи дрогнули – будто тихо посмеялись.

А шар…

Шар всё так же светился золотой трещиной,

ждущей моего решения.

Часть VI. Свет, который выбирает

С каждым днём Иван крепчал. Болезнь отпускала его неохотно, будто старая ведьма, лишившаяся добычи. Он ещё был слаб, но в глазах вспыхивали искры – жизнь возвращалась.

Утро стояло хрустальное – морозное, ясное. Сквозь полоску инея на стекле солнце вломилось в комнату таким ярким лучом, что воздух вспыхнул золотой пылью. Свет лёг прямо на лицо Златеи, сидевшей у постели.

И именно в эту секунду косынка чуть соскользнула с её головы, обнажив тёмные, блестящие волосы. Солнечный луч ударил по ним – и вокруг Златеи образовалось сияние, тонкий нимб, будто над головой у святой.

Иван не двинулся.

Мир застыл.

Вот она – судьба.