Малиновые истории

Почти сразу же после взлета мне предложили выбрать себе любое местечко и устраиваться поудобнее до посадки: на посадке обещали снова выгнать на скамеечку.

Я скромно выбрала правое переднее кресло, посчитав, что левое занимает командир: он громче всех говорил и советовался с «землей».

Второй пилот, улыбаясь, выбрался из своего кресла и пересел назад. Я плюхнулась на его место и немного поизучала все эти помаргивающие и подрагивающие предметы, на которые пилоты смотрели перед взлетом.

Дав мне немного осмотреться, командир энергично спикировал:

- А бывала ли такая чудесная девушка (как я, разумеется) когда-нибудь раньше в кабине самолета?

Я честно ответила, что пока не приходилось.

- А знает ли она – то есть эта самая девушка, - как называется вот эта изогнутая и похожая на рога штуковина, за которую сейчас держится командир?

По текущему сценарию мне явно нужно было ответить «руль», но я, развращенная разнообразным чтением, не подумавши, ляпнула:

- Штурвал!

Клянусь, что этим словом исчерпывалось мое знание об устройстве самолетов!

Командир слегка разочарованно продолжил:

- Ну правильно, а это? – и указал на круглую блямбу с надписью «Высота»

Прежде чем я успела подумать, что это очень напоминает мне бессмертное «А что это у вас, дражайшая Солоха», из меня вылетело:

- Высотомер!

Ну а как еще это могло называться??

...В хорошо продуманном сценарии моего нового знакомого, очевидно, произошел сбой, потому что второй пилот за моей спиной многозначительно хмыкнул... Командир метнул в его сторону недовольный взгляд и замолчал в раздумье.

Я чувствовала себя тем, кем и была – идиоткой, испортившей всю интригу, - и тоже виновато молчала…

Однако, мысленно проскочив несколько этапов, командир вырулил-таки на нужную страницу и без предварительных ухаживаний прямо спросил: а не хочу ли я пройти экспресс-курс по управлению самолетом?

…Положа руку на сердце - не амбициозный я человек (я уже говорила, да?) И небо никогда меня не манило. Но командира лучше было не сбивать с проторенного пути: мало ли, как это отразится на его эмоциональном состоянии? А ему еще самолет сажать!...

Поэтому я с энтузиазмом ответила: да, конечно, мне очень интересно, просто всю жизнь об этом мечтала!

Мы летели уже с полчаса, самолет ровно гудел и так же ровно трюхал по небу, не трясясь и не проваливаясь.

Взявшись руками за штурвал, я очень осторожно повернула его вправо. Ничего не произошло. Влево – ни малейшего изменения.

- Смелее! – подбодрил командир.

Сделав еще несколько попыток, я разочарованно выпустила штурвал:

- Не получается!

- Семе-о-он Семе-о-о-ныч… протянул командир, обращаясь ко второму пилоту, - ты забыл?

- Точно! – щелкнул пальцами тот.

- А ну, давай еще раз!

Я снова ухватилась за «рога».

- А тепееерь… выключаем автопилот! – сказал командир и быстро нажал на какую-то освещенную кнопку между нашими креслами…

Визг, который я издала, вцепившись в штурвал, был бы слышен, наверное, в соседних самолетах, если бы они пролетали рядом с нами. Я, очевидно, сполна вознаградила своих учителей, потому что они ржали, сгибаясь пополам и вытирая слезы…

Но все хорошее когда-нибудь кончается, так что в конце концов я перестала вопить и смогла слегка разжать сведенные на штурвале пальцы.

Разом подобревший командир очень подробно рассказал мне о тангаже, крене и чем-то еще… Если бы я была хоть немного заинтересована в результате, то, наверное, смогла бы получить корочки пилота по приземлении… Но меня все время отвлекали какие-то сигналы и мигания на приборной доске, так что из всего курса я запомнила только, что не надо делать резких движений, что можно покачать крыльями, двигая штурвалом влево-вправо, и поднять или опустить нос, принимая штурвал на себя и двигая им обратно.

Следующие десять минут я старательно проделывала все, чему меня научили: самолет помахал крыльями, плавно задрал нос вверх и опустил вниз…

...Это было ужасно. Попросту преступно. В свою защиту могу сказать лишь, что была очень молода и глупа. А в защиту пилотов... что ж, командир сосредоточенно двигал штурвалом со своего места, компенсируя мои опыты и, видимо, обеспечивая тем самым полный авиационный порядочек на своем воздушном судне.

Да, дамы и господа, судари и сударыни! Вот этими вот, тогда еще условно филологическими и безусловно женскими руками, я рулила самолетом АН-24, набитым почти пятьюдесятью пассажирами! Слабо надеюсь, что это был единственный в своем роде случай... такая слаженность действий в команде достигается только многократными повторениями...

...Наконец мне надоело практическое занятие, и я попросила второго пилота вернуться на свое место. Экипаж заслушал мой доклад о том, где я живу, на кого учусь и нет ли у меня такой же красивой подружки.

В кабине было шумно, и мой банальный «пед» был расслышан пилотами как «мед". После бурной радости собравшихся отступать было некуда, и я, не вдаваясь, впрочем, в подробности, согласилась, что частенько бываю в анатомичке, режу трупы и нисколько не боюсь вида крови.

Потом мне показали на маленький черно-белый экран с сетью прожилок, сказав, что это их «Санта-Барбара», и что я вижу перед собой великую русскую реку Волгу. - Правда, похоже на вены? – спросил настоящий пилот липового «медика».

А затем экипаж начал готовиться к посадке, меня снова пересадили на скамеечку и забыли о моем существовании до самой остановки самолета. Мы прилетели.

...Стюардесса заглянула в кабину, метнув в меня недобрый взгляд: командир как раз писал в каком-то блокноте мой адрес и номер телефона, чтобы на днях лететь со мной в Сочи…

Когда мы выходили из самолета - экипаж раньше пассажиров – он подхватил мою сумку (уже ту, что с тушенкой) и шел рядом, выясняя, в какой район города я направляюсь.

Но я уже увидела за ограждением летного поля среди толпы встречающих высокого молодого человека, с которым у нас было все сложно.

- Простите, но меня встречают, - вежливо сказала я, - мне было очень приятно с вами познакомиться.

Командир печально взглянул и отдал сумку.

А телефона у меня никогда и не было…

ВРОЖДЕННАЯ ГРАМОТНОСТЬ

Мне везло на хороших учителей. На плохих, впрочем, тоже: и уроки, полученные от них, возможно, самые...

Но не будем философствовать, тем более, что, по мнению многих ученых, "в грядущей научной парадигме идея объективного знания начинает уступать место практике адекватного понимания"… прямо здесь мой внутренний гуманитарий торжествует, а внешний продолжает дозволенные речи.

Итак, МарьВанна, учительница из моего казахстанского детства, была уже на пенсии, когда ее уговорили все же взять под свое крыло наш бесхозный 3-Д.

Учителей в молодом городе не хватало катастрофически. Первых классов набралось аж на семь параллелей: на своей первой линейке мы измучались, дослушивая выступающий со стихами 1-Ж… Потом нас как-то перетрясли и расфасовали, но и к третьему классу поголовье учеников все еще значительно превышало необходимое количество педагогов.

Два предыдущих учебных года прошли в постоянной смене учителей, так что от МарьВанны мы доверчиво не ожидали ничего плохого, собравшись вместе перед 1 сентября.

..Дома еще хранится старая фотография: 31 августа, школьный двор, мы с одноклассницами, - белый верх, темный низ - жмурясь от солнца, в рядок сидим «на трубе» (после как-нибудь расскажу, это интересно), позируя неизвестному фотографу: у Светки Мориной независимая ухмылка и букет наотлёт. Пухленькая в то время Ленка Крупнина жмурится от солнца. Будущая красавица Любка Гаркуша похожа на хорошенькую обезьянку – со стрижкой под мальчика и пришпиленным на макушке здоровенным бантом. А рядом я – большие очки и слабая улыбка: а дело в том, что притаившаяся внутри меня дизентерийная палочка уже начала свою разрушительную работу…

Словом, провалявшись в больнице весь сентябрь, я пропустила период коллективной притирки к новой учительнице, . А когда к октябрю наконец вернулась в класс, новые порядки были уже установлены и внедрены железной рукой МарьВанны.

...Наша новая учительница никогда не повышала голоса, чтобы привлечь внимание или высказать недовольство: на ее уроках стояла гробовая тишина. Устанавливаясь моментально, как только мы видели в дверях ее высокую грузную фигуру, тишина не нарушалась даже после звонка, до тех пор, пока не звучало долгожданное и всегда одинаковое: «Урок окончен, можете идти на перемену».

Промокашку МарьВанна называла промокаткой… ну да, да! Когда я училась, в новые тетради еще вкладывали промокашки... Их нужно было подкладывать под правую руку, чтобы не пачкать бумагу. И поля мы расчерчивали вручную: пять клеточек отступа и – вжжжик под линейку...

На уроках труда мы шили перочистки из нескольких кругляшков ткани и пуговицы – об ткань полагалось время от времени вытирать кончик ручки с налипшими бумажными ворсинками… МарьВанна величественно не замечала, что в школе давно не пишут перьями. Я даже думаю, что достанься мы ей в первом классе, мы бы об этом так и не узнали и как миленькие выучились бы писать чернилами. И писали бы красиво и разборчиво! Как Светка Морина, которую МарьВанна выделяла из всей нашей сорокаголовой толпы за ясный, крупный с правильным наклоном почерк.

Новая школьная жизнь разительно отличалась от той, которую мы вели раньше.

По пятницам на классном собрании МарьВанна педантично подводила итоги и раздавала причитающееся. Порядок тщательно срежиссированного шоу никогда не менялся.

Сначала МарьВанна по одному вызывала двоечников и, дав каждому нелестную характеристику, поочередно выставляла «под гвоздики», где они грустно корчили оставшимся за партами рожи из-под набитых на длинную планку крючков для одежды.

Троечников так же поочередно и пофамильно ссылали куда-то к дальней стене класса: МарьВанне, а значит, и всем остальным, было «неприятно смотреть на этих лентяев»!

"Хорошисты" постепенно выдвигались поближе к учительскому месту - это было знаком монаршей милости.

И только малочисленные отличники оставались сидеть за своими партами вплоть до торжественного финала, когда менее успешные соплеменники обязаны были искупать их в длительных овациях.

Ежемесячно каждый из трех рядов учеников награждался ракетой, звездочкой или черепахой - в зависимости от успехов.

Ракета, выдаваемая за первое место, была так себе – склеенный из бумаги конус с нарисованными иллюминаторами. Звездочка тоже не впечатляла. А вот черепаха! Блестящая от лака, с совершенно натуральным рисунком роговых пластин на панцире, вытянутой головкой и хитрыми глазками, она выглядела как живая. Поэтому даже то, что черепаху вручали за самые сомнительные успехи, не расстраивало третий ряд, который обычно ее и получал. Черепаху делал в экспериментальном цехе на заводе пластмасс чей-то папа.

А еще каждый день у нас теперь был «нулевой» урок: мы приходили в школу за час до начала своей законной второй смены и писали то словарный диктант, то изложение, то работу над ошибками, которые в них допустили.

МарьВанне вряд ли платили за эти уроки. Но если вы заподозрили, что она была из когорты учителей-бессребреников, фанатично влекущих детей к доброму и вечному, то вы далеки от истины: даже в третьем классе нам было понятно, что неспроста наша учительница время от времени опирается двумя сложенными ладонями на острый кончик своей указки, установленной на столе, и строго напоминает, чтобы мы не вздумали дарить ей никаких подарков на какой-нибудь грядущий праздник:

- А то, бывает, нанесут травы всякой, цветов… На что они мне? – спрашивала у нас МарьВанна.

А вот недавно в «Тканях» она видела светленький ситец… только не в горошек, упаси Боже, старушечий какой рисунок! А с такими меленькими листочками – и МарьВанна неспешно рисовала на доске листочки. Если его купить, то можно пошить для неё отличную ночнушку… Дети, у кого мама умеет шить?

Будучи честным человеком, моя лучшая подруга Ира, помнится, не смогла промолчать, подняла руку и сказала, что ее мама умеет... Не знаю в точности, что потом Ире сказала ее мама, но ночнушку МарьВанне она, проклиная все, сшила.

Я, кстати, тоже тогда выступила с заявлением о вполне швееспособной маме: она же иногда строчила что-то на своей машинке. За давностью лет уж и не припомню, как маме потом удалось увильнуть от этой трудовой повинности. Больше я на провокации не поддавалась. Но ночнушки, халаты, хрустальные вазы и прочие радости жизни МарьВанна, внятно озвучив, получала весь год.

Из каких традиций вынесла она свою твердую убежденность в том, что зарплата зарплатой, а уважить учителя подарочком нужно, неизвестно. Так, я читала, было принято когда-то в дореволюционных еще сельских школах, где учителей кормили и одевали всей крестьянской общиной. Работала ли МарьВанна в сельской школе? Не узнать уж теперь. Но ее тогдашний пансион, благодаря заботам родителей, был звезды на 4 с половиной.

...Согласно системы МарьВанниных грейдов, я болталась где-то между дальней стеной и учительским столом, изредка выныривая среди отличников: научившись читать чуть ли не в три года, я блистала на уроках чтения – и только.

Никак не дававшееся деление в столбик и забытая за лето таблица умножения – о чем МарьВанна сделала в моем дневнике грозную красную запись с тремя восклицательными знаками, - все это были мелочи по сравнению с русским языком.

Каждый день на ненавистном нулевом уроке вместе со всеми я выписывала в четвертушке от тетради проклятущие словарные слова. Каждый день писала по ним очередной диктант... и получала за него очередную тройку!

Было обидно и совершенно непонятно, почему тетрадки возвращаются ко мне, исчерканные поправками и замечаниями. Словарные слова писала? Писала. Работу над ошибками делала? Делала! И что у нас опять за диктант?..

Как получалось, что слова с подчеркнутыми правильными буквами никак не связывались в моей голове с теми, что я писала в тетрадках с диктантами и домашними заданиями, я до сих пор не знаю. Что-то подобное происходило, когда лет в шесть я впервые поступала в музыкалку, но тогда меня подвела любовь к творчеству…

Впрочем, тройки по русскому были не единственной моей проблемой.

…В младших классах дети часто обожают своих учителей: как утята, принимающие за маму-утку любой предмет, первым попавшийся им на глаза после того, как покинут скорлупу, малышня стремится быть поближе и во всем подражать учителю, сумевшему даже не привлечь, а просто не слишком уж явно оттолкнуть.

Не знаю, были ли в нашем классе люди, любившие МарьВанну... Сомневаюсь. Она была сурова, строга и требовала старательности от каждого ученика без исключения.

С упрямцами же билась не на жизнь, а на смерть.

В ход шли угрозы, оскорбления, шантаж и манипуляции. Она видела и отмечала своими наградами все: лень, небрежность, неряшливость, попытки слабых соврать и угрюмое сопротивление сильных.

…Врала я всегда артистично, хоть и без особой фантазии: опоздала, потому что будильник не прозвонил. Не сделала аппликацию, потому что дома не оказалось клея – такая досада… Не решила вот эти пять примеров, потому что забыла записать домашнее задание и теперь огорченно хлопаю ресницами, упирающимися в стекла очков: способ, который меня никогда не подводил.