Цветок Гекаты: Маска Змея

Асфодель ступил на каменный пол морга и на мгновение замер, словно налетев на невидимую стену. Его ноздри затрепетали, улавливая тяжелые испарения, и по телу пробежала дрожь — едва заметная, но Теодор, пристально наблюдавший за своим подопечным, уловил ее мгновенно. Огромные золотистые глаза принца расширились, став почти бездонными; в них плескался тот самый первобытный ужас, который испытывает любой живой человек, оказавшись во владениях смерти. Его бледная, почти прозрачная кожа, казалось, стала еще на тон бледнее, приобретя болезненный, голубоватый оттенок. Но он продолжал идти. Шаг за шагом, осторожно, словно по тонкому льду, он продвигался вперед, и его изящные, мягкие туфли ступали по холодному камню почти бесшумно.

— Прошу сюда, — мрачно произнес Джонс, указывая в дальний конец помещения, где на металлическом столе, накрытое простыней, покоилось нечто, по форме напоминающее человеческое тело.

Рядом со столом уже суетился сутулый патологоанатом — низенький, щуплый мужчина в заляпанном буром фартуке и с лупой на лбу. Он что-то бормотал себе под нос, склоняясь над телом, но, завидев главу стражи и его высокородных спутников, поспешно выпрямился и отступил на шаг.

Джонс приблизился к столу. Его рука, затянутая в перчатку, взялась за край простыни.

— Приготовьтесь, Ваше Величество, — глухо произнес он, на мгновение замешкавшись. — Это зрелище не для слабонервных.

Теодор инстинктивно сделал полшага вперед, слегка заслоняя собой принца, готовый в любой момент увести его прочь от этого кошмара. Он почти надеялся, что Асфодель сейчас, увидев первый намек на ужас, отшатнется, зажмурится, попросит уйти. Как и подобает тому изнеженному, хрупкому цветку, каким он его считал.

Но принц стоял. Стоял, замерев, как изваяние, и смотрел. Его дыхание стало чуть более частым, поверхностным, грудь под тонкой белой тканью вздымалась и опадала с едва уловимой судорожностью, но он не опустил глаз. В его медовых глазах застыл ужас — чистый, концентрированный, животный ужас, — но сквозь него, подобно солнечному лучу, пробивающемуся сквозь грозовые тучи, пробивалась несгибаемая, почти невозможная решимость.

— Я готов, — прошептал он, и его голос, хоть и дрожал, как натянутая струна, не сорвался на крик.

Джонс медленно, почти театрально сдернул простыню.

То, что предстало их взорам, было чудовищным. На столе лежало тело молодой женщины — вернее, то, что от него осталось. Театрал поработал на славу, превратив свою жертву в жуткое произведение искусства. Ее тело было вскрыто с хирургической точностью, внутренние органы… перемещены. Сердце, извлеченное из груди, лежало в раскрытой ладони правой руки, словно она протягивала его зрителю. На губах, тронутых трупным окоченением, застыла жуткая, неестественная улыбка — результат кропотливой работы скальпеля. А вокруг головы, словно зловещий нимб, были разложены белые лилии — точно такие же, что стояли в вазах в покоях принца.

Эти цветы были его визитной карточкой. Его подписью.

Теодор, повидавший на полях сражений самые чудовищные, самые гротескные формы смерти, на которые только способна человеческая жестокость, лишь мрачно сжал челюсти. Его глаза, холодные и оценивающие, профессионально скользили по телу, выискивая зацепки, детали, закономерности. Он был солдатом, и смерть была его ремеслом.

Но Асфодель…

Принц издал тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип раненой птицы. Его лицо, и без того бледное, побелело так, что, казалось, через кожу можно было видеть тонкую голубую сеть вен. Он пошатнулся, и его рука, тонкая и холодная, судорожно, с неожиданной, отчаянной силой вцепилась в рукав камзола Теодора. Пальцы, похожие на фарфоровые статуэтки, сжали плотную черную ткань так, словно рука капитана была единственным якорем в этом море кошмара, единственной точкой опоры, не дающей ему рухнуть в обморок. Теодор почувствовал, как сквозь толстый бархат передается мелкая, неконтролируемая дрожь, сотрясающая все его хрупкое тело.

— Боги милосердные… — выдохнул Асфодель, и его голос был полон такого неподдельного, леденящего душу ужаса, что даже циничный Джонс нахмурился. — Это… это не просто убийство. Это… надругательство над самой сутью жизни. Как… как живое существо может сотворить такое с другим живым существом?

Он тяжело, прерывисто сглотнул, его острый кадык дернулся на тонкой шее. Теодор видел, каких нечеловеческих усилий ему стоит не отвести взгляд, не зажмуриться, не сбежать из этого промозглого подвала, пахнущего смертью. Он был беспомощен перед этим зрелищем — абсолютно, совершенно беспомощен, как ребенок, случайно увидевший нечто, не предназначенное для его глаз. Его утонченная, чувствительная натура, взращенная на сказках и прекрасных цветах, сейчас корчилась в агонии, столкнувшись с грубой, неприкрытой реальностью. Но он не отступал. Он смотрел.

— Зачем он это делает? — прошептал принц, и в его глазах, полных слез ужаса, читалось не просто отвращение, а глубокая, почти детская растерянность перед лицом такой чудовищной, непостижимой жестокости. — Какой смысл? Какое послание он пытается донести… превращая людей в такое?

Он снова вздрогнул, когда его взгляд упал на лилии, аккуратно разложенные вокруг изуродованной головы жертвы. Те самые лилии, чей аромат он так любил, чьи лепестки он трепетно выращивал в своей оранжерее, находя в этом занятии покой и утешение. Теперь этот невинный, прекрасный цветок был осквернен, навсегда связан в его сознании с немыслимой жестокостью и запахом формалина. Его тонкие пальцы, вцепившиеся в руку Теодора, сжались еще сильнее.

— Лорд Вурхиз, — едва слышно произнес он, подняв на капитана свои огромные, полные непролитых слез глаза. В этот момент он выглядел не наследным принцем, а испуганным мальчиком, потерявшимся во тьме и ищущим защиты. — Я никогда… я никогда не думал, что мир может быть настолько жесток. Пожалуйста… не отпускайте меня. Я хочу помочь. Я правда хочу помочь остановить это, хоть и не знаю как… но мне так страшно.