Приключения Зелоиды и Аманзарифдина

— Муталиб, уступите нашему любопытству.

Тот согласился и начал так.

История Муталиба

— Я сын жителя Сурата. Отец отправил меня путешествовать ещё в ранней юности; мне было немного за двадцать, когда я пристал к острову близ Персидского залива. По мягкости воздуха и нравам обитателей это прекраснейшее место на свете. Там сумели примирить приличия с той приятной свободой, которая придаёт обществу очарование. Женщины весьма склонны к удовольствиям. С самого младенчества первое слово, которому их учат, — «любовь»; а достигнув возраста страстей, они прежде всего ощущают желание любить. Обычно они не отличаются красотой, зато почти всем присущи обольстительные грации, столь властные над сердцами и без которых сама красота почти бессильна. Для совершенства им недостаёт лишь немного постоянства: сердце их легко становится чувствительным, но недолго хранит чувство к одному и тому же человеку. Эта переменчивость почти всегда происходит от воспитания, которое матери дают дочерям. Мои приключения на острове убедят вас в этом.

Едва прибыв туда, я постарался узнать характер и вкусы местных жителей. Я заметил, что моде подчиняются даже лица. Порою самыми красивыми считались большие, широко раскрытые глаза; стоило вкусу перемениться, как приходилось либо щурить их, либо мириться с тем, что они вышли из моды. Мужчины повиновались этой изменчивости и в выражении лица, и в одежде. Развитой ум, верность суждения, добрый нрав — не таких качеств искали они в себе, чтобы нравиться прекрасному полу. Светские достоинства и таланты сводились у них к иному. Чтобы прослыть приятным человеком, надо было усвоить особый принятый здесь говор, довольно часто проявлять неуступчивость перед дамами, знать и разглашать мелкие происшествия, которые любовь вызывала в их кругу, участвовать в их играх и развлечениях, а главное — блистать расходами. Вот в чём заключалось совершенство.

Почти каждый вечер дамы собирались, каждая в своём обществе, приносить жертвы гению пиров. Чтобы быть допущенными к этим жертвоприношениям, кавалеры должны были отличаться необыкновенной весёлостью и петь гимны в честь этого гения и гения нежности. Дамы рассказывали о любовных приключениях своих подруг и тем лучше справлялись с такими рассказами, что почти каждой достаточно было говорить о самой себе, чтобы получился весьма выразительный портрет.

Однажды на таком празднестве я оказался рядом с молодой особой по имени Лизоина. Она обладала всеми прелестями юности, хотя черты её лица нисколько не были привлекательны. Когда мать носила её под сердцем, ей приснился Борей, один из гениев, властвующих в воздухе. Он произвёл на неё столь сильное впечатление, что родившаяся Лизоина унаследовала полное сходство с ним.

Она была очень умна, воображение её отличалось живостью и изяществом; даже самым незначительным своим словам она умела придать ту прелесть, которую в них так редко находишь. Меня попросили пропеть что-нибудь в честь гения. Я воспел радость и удовольствия, которыми он наполнял всё вокруг, а также красоту собравшихся дам. Не забыл я похвалить ум и юность Лизоины. Ей это, по-видимому, понравилось; она уговорила меня каждый вечер приходить на те же жертвоприношения и сама являлась туда неизменно. Внимание её ко мне было достаточно заметно, чтобы его приметили все. Я, со своей стороны, не скупился на гимны гению и всякий раз вплетал в них что-нибудь лестное для неё. Поверив этим песням, она решила, что я влюблён, и призналась в довольно нежной склонности ко мне.

По её словам, сердце у неё было бесконечно чувствительное, неизменное и вечно занятое любимым человеком. Подобная нежность редко встречалась на острове. Я захотел узнать, способна ли к ней Лизоина, и стал внимательно следить за её поведением.

Через несколько дней я узнал, что на одном из празднеств, куда мне не удалось прийти, она блистала не меньше обычного и не раз бросала нежные взгляды на молодого островитянина весьма привлекательной наружности. Она даже упрекала его за то, что он мало замечает её внимание. Такое поведение, казалось мне, плохо согласовалось с тонкостью чувств, которою она хвалилась. Больше всего меня пленяла в ней мысль, что сердце её умеет любить совершенно; но, едва я решил, что оно ничем не отличается от сердец других здешних дам, я рассудил: если уж терпеть непостоянство, лучше найти его у женщины покрасивее. Несколько дней я не видел Лизоины. Она очень нежно упрекнула меня за это, а оправдываясь перед моими жалобами, поклялась впредь быть столь постоянной и искренней, что я найду в ней всё, чего только может пожелать самый требовательный влюблённый.

И в самом деле, некоторое время она, казалось, была занята только мною. Каждый день писала пылкие письма, усердно искала случая увидеться. Я поверил бы в искренность её любви, если бы один случай не показал мне: нравиться ей ещё не значит быть ею любимым.

Раз в году некий гений овладевает жителями этого острова. Они впадают в своеобразное опьянение, которое делает их непохожими на самих себя; бегут на звуки множества инструментов; часто видят друг друга, не узнавая, и узнают, не видя. Там я заметил Лизоину, которую вовсе не ожидал встретить. Она таинственно беседовала с молодым человеком. Я подошёл, оставшись неузнанным. Она говорила ему очень нежные слова и порою целовала его руку, которую держала в своей; перед расставанием они обещали встретиться на следующий день.

Я открылся Лизоине.

— Не тревожьтесь, — сказал я. — Я рад, что стал вашим наперсником. Я слышал разговор и не собираюсь упрекать вас; больше не притязаю на ваше сердце, поскольку оно неспособно к тем чувствам и той тонкости, которыми столько раз хвалились ваши речи и письма.

— Как вы несправедливы! — отвечала она. — Вы обвиняете меня в непостоянстве именно тогда, когда я больше всего занята вами. Молодой человек, которого вы видели рядом со мной, — Арсен. Я знаю, что он ваш друг; не надеясь встретить здесь вас, я обрадовалась тому, кто мог бы о вас поговорить. Нежные речи, которые вы слышали, передавали ваши чувства ко мне: Арсен уверяет, что вы их питаете, ведь он заметил нашу близость. Вам не на что было бы жаловаться, если бы я любила вас не так нежно. Если бы беседа с Арсеном меньше привлекла моё внимание, она меньше задела бы вашу чувствительность. Так попросите у меня прощения за несправедливость.

— Как мне стыдно, — сказал я, — что я мог столь легкомысленно вас заподозрить! Во всяком случае, это в последний раз в моей жизни: теперь я знаю, насколько могу положиться на ваше сердце.

Мы расстались. С той минуты, увидев, как искусно Лизоина умеет притворяться, я перестал думать о её сердце и завёл другую связь. Впрочем, иногда я её видел: достоинства её ума вознаграждали меня за недостатки сердца. Наконец, спустя некоторое время, мы оба стали откровенны. Я возвратил ей письма, сообщив, что сердце моё больше ничего к ней не чувствует. Она известила меня, что её сердце по меньшей мере в том же состоянии; и мы прекратили общение без упрёков и озлобления.

Но Лизоина была слишком искусна, чтобы не извлечь пользы из нашего разрыва. Надо было скрыть от матери его причину, иначе та могла бы впредь лишить её возможности принимать у себя поклонников.

— Вы, быть может, удивляетесь, — сказала она матери, — что больше не видите здесь Муталиба. Он довольно приятный собеседник; признаюсь даже, некоторое время он меня очень забавлял. Он уверял, будто влюблён в меня, и говорил об этом весьма остроумно. Но когда я увидела, что он хочет ещё и моей любви, я попросила его отказаться от своих притязаний и бывать у нас пореже.

Мать Лизоины, добрая и доверчивая женщина, легко дала себя убедить. Наивное признание дочери показалось

ей признаком такой строгой добродетели, что она пришла в восхищение. Встречаясь со мной, она держалась с насмешливым видом, и я прекрасно понимал, как дочь её обманула. Если бы я ещё любил Лизоину, возможно, я послал бы несколько её писем родным или даже самой матери. Но сердце моё не было задето, а когда не любишь, быть благоразумным очень легко.

С тех пор я продолжал странствия. Наконец я попал во дворец павильонов; приключения, пережитые там, привели меня, как и вас, в этот роковой город. Гений, который мне покровительствует, внушил мне надежду на скорое освобождение. Но чем ближе этот миг, тем нетерпеливее я его жду; и когда сон одолевает меня и мешает искать стрелу, которая должна меня избавить, я невольно предаюсь сожалениям и вздохам.

С этими словами Муталиб и Аманзарифдин опустились на свои постели и уснули.

Аманзарифдин вскоре проснулся. Услышав шум, он решил, что весь город уже пришёл в движение, встал и отправился бродить, как накануне. Едва он сделал несколько шагов, как что-то сильно ударило его в лоб. Он поднял руку, желая узнать, обо что наткнулся; к счастью, это была освободительная стрела.

Едва он взял её, как очутился во дворце, в котором искусство исчерпало всё своё великолепие. Повязка больше не закрывала его глаз. Какую бурную радость он испытал, вырвавшись из самого горестного положения на свете! Первым его побуждением было уйти из дворца: он боялся вновь встретить здесь повод оскорбить любовь. Но любопытство взяло верх. Сначала он прошёл под колоннадой, поддерживавшей четыре великолепно украшенных купола, затем вошёл в зал, где множество огней в точности воспроизводило дневной свет. На обширной сцене, расписанной руками фей, выступали актёры. Две дамы на софе составляли всю публику. Когда Аманзарифдин подошёл ближе, актриса, изображавшая Дидону, бросилась к ногам Энея и произнесла:

Так всё решено? Вопреки твоей клятве Ты бросил Дидону, и смерть ей близка? Неблагодарный! Чтоб покинуть меня И бежать в другие края, Ты тщетно ссылаешься на волю богов. Не думай ослепить меня пустым обманом: Нет, справедливые боги осудят клятвопреступника. И даже если бы вправду в другие страны Они повелели тебе направить свой путь, Ты не мог задержаться у этих печальных берегов, Не нарушив тотчас их священной воли. А кто безнаказанно преступил их законы, Тот посмеет нарушить их во второй раз. Но вовсе не благоговенье пред богами тобою движет. Когда бы ты ещё любил меня, твоё сердце, Забыв предписанный ими приговор,