Слухи о жизни

Виктор Фирсов

Слухи о жизни

Без головы

Двадцатый век принес нам немало удивительных событий, некоторые из которых в самом деле произошли, другие имели место, но не так, как принято считать, а остальные никогда не происходили. Просвещенный читатель сразу вспомнит многочисленные экспедиции к центру Земли и обнаружение змеи с четырьмя ногами, создание мармеладной бомбы и начало беспосадочных перелетов из Нью-Йорка в Нью-Йорк. Не удивительно, что из поля зрения историков бесследно выпал весьма примечательный факт — рождение человека без головы.

Случилось это чрезвычайное происшествие в неприметной прусской деревушке где-то между двумя мировыми войнами. Младенец, вопреки здравому смыслу, как и полагается, после своего появления на свет кричал, но чем он кричал, никто в деревне понять не мог. Кушать ребенок не просил, но рос довольно-таки быстро. Несмотря на отсутствие головы и, разумеется, головного мозга, мальчик, а это был явно мальчик, все слышал и видел, а читать и писать выучился даже раньше своих сверстников. Да, идиотом, как можно предположить, он не был, зато демонстрировал все признаки уникума.

По воспоминаниям очевидцев, мать ребенка славилась своей набожностью, красотой и сговорчивым характером. Все дни напролет она посвящала необыкновенному младенцу и хозяйственным хлопотам. Жители деревни взяли над ней шефство, однако небольшое денежное вспомоществование и мелкие услуги соседей не могли заделать брешь, которая образовалась в ее сердце. «Что представляет собой ее дитятко? Не происки ли сие дьявола? И что ей со всем этим судьбинским промыслом делать?» Вот какие безответные вопросы бередили ее душу.

Что касается отца младенчика, тут мы сталкиваемся со множеством недостоверных фактов и откровенных домыслов. Одним из них, уводящим нас в героическое прошлое седых веков, я, пожалуй, поделюсь. Дело в том, что семья девицы жила в доме напротив трактира, славившегося на всю округу разнообразием крепких напитков и круглосуточным обслуживанием. И завсегдатаи заведения божились, что частенько видели, как по ночам забиралась по водосточной трубе в спальню девушки тень самого Зигфрида. Но разве можно верить этим пьяным россказням? Зигфрид был совсем не такой: ростом повыше, да и в плечах пошире. К тому же он был однолюбом и всю свою недолгую жизнь томился по Брюнхильде. На остальных представительниц прекрасного пола у него не хватало ни сил, ни времени. В общем, имя отца удивительного ребенка установить сейчас доподлинно невозможно.

Весть о прусском феномене быстро докатилась до университетской общественности Германии. Ученые консилиумы и отдельные энтузиасты наезжали в деревушку периодически и постоянно. Они внимательно разглядывали у феномена то место, где его правое плечо аккуратно, не оставляя никаких шансов для шеи, переходило в левое, молча качали головами и разъезжались по своим кафедрам, дабы вернуться в деревню погодя, чтобы опять разглядывать отсутствующий орган и снова качать головами. Их многочисленные документированные заметки и сейчас представляют научный интерес, хотя абсолютно бесполезны, ибо никак не объясняют прусское чудо.

Новый Каспар Хаузер был популярен и у менее заумной публики. Так, литератор Герман Гессе сочинил под впечатлением от увиденного книгу под названием «Волшебная игра», в коей описал свои встречи с удивительным чадом и его матерью. Томас Манн в своих «Забавах со стеклярусом» также не обошел феномен стороной. В ту же пору в Кенигсберге с успехом прошла оперетта «Веселый вдовец» Франца Легара, в которой в третьем акте появляется прусская невидаль. Скажу больше, жители Веймарской республики, фанатеющие по удивительному соотечественнику, пробовали утвердить в законодательном порядке праздник Безголовых. Правда, затея эта не увенчалась успехом по причине возникновения Третьего рейха.

Однако вернемся от зыбкого искусства к строгой учености. Ведя свои изыскания, научное сообщество, наконец, пришло к революционному для того времени выводу: голова человеку не нужна и является атавизмом, доставшимся нам в наследство от обезьян вместе с шерстью. Немецкие же теософы, примыкавшие к кругу Рудольфа Штайнера, использовали аномалию в своих целях, а именно, в качестве доказательства, что душа никак не может размещаться в голове, а должна находиться непременно в сердце.

Пока ученые приходили к выводу, а теософы доказывали, мальчик, вразрез со всеми прогнозами, стал подростком, потом юношей и, наконец, молодым человеком. Удивительно, но отсутствие мозгов никак не отразилось на его жизни и карьере. Он пользовался невероятным успехом у женщин, вызывал зависть у всех, кто имел голову, и сколотил состояние, показывая себя в цирке за деньги. Поездив пару лет с гастролями по всей Европе, он женился на баронессе фон Шлокк, от которой у него получилось трое милых крошек с обычным строением тела, и отбыл с семьей в Южную Америку в самом начале 1940-го года.

Сначала он стал вождем какого-то дикого парагвайского племени, признавшего в нем посланника Небес, но эта высокая должность быстро ему наскучила и он перебрался в Аргентину. Поселившись в столице этого славного государства, он первым делом заказал себе искусственную голову у часовых дел мастера Хаима Мордухая. Голова вышла на славу Правда, поначалу наш герой не понимал, почему он забросил родную мову и перешел на идиш. Но затем полностью утвердился в билингве и обрел прежнюю уверенность в донесении смыслов посредством звуков.

И все бы хорошо, но это краниальное приобретение, вызвав поначалу головную боль с речью, потом основательно вскружило нашему герою голову. Он увлекся карточной игрой и проиграл все наличные и свою баронессу в придачу какому-то заезжему скотопромышленнику. И только спустя месяц, в присутствии двух губернаторов, он отыграл у выбившегося в люди гаучо все назад, да еще заимел заодно полмиллиона овец.

Далее следы нашего героя обнаружились в Бразилии, где он принял участие в становлении тамошнего футбола и развитии кофейной индустрии. Потом он искал золото инков, но нашел нефть в Колумбии, побыл пару лет диктатором в одной из банановых республик но, в конце концов, обосновался на Кубе, где водил дружбу с Хемингуэем и учил Че Гевару искусству ведения партизанской войны.

Странная все же эта штука история. Одни персонажи записываются в ее анналы аршинными буквами, хотя заслуги их ничтожны. Другие не оставляют о себе даже имени, и только обрывки старых газет хранят меж выцветших строк своих скромные намеки на их великие деяния. Одни всю жизнь лезут из кожи вон, чтобы прославиться. А другие становятся притчей во языцех, не прикладывая к этому никаких усилий.

Кое-кто считает, что человек без головы и был настоящим Доном Хуаном, некоторые же искренне уверены, будто наш герой — это полковник, которому никто не писал. Одни исследователи богом клянутся, что он не кто иной, как писатель Хорхе Луис Борхес. Иные же считают его отцом основателя наркокартеля Пабло Эскобара. Знаю, отыщутся и такие, кто усомнится в правдивости изложенных здесь фактов. И что любопытно, — суммарное количество первых, вторых, третьих и четвертых ничтожно мало по сравнению с числом тех, кто никогда не прочтет этот рассказ.

Я часто думаю об этом удивительном человеке, прожившем не менее удивительную жизнь и не оставившем после себя никаких достоверных свидетельств. Да что там говорить! Он не оставил потомкам даже своего имени. Как обычно, размышления приводят меня к одному и тому же горестному и безответному вопросу: почему я родился с головой? Ведь если бы все вышло иначе, судьба моя сложилась бы по-другому.

Ловя себя на этой скорбной мысли, я сознаю, что думаю, думаю, думаю. Непрестанно о чем-то думаю и без головы этот процесс не обходится. И тогда я перестаю думать, после чего гримаса забот слетает с моего лица, и оно расплывается в счастливой улыбке идиота.

Доктор Пфац и его болезнь

«Не все мы умрем, но все изменимся», — перечел доктор Пфац отмеченную ногтем строчку и на минуту задумался. «А что, это мысль, это мысль», — повторил он, словно убеждая себя в чем-то, захлопнул Святое Писание и принялся за сборы. Ровно в полдень, в любую погоду, на протяжении уже многих лет, подражая любимому Канту, доктор Пфац совершал ежедневную прогулку, и сейчас как раз наступило двенадцать.

На улицу выходил он с крайней неохотой, с некоторой боязливостью, но с чувством необходимой обязанности, понимая, что прогулки на свежем воздухе очень даже полезны для его хлипкого здоровья. Доктор писал научный трактат непонятного даже ему содержания и сидел бы дома безвылазно, если бы не эти живительные моционы и неизбежные походы в магазин за едой.

Дело в том, что соседи по подъезду его многоквартирного дома проявляли к миролюбивому и тихому Пфацу не то чтобы неприязнь, но питали к доктору какое-то родственные этому слову чувства. Так, играющие во дворе мальчишки обычно прекращали беготню, останавливались и, не сговариваясь, строили ему в след рожи. Старушки на лавочках буравили его спину прицельным оптическим взглядом и затем еще долго о чем-то шушукались. А мамаши с рассаженными по коляскам младенцами, завидев худую, неприкаянную фигуру Пфаца с длинным носом на бледном лице, увозили свое потомство подальше из непостижимой умом предосторожности.

Доктор же выходил из дому, по привычке уставившись себе под ноги. Он механически со всеми здоровался, если, конечно, было с кем, и таким же манером возвращался к себе. Если какой-либо жилец оказывался в это время на лестничной площадке, то слышал, как, тихо затворив дверь, этот педант и мизантроп аккуратно запирал ее на целых три запора. Кто такой этот странный сосед по имени Пфац, никто не знал, а догадки строились самые разные.

«Да какой он, к черту, врач, — начинала привычный разговор первая старушка. — Так, провизор, наверно, какой-то».

«Да не провизор он, это брат у него провизор», — присоединялась к ней по заведенной привычке вторая.

«Да нет у него никакого брата», — возражала третья.

Медицинское происхождение доктора Пфаца было предметом постоянных дискуссий, начало которым положил почтальон. Как-то раз он принес необычному жильцу заказной пакет, а тот встретил его на пороге в белом халате. Факт наличия халата сразу же стал достоянием общественности и поводом для дискуссий, догадок и сплетен. И кому, спрашивается, в здравом уме и твердой памяти, придет в голову расхаживать по дому в белоснежном рубище? Разве что военному врачу в отставке, ветеринару в период запоя, ну, или акушеру на пенсии.

Вскоре после случая с таинственной почтой и халатом одни соседи Пфаца дружно решили, что в этом самом Пфаце есть нечто демоническое, и никто не удивится, если однажды ночью постучится в его дверь сам дьявол или вылетит из его окна в полуночный мрак ведьма, или случится нечто еще более страшное. Зато другие жильцы, стоящие на атеистических позициях, полагали, что рано или поздно к Пфацу в дом заявятся люди в униформе, чтобы, вслед за хозяином, вытащить оттуда на всеобщее обозрение нечто предосудительное и даже уголовно наказуемое. Что у них в доме поселился возящийся с трупами местный Франкенштейн.

Законопослушный и добропорядочный Пфац жил мирно и неприметно и вряд ли подозревал о существовании этих леденящих душу домыслов. Злая молва до его ушей не доходила по причине его нелюдимости. Был он обычным ботаником, вернее, ботаником-любителем, дни свои коротал в кабинете с двумя окнами, из которых смотрели сквозь стекло во двор экзотические растения, выращенные им до довольно-таки приличных размеров.

Большую часть его квартиры занимали угрюмые шкафы, забитые толстыми томами вроде «Жизни растений» и папками с вырезками из научных трудов и околонаучных журналов. На стене его кабинета висел ежедневно протираемый портрет Карла Линнея, очень гармонирующий с обоями зеленого цвета. Допотопный двухтумбовый стол завершал нехитрое убранство комнаты. Современные технологии, обеспечивающие любопытного человека морем информации, Пфаца не коснулись. По большому счету его вообще ничего кроме ботаники не интересовало.

Сидя в скрипучем кресле, Пфац дни напролет размышлял о жизни и людях, о природе и растениях, о судьбе и провидении и всем таком прочем, о чем так приятно бывает поразмыслить, когда за окном льет дождь, а у тебя в доме тепло и уютно, и крепкий зеленый чай с румяным пирогом располагает к науке и философии. А в белый халат Пфац облачался лишь изредка, чтобы придать своим размышлениям более научный и представительный характер.

Пока человечество спешило поскорее уничтожить планету, попутно перегрызая друг другу глотки, Кали-юга заканчивалась. Конец света приблизился вплотную, и, по подсчетам Пфаца, шли последние мирные денечки. Какая-то разумная, но отстраненная от людских чаяний сила, вот уже тысячи лет беспристрастно наблюдавшая за бессмысленным хаосом, творящимся внизу, вдруг очнулась и вспомнила, что тоже преследует в этом деле какую-то свою, вовсе нечеловеческую цель, после чего решила поставить на эволюции человека окончательную и бесповоротную точку. Конца света Пфац не боялся, но, будучи натуралистом по призванию и естествоиспытателем в душе, желал знать, что же после катаклизма стрясется дальше, следом и опосля.

Однажды на размышляющего о судьбах мира Пфаца снизошло озарение. Страшный суд, неожиданно понял он, предназначался людям и только им. А наступи конец света, всяческие там березы или кролики его даже не заметят. Не будут же наказывать ежика за его иголки или пытать инфузорию-туфельку, потому что она похожа на обувь? Это открытие прямо-таки окрылило Пфаца. Он чувствовал, что близок к какому-то важному решению, просто пока никак не мог подобрать для него мыслей и слов. И, надо признаться, у Пфаца были на это веские, но только ему одному известные основания.

Как-то раз, остановившись перед зеркалом, дабы рассмотреть свою унылую остроносую физиономию, Пфац заметил в ней некую подозрительную бледность. «Нужно больше бывать на свежем воздухе», — решил он и увеличил время гуляний. Однако, чем дольше Пфац бывал на улице, тем определенней не нравился Пфацу цвет его кожи. «Наверное, это какая-то особенная, редкая болезнь, которой еще не придумали название, — пугал он себя каждый раз. — Или освещение у меня такое», — добавлял он, чтобы успокоиться. Потом Пфац решил, что ему не хватает витаминов и прочих микроэлементов и основательно обогатил ближайшую аптеку. Но положительных результатов не последовало. Усиливающаяся день ото дня бледность не поддавалась никакому научному объяснению.

«Не все мы умрем, но все изменимся». А что, а что. Это мысль, это мысль», — повторил Пфац, направляясь к двери. Уже по привычке он остановился перед зеркалом, чтобы в который раз подробно рассмотреть в нем свой неутешительный диагноз. «Бледнее обычного. Даже зеленый какой-то стал», — подвел он итог краткого осмотра и вдруг понял, что с ним происходит и что ему нужно делать.

В этот судьбоносный день променад был отменен, потому как Пфацу было не до прогулок. Сначала он корпел над составлением плана действий, потом приводил свое жилище и записи в порядок, затем собирал нехитрые свои пожитки в видавший виды портфель, поставил будильник на пять утра и лег спать.

И вот наступило воскресенье. Ранним утром следующего дня, когда по причине воскресенья его любопытные соседи еще сладко спали, он тихонько прошмыгнул за дверь. Выйдя из подъезда, Пфац уставился на поднимающийся над горизонтом солнечный лик и помахал ему рукой, затем сверил свои намерения с компасом и направился к югу. К полудню ботаник уже миновал городские окраины и решительно вышагивал по проселочным дорогам, изредка сличая свой маршрут с картой, а направление — с магнитной стрелкой. Ближе к вечеру Пфац углубился в нужный ему лесной массив и, лишь оказавшись в полнейшей глуши, сбавил шаг и начал осматриваться, словно что-то выискивая. Наконец, миновав ручей и выйдя на уютную небольших размеров поляну, он остановился и утер лоб носовым платком.

«А что, а что, — определился Пфац, оглядываясь по сторонам, — ничего, ничего местечко».

Он разделся донага и аккуратно развесил одежду на ветках ближайшего дерева. Затем открыл вытершийся от времени кожаный портфель и достал из него сверток, в котором оказалась завернутая в тряпицу лопатка, термос и пара бутербродов. Пфац сел на траву и подкрепился, поглядывая на сияющее над верхушками деревьев солнце. Потом отсчитал от растущей на краю поляны осины пять больших шагов и принялся за работу. Минут через двадцать на поверхности планеты появилась приличных размеров ямка.

«Отлично, отлично», — проговорил Пфац, смахивая пот со лба и с удовольствием глядя на результаты своей работы. Найдя их удовлетворительными, он воткнул лопатку в землю, осторожно спустился на дно ямы, скрывшей его до колен, вытянул руки по швам и принялся крутить головой, словно бы свыкаясь с какой-то новой для себя ролью. Потом Пфац вылез на поверхность, обошел ямку вокруг, почесал нос и задумался. Над лесом уже сгущались сумерки, а он чуть не забыл о главном.

«Полить, полить», — сообразил он, извлек со дна портфеля плотный пластиковый пакет, приготовленный загодя, и отправился к ручью. Его зеленоватая обнаженная фигура быстро скрылась в кустах подлеска, а белое пятно пакета мелькнуло еще пару раз среди листвы, и тоже исчезло. Через пять минут земля в ямке была обильно полита, Пфац снял ботинки и, раскрутив их за шнурки, забросил в кусты. Затем опустил босые ноги в яму, присыпал ее землей и застыл наподобие статуи.

К вечеру жители близлежащих деревень наблюдали на небе сказочно красивое зрелище. Прохладный воздух мая пронзили горячие стрелы небесного пламени, и на фоне багровых закатных туч картина получилось такой впечатляющей, что местный фотограф полчаса снимал невиданное ранее явление природы. А на утро следующего дня Пфац выпустил первые зеленые листочки.

Конец света так и не наступил. Спустя месяц обеспокоенные отсутствием доктора соседи вызвали, кого следует. Но тот, кто следует, ничего страшного в доме Пфаца не обнаружил. Квартирку ботаника опечатали, а его личность объявили в розыск, который, впрочем, не привел ни к какому результату.

К сентябрю на разросшемся во все стороны Пфаце появились плоды самого необычного вида. Некоторое время они рдели на ветках, будто чего-то ожидая. Потом из них, словно парашютисты, посыпались на землю такие же странные семена. Они собрались внизу в кружок и, посовещавшись немного, расползлись в разные стороны.

С этой-то минуты и начался конец света, вернее, началось начало его конца.

Лабиринт

Ариадна вручает тебе нить до обидного ветхую, и потому возвращение в прошлое невозможно. Минотавр предстает пред тобой грудой костей, кое-где прикрытых истлевшей от времени одеждой. Выходит, что с твоим героическим будущим тоже не все ладно. А Лабиринт, эта арена твоего подвига, выглядит не лучше глубоко эшелонированного погреба. Поэтому поступок, на который ты отважился, совершать негде, не для кого и не с кем. И если Ариадна походит на мать, давшую тебе жизнь и затем отправившую свое чадо в путь по жизненным перекресткам, то Минотавр олицетворяет отца, убив которого, ты сам становишься Минотавром, чтобы ждать кого-то, молодого и сильного, кто придет и по твою душу.

Когда нет ни прошлого, ни будущего, остается только настоящее — монотонный лабиринт похожих друг на друга дней и ночей. Сначала ты осмотрительно придерживаешься прямого пути, потом, осмелев, пробуешь менять направление, затем, будто одержимый, кидаешься из стороны в сторону и, временами, даже пятишься. Но ни одна из твоих уловок и затей не приводит к выходу из лабиринта жизни и обретению свободы от судьбы. И когда все способы перепробованы, начинаются блуждания без всякой цели, но сообразно выдуманной кем-то целесообразности, черт ее дери. После чего о тебе говорят: «Наконец-то он повзрослел и уже начал кое-что понимать в объективной реальности».

Лабиринт днем — это перенаселенный мегаполис, в котором каждый горожанин ограничен тысячью правил и условностей, и даже желание вырваться за их пределы включено в индивидуальную программу его неказистого бытия. Правда, ночью стены Лабиринта не видны, что дает тебе призрачное ощущение свободы. Обрадовавшись, ты устремляешься вперед, но сразу натыкаешься на барьер. Ты трогаешь разбитый нос и материшься, словно обидный казус произошел с тобой впервые. «Все тщетно, — думаешь ты. — Так было вчера, случилось сегодня и произойдет завтра». Тебе никогда отсюда не выбраться, да и выбираться некуда.

Черное, усыпанное звездами небо накрывает твое отчаяние, сомнение и надежду плотным удушливым покрывалом. С одной стороны — красота необыкновенная, с другой — намек на то, что ты прах на ветру и полностью предопределен, потому что «прах к праху». Лабиринт жизни впечатался в твои нейроны, как реклама чипсов. Он застыл у тебя на глазах, пока ты пытался понять, что он такое.

В темное время суток ты кожей чувствуешь, что Лабиринт тесно заселен не только твоими современниками, но тенями тех, кого уже давно нет по причине смерти, и призраками тех, кто еще только появится на свет в будущем. Временами тебя настигают тяжелые вздохи и истерические всхлипывания или ты слышишь сдавленный смех сумасшедшего. Это нереализованные идеи мертвых ищут в коридорах живых свое земное воплощение.

Каждую ночь ты слышишь, как глубоко под землей утробно гудит какой-то гигантский механизм — Мельница судеб, созданная непонятно когда и кем и неясно для каких целей. Находясь внутри Лабиринта, об этой Машине ничего нельзя сказать наверняка, но лишь строить догадки. Ты знаешь, что, только оказавшись за пределами узилища, можно составить о происходящем хоть какое-то представление. Однако помнишь, что это еще никому не удавалось.

Итак, что же тебе остается? Или прожить внутри Лабиринта до конца своих дней безропотно и безнадежно. Или пробиваться сквозь его стены наружу, в борьбе непонятно с чем, а может быть, и с самим собой до победы, весьма похожей на гибель. Ведь неизвестно, что тебя ждет на воле, новая жизнь или вечное небытие. Поэтому свобода выбора у тебя есть, но выбирать тебе, собственно, не из чего.

Как-то вдруг ты натыкаешься на приставленную к стене лопату и решаешься на побег. Идея безумна, но позволяет оставаться хотя бы некоторое время на одном месте, а монотонная работа по рытью подкопа помогает сосредоточиться. Через неделю упорных трудов лопата лязгает о свинцовое подножие Лабиринта. Ты прикладываешь ухо к холодному металлу и вполне отчетливо слышишь гул перемалывающей человеческие души Мельницы.

Удрученный результатом, ты снова отправляешься в путь — вперед или назад, вправо или влево, а может быть и в сторону. Разницы в том, куда ты направляешься, нет никакой, ибо, куда бы ты ни пошел, ты не придешь никуда конкретно, или вернешься туда, откуда начал. Сколь бы усердно ни старался ты следовать прямой дороге, везде тебя встречают повороты. Как бы ни стремился ты к новизне, всюду тебя ожидают повторы. И негде спрятаться от уже по сто раз передуманных мыслей.

Лабиринт держит твою судьбу в каменных рукавицах, он становится для тебя жизнью и смертью, целью и смыслом всего, что есть. Ты продолжаешь поиски, постоянно наталкиваясь на себе подобных, но, по большому счету, живешь один среди теней и призраков. Наверное, ты и сам похож на отражение в зеркале. Бредешь ли ты по привычке, стоишь ли на месте, стены повсюду, и остается только биться о них головой, чтобы поскорее разбить голову вместе с мыслями о своей несвободе, реальная она или мнимая.

И тогда ты спрашиваешь: «А не выдумал ли я этот Лабиринт? Может, и нет никакого Лабиринта, вернее, он есть, но целиком умещается в моей голове, и я всего лишь пленник собственных представлений о мире. Тезей — в лабиринте, Млечный путь — в космосе, а иголка — в стоге сена. Так было всегда и не мне менять правила».

И вот однажды, наткнувшись на горы разбросанного вокруг мусора, ты понимаешь, как тебе поступить, что способ найден и всегда находился рядом — он буквально был под рукой, вернее, лежал под ногами. И теперь, день за днем, постепенно поднимаясь над обыденностью, ты возводишь рядом со стеной башню из прочитанных книг и результатов этих чтений. И это твой единственный путь к спасению. Лет через десять твое личное осадное сооружение вырастает вровень с ненавистной стеной. Пора идти на приступ. Ты шагаешь с башни на стену и… оказываешься на освещенной солнцем дороге.

«Что за дела?!» — удивляешься ты, обнаружив, что каждая стена Лабиринта — это дорога, а не препятствие, а каждый его тупик — это соединение дорог или развилка на пути. Дороги пересекаются между собой и ведут в разные стороны. Так, в один момент, твоя судьба перестает быть тупиком и превращается в тысячу возможностей.

С этой минуты все твои старые проблемы остаются позади и внизу. Казалось бы, живи и радуйся. Однако неумолимый фатум подкидывает тебе новую задачку. Дороги-то есть, но куда идти? К какой цели двигаться! И где она, эта моя цель? Все пути выглядят одинаково заманчиво. Покрутив головой в поисках ориентира, ты замечаешь на горизонте симпатичное облако и более о выборе направления не вспоминаешь, хотя облаков этих — целое небо, и все они плывут по своим делам, делая любой твой выбор заранее случайным.