Прозрение Эдипа. Осада Платеи

Следующим утром, я вместе с другими триерархами вознёс хвалу Посейдону, а потом стоял на корме рядом с Евритом, наблюдая, как удаляется родной берег.С берега, улыбаясь, махала мне рукой Хлоя. Меня она проводила спокойно, без слёз и причитаний, в отличие от других жён и подруг, шум которых заглушал команды кормчих и триерархов. Но глаза у неё были очень тревожными.

Гребцы на моей триере были в большинстве своём опытными, корпус хорошо просмолен и крепок, так что корабль легко скользил по спокойному морю, занимая своё место в строю прославленного афинского флота. Гребцы затянули походную песню. Я подхватил её в полный голос, как на певческих состязаниях в Одеоне, и голос мой звенел над Зейской бухтой легко и свободно. И хотя я давно уже не был мальчишкой, и шли мы в боевой поход, из которого могли не вернуться, сердце моё наполнила какая-то детская радость.

Глава 3

Но в том походе не было подвигов. Не было погонь и стремительных таранных атак. Мы шли вдоль вражеских берегов, не встречая сопротивления. Торговцы, едва увидев наши паруса, скрывались. Но не всегда у них это получалось.

Так, в обед второго дня, моя триера нагнала небольшой торговый корабль. Почти полный штиль не давал ему никаких шансов на спасение. Мы легко его нагнали и, высадившись на палубу, досмотрели.

Корабль оказался коринфским и вёз на юг груз керамики. После доклада стратегу Клеопомпу, чья триера подошла к нам почти сразу, последовал короткий приказ - «потопить».

Я в растерянности взглянул на Еврита, но моряк лишь отвернулся. По моему указанию плотник полез делать дыру в днище. Экипаж торговца, состоявший из четырёх моряков и мальчика лет двенадцати, стоял на корме. Пока плотник возился с днищем, несколько добровольцев-гребцов перебрались на борт торговца - посмотреть, что можно взять до того, как корабль уйдёт на дно. Так было принято.

Один из них - коренастый, с бугристым лицом и быстрыми глазами - подошёл к хорошо одетому коринфскому капитану и рывком сорвал с его шеи золотую цепь. Капитан дёрнулся, но коринфские моряки удержали его. А коренастый афинянин уже оценивающе щупал ткань его дорогого хитона.

Я с досадой отвернулся.

- Кратин, - крикнул Еврит.

Тот поднял голову.

- Оставь. Мы не пираты.

Кратин без злобы пожал плечами, ещё раз пробежался глазами по судну и полез на наш корабль. А я запомнил его неприятное бугристое лицо.

Наконец плотник проделал в днище корабля дыру, и вода жадно хлынула в перегруженный трюм. Моряки молча смотрели, как уходит на дно всё, что у них было, ощущая это своими пятками. До берега было не больше стадии - немного для хорошего пловца в спокойную погоду. Но один из моряков, повернувшись к нам, громко и надрывно крикнул:

- Мальчик еще плохо плавает. Если он утонет - все мои деньги я отдам Аполлону, до последней драхмы. Пусть он покарает вас своими стрелами. Бог услышит меня.

- Руби концы. Толкай. Отходим, - крикнул, словно в ответ, Еврит.

Триера отвалила от борта и поспешила за флотилией. А я ещё несколько раз оглянулся на пять голов, торчащих над водой, - пока не поймал суровый и изучающий взгляд Еврита.

Этот поход был похож на пиратский набег. Но в отличие от пиратов нами в первую очередь руководили не демон наживы Кердос, а богини мести Эринии и ожесточения войны Гибрис. Первую половину дня мы делали короткий переход, затем приставали к берегу и нападали на прибрежные посёлки, городки, поместья, грабя и уничтожая всё, что можно было уничтожить.Чести в этом было немного. Мы оставляли за собой дым пожарищ, разорённые жилища и разрушенные судьбы. Вряд ли благочестивые девы Афина и Немезида были на нашей стороне. Пелопоннесцы, войска которых в большинстве своём ушли в Аттику, почти не оказывали нам сопротивления. Хотя, как оказалось, не всегда.

Через неделю, обогнув Пелопоннес, мы высадились на длинный пляж у небольшого городка Мефоны. Созвав триерархов, стратеги Гагнон и Клеопомп, командующие походом, объявили, что из этого места решено сделать отличную морскую базу под самым носом спартанцев, поэтому городок должен быть взят.Мефоны стоят на полуострове, и атаковать крепость можно только с одной стороны - в лоб. И это, казалось, учитывая наш громадный численный перевес, было несложным делом. Нам приказали готовиться к штурму.

Оставив у вытащенных на песок кораблей несколько матросов, я и другие командиры повели экипажи искать материал для штурма. Мы разбрелись по прилегающей к городу равнинной местности, ища его в рыбацких и крестьянских хозяйствах. Застучали топоры корабельных плотников, и дело пошло. Вскоре изгороди, двери стали превращаться в осадные щиты и помосты, а столбы - в тараны. Всё это стаскивалось к городку на расстоянии полёта стрелы.

Уже смеркалось, всё было почти готово к штурму, и участь городка казалась предрешённой, как вдруг мой старшина гребцов Архип закричал, указывая рукой в сторону пляжа:

- Смотрите! Что это?

Я обомлел, застыв на месте. Разгоняя сумеречную мглу, в небо взметнулись огромные огненные столбы. Пылали афинские триеры. Пламя пожирало просмоленные корабли с аппетитом мифического Эрисихтона, перекидываясь с горящих на рядом стоящие.

- «Немертея»… - вдруг услышал я почти плачущий голос Еврита.

Я обернулся на голос и увидел, как кормчий бежит к стоянке, увлекая за собой моряков. Я тоже побежал, с каждым шагом чувствуя тепло пламени. Но было уже поздно.Около десятка кораблей уже были полностью в огне. К моему ужасу, среди них была и моя «Немертея». Обжигаясь и сильно рискуя, люди бросились спускать на воду те корабли, что вот-вот должны были загореться. Еврит сидел на песке и зачарованно смотрел на умирающий в пламени корабль.

Я сел рядом. Еврит, не глядя на меня, сказал с грустной ухмылкой:

- Я водил «Немертею» ещё на Самос. Хорошая была триера, быстрая и послушная.

И добавил угрюмо, посмотрев мне в глаза:

- Видимо, это коринфянин накликал беду…

Я кивнул в ответ, не зная, что ответить. Почему-то мне стало стыдно.

И в этот миг мы услышали воинственный пиан. Я никогда до этого не слышал, как поют спартанцы в бою. И в тот миг их слаженный и сильный хор поразил меня. Это было прекрасно.

Плотно сомкнутый черепахой, отряд из сотни гоплитов шёл к воротам крепости, ослепляя отражённым от щитов закатом. На щитах, как отблески вечерней зари, красовались кровавые лябды - знаки Лакедемона. Они пели как один голос, неистово отдаваясь всей душой песне, как поют только пьяные. Но они были пьяны не от вина - они были пьяны своим бесстрашием. Не нарушив строя, они прошли сквозь наши позиции, жёстко подавляя выставленными копьями все попытки остановить их, и гордо, без потерь, вошли в открытые ворота города под приветственные крики его защитников. Заготовленные для штурма материалы были подожжены.

Уже в воротах высокий и крепкий спартанец, молодой, но уже в шлеме командира с поперечным гребнем, громко крикнул весёлым голосом:

- Афиняне, рыбацкие сети ваши!

Так я впервые увидел Брасида, легендарного героя той войны, самого опасного врага Афины. И если бы мы знали, сколько неприятностей принесёт он нам позже, мы бы никогда не выпустили его из Мефоны.

Поняв, что штурм Мефоны после усиления его гарнизона будет слишком дорого стоить, стратеги распределили команды сгоревших триер по остальным кораблям и продолжили поход.

В самый разгар похода случилось солнечное затмение, которое многие прорицатели расценили как дурной знак, и в этот раз они оказались правы. Арес только развернул плечи. На этот раз он взялся за Элладу всерьёз.

Мы вернулись домой к осени. Наверное, потрепав побережье Пелопоннеса и поучаствовав во вторжении в Мегариду, мы хоть немного утешили богиню Немезиду, но, думаю, лишь разбудили аппетит алчущего крови Ареса.

А я сильно напугал Хлою. Она ведь не знала, на каком корабле я вернусь, и не нашла меня среди прибывших в Пирей. Помню, как она стояла бледная и прямая, как статуя, посреди толпы перед пирсами, когда я окликнул её, и как разрыдалась у меня на груди, прячась от чужих взглядов, как маленькая девочка.

-Не бойся. Всё хорошо… - успокаивал я её.

- Я очень тебя ждала, - шептала она в ответ.

И я обнял её так сильно, что она даже охнула. Мы поспешили домой и на время забыли о невзгодах войны, наслаждаясь блаженным теплом домашнего очага и любимой жены. Но это время было очень недолгим.

Вскоре меня вызвали для отчёта перед судом присяжных, так как триеру, выданную мне государством, я потерял.

Я стоял перед толпой граждан, многих из которых совсем не знал, рассказывая дрожащим от волнения голосом о произошедшем у Мефоны, и не понимал, что будет дальше.

- Ему доверили корабль, а он его сразу потерял, причём не в морском бою! - послышался громкий голос какого-то великана. - Как можно доверять флот таким олухам? Так мы и без флота останемся!

- Да, он богач. Пусть восстанавливает стоимость. - поддержал его сосед.

Я обомлел. Триера стоила пять талантов - как десять хороших домов.

- Это незаконно. Корабль потерян не по вине триерарха. Эвриптолем честно сражался и грамотно руководил. Его триеру сжёг враг, - по-военному твёрдым голосом заступился за меня стратег Клеопомп. - Война - лихое дело. Сегодня не повезло ему, завтра - врагу. Эвриптолем - благочестивый и храбрый гражданин, и Тюхе не оставит его.

Он повернулся ко второму стратегу, Гагнону, но тот лишь невнятно кивнул. Видимо, он боялся суда присяжных не меньше меня.

Но благодаря Клеопомпу суд признал, что корабль я потерял не по своей вине, и я даже получил небольшую компенсацию. А животный страх и беззащитность подсудимого перед толпой присяжных я запомнил на всю жизнь.

Глава 4

Ранним летом, когда спартанские отряды уже вошли в Аттику для повторного набега, Афины окутала новая напасть. И была она страшнее спартанских копий. В городе началась эпидемия чумы - неведомой доселе болезни. И, как оказалось вскоре, очень заразной. Зараза невидимым проклятием поползла из Пирея - через жалкие лачуги беженцев, расположившихся между Длинных стен, через переполненную людьми агору и храмовые дворы. И стала заползать во дворы и дома горожан, не различая их статуса и богатства.

Никакое лечение, никакие заговоры, гекатомбы и молитвы Аполлону не помогали. Очень скоро люди стали умирать в страшных мучениях. В лачугах беженцев, где умершие лежали вперемешку с умирающими. В домах богачей, где болезнь делала их общими склепами для всех домочадцев - от рабов до хозяев.

Первыми стали умирать старики.

В доме Филаидов сначала заболела Эльпиника. Я пришёл проведать её, как только эта чёрная весть дошла до меня через скорбный шёпот рабынь. Я зашёл в комнату, стены которой были покрыты фресками, завораживающими своей красотой, несмотря на выцветшие краски. Хлоя давно уже была у постели тёти. Старая женщина металась, изнывая от сильного жара и неутолимой жажды, хотя Хлоя беспрерывно обтирала её мокрой тканью и поила водой. Я тихонько встал в углу, не зная, что делать. До этого момента я никогда ещё не видел умирающих в постели.

Заметив меня воспалённым взором, Эльпиника замерла и откинулась на подушку. Мне показалось, она попыталась улыбнуться. Затем, посмотрев на меня, поманила рукой.

- Хайре, Эвриптолем. Очень рада, что ты пришёл, - прошептала она слабым голосом, когда я оказался рядом.

- Хайре, Эльпиника. Поправляйся быстрее, и я буду заходить чаще, - ответил я ей как можно беспечнее.

Эльпиника опять слегка приподняла уголки губ.

- Нет, Эвриптолем. Я чувствую, что подходит моё время. Скоро встречусь с братом, - прошептала она. Немного отдохнув, продолжила: - Эвриптолем, прежде чем уйду в Аид, хочу попросить тебя об одном деле.

Она кивнула Хлое и жадно припала к поднесённой чаше с водой. Напившись, опять повернулась ко мне.

- Береги Хлою, заклинаю тебя гневом Геры. И ещё…

Она опять попыталась напиться и закашлялась. Шёпот её стал умоляющим.

- Я не попрощалась со Стефаном, моим младшеньким. Он самый непутевый у меня. И его послали в Платеи. Я чувствую неладное. А брат его в походе. Лакедемоний постоянно на службе. Евриптолем, присмотри за ним, прошу тебя…

Я подошёл к постели.

- Эльпиника, ни о чём не беспокойся. Ты выздоровеешь. Я найду Стефана и приведу его к тебе, или пусть меня покарает Гера…

Эльпиника опять попила воды и снова попыталась улыбнуться. Но на этот раз её улыбка превратилась в гримасу боли, и она откинулась на подушку.

Хлоя посмотрела на меня тревожным и умоляющим взглядом. Я вышел из комнаты и покинул дом Филаидов. Это была моя последняя встреча с сестрой легендарного Кимона. К утру её мятежная душа покинула слабое тело и наш страдающий от войны мир. Вслед за ней потянулись в Аид очень многие.

***

Раннее лето в том году было жарким и безветренным. Идя по улицам, я с ужасом наблюдал, во что болезнь превратила мои любимые Афины. Смрад от тысяч больных стоял над городом. Бледные люди, покрытые сыпью, лежали вповалку под деревьями и вдоль стен, стараясь укрыться в тени от жара солнца. Но как спрятаться от внутреннего жара, они не понимали. Несчастные родственники, которых ещё не коснулась болезнь, носились по городу в поисках чистой воды. Но больные не могли напиться. То тут, то там в небо поднимался погребальный дым и раздавался скорбный плач потерявших своих родных.

Этот плач раздался над домом Филаидов, проводив в Аид души Эльпиники, Фукидида и Лакедемония, и навсегда оставив скорбные морщины на любимом лице моей Хлои.

Этот плач раздался и над нашим домом, забрав в царство мёртвых души моих родителей, оставив меня сиротой с зияющей, ноющей дырой в сердце. Мать ушла тихо, во сне. Отец - в бреду, понукая невидимую колесницу.

Я, чувствуя, что болезнь мутит моё сознание, кое-как организовал их похороны. Спартанцы уже разоряли Аттику, и Керамик был недоступен - погребальные костры жгли на каменистом берегу Эридана, а урны с прахом держали дома. К погребальному костру родителей пришли немногие из приглашённых. Кто-то заболел, кто-то закрылся в своём доме, боясь заразиться. Перикл пришёл, несмотря на тяготы стратега в осаждённом чумой городе. Он задумчиво смотрел, как пламя жадно пожирает тела знакомых ему с детства людей. Не прошло и недели с тех пор, как такое же пламя превратило в пепел его старшего сына и любимую сестру. Все эти погребальные костры полностью обелили его волосы и оставили на лице немало скорбных морщин. Я почему-то вспомнил Перикла на кладбище после нашего возвращения с Самоса. Разница была устрашающей.

Когда костёр догорел и присутствующие стали расходиться, Перикл подошёл ко мне. Крепко пожав руку и заглянув в глаза, он сказал:

- Эвриптолем, твои родители прожили счастливую жизнь и умерли вместе, почти в один день. Они добрые люди и хорошие граждане. Надеюсь, тот мир, куда огонь унёс их души, будет лучше этого. Во всяком случае, сейчас…

Я ещё долго сидел у костровища, задумчиво наблюдая, как мерцают последние искорки в надвигающихся сумерках. Урну с прахом забрала Хлоя, и я остался один. Когда последний из угольков потух, я встал с земли. Голова закружилась. Я снова сел, пытаясь унять этот вихрь. Меня вырвало. Я перепугался, осознавая, что заболел, и как-то должен вернуться домой. Поднявшись, я побрёл, спотыкаясь и падая на каменистом берегу. Прошла целая вечность, но я наконец ощутил шершавую штукатурку стен. Улица была полна людей, лежащих прямо на земле. Почти все они стонали или бредили, поэтому помощи от них я не ждал. Пройти мне нужно было всего-то не больше стадии. И я пошёл, переступая через лежащие тела. Но я переоценил свои силы: споткнувшись об чьё-то безжизненное тело, я упал и понял, что не смогу встать.

На моё счастье, последнее, что я увидел перед набегающей темнотой, был знакомый силуэт.

- Критий! - крикнул я и провалился в бездну.

Я опустился в мир серых и мучительных полугрёз, навеваемых Фобетором, убогим сыном бога сна. Мне он предстал в виде чёрного голубя, влетевшего в окно и усевшегося у постели. Я метался на мокрых простынях, а птица смотрела на меня, не отворачиваясь, круглыми кровавыми глазами, словно ждала мою душу. Я плевал в неё сухой, белой слюной, и она исчезала. Но вскоре появлялась вновь и ждала. Но не дождалась.

Десять дней я провалялся в бреду, в душной, вонючей комнате, и, наверное, умер бы так бесславно, но Гера опять была милостива ко мне. Меня спасла рабыня-варварка. Старую финикийку Агату болезнь не тронула. Совсем. А её заклинания, прошептанные на чужом языке над бульоном из петуха и отваром из шалфея и мёда, сумели отогнать болезнь от многих домочадцев нашего дома. Пока алтарь Геры в нашем доме оставался холодным.

Проснувшись прекраснейшим утром, я ясно понял, что мойры ещё не порвали мою нить, что болезнь отступает. Поднявшись с постели на слабых ещё ногах, я вышел во двор. Яркий солнечный свет заставил меня зажмуриться.

- Посмотрите, кто проснулся. Хайре, любимый! - услышал я милый голос Хлои.

Приоткрыв глаза, я увидел, как она вместе с Агатой суетится у летнего очага.

Я подошёл к ним и присел рядом на лавку. Хлоя улыбнулась и налила мне сладкий отвар из большого котла. Я улыбнулся ей в ответ, широко, насколько хватало сил, и принял напиток. Попробовал отпить, но обжёг язык. Отставив чашу в сторону, я решил выйти на улицу.

Когда я распахнул входную дверь, в ноздри ударил тяжёлый смрад. Меня затошнило. Держась за стену, я вышел за порог - и не узнал знакомую с детства улицу.

Наверное, так выглядит мрачный Тартар. Только без такого яркого света, освещавшего все детали ужаса. Люди лежали везде. Кричащие в бреду больные, тихо стонущие умирающие, навеки замолчавшие умершие. Дети, родители, старики - всё смешалось. Им уже никто не помогал. Редкие прохожие - те, кто не заболел или уже выздоровел, - лишь спешили проскочить мимо, торопясь по своим делам с каменными лицами, не обращая внимания на крики о помощи.

Я остановился, в растерянности пытаясь осознать всё, что вижу. Вдруг кто-то потянул меня за хитон. Маленькая бледная девочка лет десяти смотрела на меня красными воспалёнными глазами. Я с трудом узнал маленькую Елену, дочь Анисима, торговца, чей дом был в конце улицы.

- Дядя Эвриптолем, дай попить, - сказала она тихим шёпотом, с трудом произнося слова.

- Елена, где твои родители? - спросил я, ещё не придя в себя.

- Все спят. Дядя Кратин обещал скоро прийти, - тихо сказала девочка и добавила шёпотом: - Пить!

Я вышел из оцепенения и побежал обратно в дом. Заскочив внутрь и схватив первую попавшуюся плошку, на глазах у ничего не понимающих Хлои и Агаты, я зачерпнул что-то из стоявшего рядом с очагом котла. Девочка жадно выпила всё до последней капли. Но через миг её вырвало. Я беспомощно смотрел на девочку, опустившуюся на колени от слабости, когда появились Хлоя и Агата.

- Не нужно поить её бульоном? - запричитала Агата.

Хлоя бросила на меня короткий вопросительный взгляд, в котором смешались мольба и требование. Она поняла меня без слов. Хлоя кивнула Агате, и они подхватили худенького ребёнка и отнесли в наш двор.

Вскоре я сам носил чаши с отваром, бульоном, водой по улице, пытаясь напоить больных, и вместе с таким же слабым после болезни Архипом относил в наш дом тех, кого можно было спасти.

Очень скоро весть о том, что есть дом, где людям помогают выжить, разнеслась по району. И вот, когда я очередной раз вышел за порог, я отпрянул от неожиданности: у нашего порога образовалась толпа человек из пятидесяти. Все они, увидев меня, запричитали громко и требовательно.

- Добрые люди! Во имя Геры! Помогите моему малышу, он со вчерашнего утра бредит!

- Моей матери очень плохо. Возьмите её к себе ненадолго. Мне нужно идти на работу, иначе мы начнём голодать. Я хорошо заплачу, когда вернусь…

- Дайте просто воды! Я умираю от жажды…

Стараясь добиться моего внимания, люди сильно шумели, пытаясь перекричать друг друга. Вскоре я почти ничего не мог разобрать и совсем растерялся. Но тут на пороге появилась Хлоя:

- Тише! - её громкий и властный окрик мгновенно заставил всех замолчать. Хлоя продолжила тише, спокойным голосом: - Люди, мы поможем, если на то будет воля Зевса. Но, прошу вас, не мешайте нам исполнять его волю.

- Эвриптолем, вместе с Архипом возьмите котёл, идите к Эридану и наберите воды, - твёрдым голосом скомандовала Хлоя. - Агафин, Ириний, выносите очаг на улицу.

Я подчинился без возражения, и даже с радостью - возможно, почувствовав силу крови легендарного Кимона.

Натаскав воды из Эридана и поставив очаги прямо на улице, мы сварили огромное количество ячменного отвара по рецепту Агаты и поили им всех, кто был ещё в состоянии пить.

- Эвриптолем. Мертвецам не место среди живых. Странно, что сюда не слетелись вороны со всей округи, - Хлоя сказала это тихо, напоив старика, сидящего возле своей неподвижной супруги, и кивнула мне в сторону улицы.

Неожиданно быстро умерла маленькая Елена. Умерла у нас в доме, в зале симпосиев, на постели, под присмотром Агаты. Эта смерть ударила по Хлое сильнее всего. Тогда я увидел боль в её душе. Отчаянно рыдая, она билась кулаками о разрисованные стены андрона. И вдруг притихла - и забилась в угол.

- Ты не виновата в её смерти, Хлоя, - сказал я ей тихо. - Это воля прях.

- Какие-то жестокие эти пряхи… Или просто неумелые, - печально и устало ответила она.

Власть в доме и на нашей улице была в её слабых руках, и никто не смел противиться этой власти. Именно её ласковые слова отгоняли панику от тех, кто боялся. Именно её разумная речь успокаивала отчаявшихся. Именно её грозные окрики сдерживали толпу страждущих, ведомых Деймосом и готовых на всё ради личного спасения. Именно её мужество помогло выжить многим из тех, на кого уже махнули рукой все вокруг. В те дни я много узнал о Хлое. И проникся глубоким уважением к своей любимой.

***

Выполняя ее указание, вместе с Архипом и двумя рабами мы прошли улицу из конца в конец - отделяя живых от мёртвых.

В одном из трупов я узнал Симона, старого раба Крития.

- Этот старик сообщил нам, что ты упал на улице, - сказал Архип. - Видимо, домой его уже не пустили.

Мёртвых свозили к Эридану, где на берегу уже рос погребальный костёр. Те, кто держался на ногах, как могли, помогали нам, но тяжелее этого занятия вряд ли можно что-то себе представить. Вечером я прошёл по улице, объявив о похоронах. И слабые после болезни люди потянулись к костру. Женщины громко зарыдали, а после и вовсе завыли, отдавшись всей душой своему горю. И многие мужчины не сдерживали себя. Ведь на костре у некоторых лежали близкие, которые ещё пару недель назад были молоды и полны жизни.

Когда наша скорбная процессия подошла к сложенному костру, мы увидели, что огонь уже занялся у основания. Кто-то поджёг дрова без нас.

- Смотрите, вон они! Они зажгли наш костёр! - крикнул кто-то из нашей процессии, указывая на стоящую без движения пару с факелом в руке.

- Если они это сделали, значит, тот, кого они положили на костёр, достоин переплыть Стикс. Перед Аидом все равны, - задумчиво сказал пожилой беженец, у которого мы забрали сегодня на костёр его жену.

Наш костёр был не одинок на берегу Эридана. Погребальные костры горели целыми сутками, и туда только и подбрасывали дрова и новых покойников. Чёрные ткани стали в большой цене, так что бедняки мазали себя сажей, когда скорбели об усопших.

Следующие недели, пока чума не отпускала город, все мои оставшиеся в живых домочадцы добровольно служили Асклепию - надеюсь, он не забудет нам этого. И это служение было сравнимо с кровавой битвой.

Мы вставали чуть свет, набирали кувшины лекарственного зелья Агаты и шли по улицам и домам. Мы отделяли живых от мёртвых. Мы поили тех, кто дышал, но не мог встать. Мы кормили тех, кто был слаб, но уже вырвался из лап крылатого бога смерти - Танатоса.

Наша помощь действительно кого-то спасала: павшие духом больные воспрядали и нащупывали путь к выздоровлению. Когда ещё слабые, но живые люди благодарно улыбались, наши сердца наполнялись радостью и ликованием. «Геракл опять прогнал Танатоса!» - торжественно повторяла Хлоя в такие моменты, вспоминая финал «Алкесты».

Но случалось - и очень часто, - что мы были бессильны. Люди всё равно умирали. В душных палатках, прямо на улицах, в роскошных домах, покинутые рабами. И чувствовать, как их души покидают тело, лежащее у нас на руках, было тяжелее всего.

Еврипида я застал больным одного. В его некогда многолюдном доме было пусто. Когда мы вошли в открытую дверь, он полулежал без сил, прислонившись к стене посреди неубранного двора, где когда-то репетировали его трагедии. Рядом с ним стояла простая глиняная чаша с затхлой дождевой водой.

Мы обтёрли его. Я и Архип подняли иссушённое болезнью тело и отнесли на чистое ложе. Агата напоила его отваром. И великий поэт открыл глаза.