Полет Беллерофонта. Мегарская псефизма

Я вздрогнул, но взял себя в руки.

- Дело воина сражаться, а не рассуждать о причинах войны. Я не поклонник Ареса, но готов ещё сражаться за родину, если понадобится. – ответил я и ему, как можно спокойнее, хотя его вопрос меня задел. Это не укрылось от пронзительного взгляда Фукидида.

- Скажи, Эвриптолем, а что ты ищешь среди Филаидов? - продолжил расспросы Фукидид. - Может быть, тебя послал Перикл? Или, может, наоборот, тебе надоела его беззаконная власть?

- Ни то и ни другое, Фукидид, - ответил я. - Я уже сказал, что ищу примирения.

- А может тебя привела сюда Афродита? – неожиданно, сказала веселым голосом Эльпиника, сидевшая чуть дальше за столом.

Повисла пауза. И мне кажется, я покраснел, как мальчишка.

Первым засмеялся Фукидид. За ним - все остальные. Хохот Филаидов заглушил все звуки вокруг. Сидящие за столом, вдруг, посмотрели в сторонуХлои, отчего та встала из- за стола и гордой походкой ушла в тень стоявшего рядом дерева.

- Его привёл сюда похотливый Потос, - хохотал ей вслед младший сын Фукидида, Стефан. - Ты перепутал, сходи в Пирей, там тебя утешат. Женщины Филаидов - благочестивые аристократки и не путаются с вожаками голодранцев.

- Уходи, иначе я постараюсь, чтобы Афродита тебя больше не беспокоила, - хохотал Мелесий.

- Немного чести нападать большинством на одного, - ответил я им. - А ещё говорят, что Филаиды - род героев. Я вижу здесь только пьяных селян, нападающих на случайного путника.

- Да я сейчас вырву твой наглый язык, Алкмеонид! - недобро зашипел на меня Мелесий.

И Стефан привстал из- за стола. Запахло жареным. Кулаки мои сжались.

- Довольно! Хватит ругаться, как безродные феты, тем более на великом празднике, - властно осадил сыновей Фукидид. - Достойные мужи решают споры на войне или на атлетических состязаниях.

Он повернулся ко мне, испытующе глядя в глаза. Подумал немного и сказал:

- Эвриптолем, через год будут игры Зевса в Олимпии. Мы тоже будем там. Принеси оттуда венок и тогда сватайся к нашим девушкам. Мы всегда рады героям в роду. А иначе, держись от них подальше со своим грехом, полученным по наследству.

Килонов грех - считался проклятием нашего рода. Нашими недругами. Но верёвка, которую привязали к статуе Афины и за которую держались заговорщики, сама развязалась, а значит, богиня отказала им в защите. Кровь моя кипела. Они задели не только мою честь, но и честь Алкмеонидов,

- Хорошо, я буду там, - ответил я твёрдо. - И если богиня удачи Тюхе будет благосклонна, получу венок.

- Он выставит четвёрку скакунов своего отца - Мегакла! - громко сказал Стефан. - Ту четвёрку, что пришла первой на недавних играх. Победа может достаться тебе слишком легко, Алкмеонид. Мы будем заливать песок палестры своим потом, а тебе даже не обязательно выходить из тени, чтобы победить.

В моих висках стучала кровь. Гнев рвался наружу.

Я вспомнил недавний спор Алкивиада с отцом.

- А что вы скажете, если я сам буду управлять лошадьми? - ответил я, с вызовом глядя в глаза Фукидида.

Слова вырвались раньше, чем я успел подумать.

Наступила тишина. Мужчины переглянулись с удивлением.

- Видимо, Потос совсем смутил твой разум, - усмехнулся Стефан. - Какой человек по своей воле пойдёт на это безумие? Это настолько опасно, что ты будешь соревноваться с рабами.

Он сделал паузу и добавил с издёвкой:

- Хотя... Эвриптолем, а правда то, что ты побывал в рабстве?

Слова эти ударили, как палка надсмотрщика Тетерева. Я повёл взглядом в стороны, ища поддержки. И нашёл. Я увидел Хлою, наблюдавшую за всем из тени дерева. Вздохнув, я взял себя в руки.

- Да, правда, - сказал я громко, так чтобы все услышали. - Так Мойры сплели узор моей судьбы. Но они же дали мне снова свободу. Я не стыжусь этого, ведь даже Дионис и Геракл побывали в рабстве.

Я встал, выпрямился и опять посмотрел на Фукидида:

- Я сам поведу колесницу. И принесу венок.

Все смотрели на меня. Сыновья Фукидида - с удивлением и с ухмылкой недоверия. Фукидид - изучающе.

- Достойный ответ, - сказал он наконец медленно. - Ну что ж, Эвриптолем, если ты принесёшь в Афины венок из священных ветвей оливы, ты будешь желанным сватом в нашем доме. А пока иди с миром и продолжи праздник за столом Алкмеонидов. И даже не думай подходить к нашему дому. Спущу на тебя собак, как на вора.

Он отвернулся, показав всем своим видом, что разговор окончен.

Я посмотрел в сторону дерева, где стояла Хлоя. Она кивнула в ответ.

Праздник продолжался. Люди смеялись, пели, танцевали.

А я шёл среди этого ликования и думал: опять сказал то, за что могу расплатиться жизнью. Но я не чувствовал страха. И впервые за годы после Самоса я почувствовал себя живым.

Глава 3

Отец с глубоким вздохом сожаления и глазами, полными гордости за сына, продал мне свою знаменитую четвёрку скакунов за пять оболов - по оболу за коня и ещё обол за колесницу. Тут же он стал главным организатором моего участия в предстоящих играх Зевса в Олимпии. Лошадей он любил всем сердцем и погрузился в хлопоты с головой. Вот только того, что я сам поведу колесницу, он не знал.

В нашем родовом поместье всегда были скаковые лошади. Я с детства был знаком с ними, был всадником и управлял колесницей с парой лошадей, подобной тем, на которых сражались герои Илиады. Но это была четвёрка. И управлять такой упряжкой дано не каждому.

Архип, раб-фракиец отца и лучший возница Эллады, поначалу и слышать не хотел о моём участии. Помню этот разговор.

- Архип, я должен вести эту четвёрку, - сказал я ему твёрдо. - Я дал слово. И теперь от этого зависит моя честь... и жизнь.

- Эвриптолем, что ты говоришь? - Он посмотрел на меня с недоумением. - Если Гермес будет милостив, я принесу тебе олимпийский венок и прославлю на всю Элладу, как твоего отца. Никто из владельцев не ведёт свои упряжки, их жизнь слишком ценна.

- Архип, я именно тот владелец, что сам поведёт четвёрку. А иначе ни моя честь, ни жизнь ничего не будут стоить.

- Да... - Он помолчал. - Я слышал про твой спор с Филаидами, но считал, что это лишь сплетни рабынь про любовные истории хозяев. Одумайся, Эвриптолем, это очень опасно. Каждый год на скачках по всей Элладе гибнут десятки возниц. Не всем это дано. Попробуй себя в другом. Ведь ты поёшь, как Орфей.

- Нет, Архип. Поможешь ты мне или нет, я буду участвовать. Но знай, если ты будешь меня тренировать, я подарю тебе свободу, когда стану твоим хозяином.

Он вздрогнул. Отвернулся, поджав губы. Потом, повернувшись ко мне, произнёс сурово:

- Эвриптолем, твой отец продаст меня в Лаврийские рудники. Это если ты выживешь. Но, скорее всего, ты погибнешь, а хозяин привяжет меня за ноги к хвосту одного из жеребцов. А то, что ты погибнешь, ясно как то, что зимой выпадет снег.

Я начал тренироваться один. Не очень успешно, стыдно вспоминать мои потуги. Лошади не слушались, четвёрка разваливалась на поворотах, а я едва удерживался в корзине колесницы. Каждый вечер, падая на спальное ложе, я думал: это безумие. Это чистое безумие. Но на следующий день снова выгонял колесницу на ипподром.

И я наверняка погиб бы на играх, но этой зимой поля Аттики остались голыми, и снег не выпал. После сельских Дионисий Архип пришёл на мою тренировку. Он ничего не сказал, просто взял вожжи из моих рук и показал, как надо. Потом вернул их мне и молча наблюдал.

Почти полгода под его присмотром я осваивал непростое мастерство управления четвёркой. Ранним утром мы с Архипом выезжали за город на ипподром, где я до головокружения проходил повороты, приноравливаясь к горячим беотийским скакунам. Иногда Архип брал ещё одну упряжку из конюшни отца, и мы отрабатывали опасное сближение колесниц.

Однажды на повороте я выпустил левую вожжу. Четвёрка мгновенно пошла врозь. Я вылетел из корзины и лежал на земле, глядя в небо, пока лошади носились по кругу без меня. Архип с трудом остановил их и долго ругал судьбу.

Позже он научил меня падать на жёсткую землю ипподрома так, чтобы не сломать себе кости, и быстро отскакивать на обочину дороги, чтобы тебя не растоптали.

Всё остальное время после тренировок Архип призывал меня стоять на доске, установленной на круглый камень, держать перед собой на вытянутых руках небольшие гири или в паре с ним тянуть и дёргать вожжи. Было очень тяжело. Мышцы горели, руки дрожали, но я терпел. А Архип повторял: «Тот, кто отпустит руки на скачках, - мертвец».

Я тренировался ежедневно, по много часов, и к весне мне казалось, что я стал с колесницей одним целым.

Уже летом, после одной из таких изнурительных тренировок, мастерски вписавшись в поворот и приняв скупую похвалу от Архипа, я сказал, задыхаясь:

- О, благодарю тебя, Архип! Теперь я готов соревноваться с самими богами!

Он посмотрел на меня долго и серьёзно:

- Я научил тебя лишь немного управлять четвёркой. Молю Гермеса пощадить тебя на первом круге. А там, как решат пряхи.

- Я должен победить, - весело ответил я. - Меня ведёт Афродита.

- На ипподроме правит плут Гермес, - тихо сказал Архип. - От него пощады не жди.

* * *

Я готовился к Олимпиаде, не зная, что над Элладой сгущались тучи пострашнее пыли ипподрома.

Керкира, далёкая колония Коринфа, пошла войной на свою метрополию. Керкирцы решили обратиться к Афинам за помощью, попросившись в Морской союз и обещая в залог свой огромный флот - второй по величине в Элладе. Коринф, узнав об этом, тоже прислал послов в Афины. Коринфские послы напомнили о том, что они уговорили Пелопоннесский союз не вмешиваться в Самосскую войну в очень схожей ситуации. А война с Коринфом, в случае если Афины встанут на сторону Керкиры, однозначно приведёт к нарушению мирного договора с Пелопоннесским союзом, а значит, и к войне со Спартой.