скачать книгу бесплатно
Но Рекс старался. Старался наивно и открыто, словно веря в сказку.
Демьен не умел жалеть. И не умел отличать взрослых от детей – разве что по росту. Он не умел слишком многое для жизни в этом большом городе. А рядом с Рексом он ощущал себя бесконечно взрослым, и одновременно слишком маленьким, беспомощным.
Первый раз за свою жизнь он с кем-то дружил. А потому бросить Рекса не мог. Он не умел так поступать. Никто его этому не научил. Рядом с ним не было взрослых, которые сказали бы ему: Демьен, малыш, ты найдешь ещё много друзей. Ведь впереди вся жизнь, такая долгая и счастливая.
Рядом с Демьеном не было взрослых, которые всё бы решали за него.
В небе влажно засветились звезды. Теплые и ласковые, большие и маленькие, словно множество любопытных живых глаз.
Привычно рисуя линии знакомых созвездий, он откинулся на спину. Губы молитвой шептали названия, а палец водил, словно по черному ватману, собирая все солнца в причудливые рисунки.
Наконец, он собрал их все.
Теперь можно было ложиться спать.
Немой холод ночи не пугал его. Демьен шевельнул плечами, и серая куртка зашелестела покровом крыльев, с длинными, серыми же перьями.
Он неуклюже взлетел, сделал круг над монастырем, и забился в колокольную башню, в самый её верх, в гнездо на потолочных брусьях.
Крылья окутали его теплым одеялом.
Падший ангел уснул.
***
Моя комната молчала, как молчит всегда, будучи пустой. Чем бы я ни пытался ее наполнить, любой звук лишь подчеркивал ее пустоту, отражаясь от стен и моей коляски.
Заставляя смотреть на неподвижные ноги.
Вытеснить пустоту из комнаты могли только мама, папа и Дем.
Папа вытеснял ее сразу, самим собой. Огромный, шумный, веселый, в комнате он не мог уместиться с чем-то еще столь же большим.
Мама выгоняла пустоту теплом и запахом кухни. Даже её «зайчонок» действовало. Пустота бежала со всех ног, возвращаясь опасливо, на цыпочках заглядывая в комнату из-за приоткрытой двери.
Закрытые двери от пустоты не помогали.
Когда приходил Дем, пустота не сбегала и не вытеснялась в другую комнату. Она распадалась и исчезала, чтобы с трудом, но соткаться вновь позже, после его ухода.
Говорят, если в вашей комнате поселилась пустота, то от нее невозможно избавиться. Бывает, даже сменить дом недостаточно.
Ведь иная пустота – проклятие.
Здесь и сейчас, вечером, отогнать и растворить пустоту было уже некому. Папа задерживался на работе и вернется только утром. Мама, заглянув в комнату и пожелав спокойной ночи, обняв на краткий миг и поцеловав в лоб, ушла спать. Ее визит оказался слишком краток, чтобы изгнать пустоту далеко.
Дем уехал домой, теплый и яркий, с небольшим треугольным лицом, покрытом веснушками.
С момента, как он уехал, прошло три часа, достаточных, чтобы пустота вернулась.
Я съездил в ванную, умылся и почистил зубы, слушая голос воды, исчезающей в раковине. Затем вернулся в спальню, старательно делая вид, будто пустоту не замечаю.
Оставив коляску у дверей, я дополз до кровати и переоделся в пижаму. Конечно, можно подъезжать и вплотную, а затем, поставив коляску на тормоз, просто переползать с нее на кровать.
Но я так не делаю.
Мне кажется, когда я ползу от дверей до кровати, мимо пустоты, наблюдающей за мной, как наблюдают за червяком, я забираю у нее часть силы. Я ползу медленно и неуклюже, даже мучительно, волоча за собой безжизненные ноги. И терплю, стиснув зубы.
Когда я доползаю до кровати и затаскиваю себя на нее, то победно смотрю в сторону пустоты. Она делает вид, что моя победа ничего не стоит, но я вижу, как она морщится в досаде.
Это повышает мне настроение. Я переодеваюсь, залезаю под одеяло и устраиваюсь поудобнее.
После чего выключаю свет.
Знаете, мне часто хочется умереть. Нет, не так. Мне хочется, чтобы меня не было.
Не именно «не стало», а чтобы «не было».
Чтобы я не существовал вовсе. Никогда.
Но умирать очень-очень страшно.
Каждый ребенок – коллекционер. Он собирает свои мечты, ищет их, выменивает у других детей, делится ими.
Я тоже коллекционер.
Глядя на свои ноги, я коллекционирую то, чего у меня никогда не будет.
Это чертовски неудачная коллекция – мне некому о ней рассказать и не с кем ей поменяться.
Когда я просыпаюсь ночью, то могу протянуть руку и щелкнуть выключателем лампы. Тогда загорится свет. Щелкну еще раз – и он погаснет.
А хочется, чтобы я протянул руку и навсегда выключил самого себя.
Но сколько бы я так не делал, ничего не случалось. Только загорался и гас свет.
Хотя каждый раз, когда я протягивал руку к выключателю, мне было очень-очень страшно.
Я боюсь умирать. Но мне хочется, чтобы меня никогда не существовало. Безногого и беспомощного.
Любого.
***
Мне снилось, будто бы моя коляска стоит на перроне серого, словно покрытого пеплом, вокзала.
Безжизненный голос из динамика прожевал и выплюнул отправление пассажирского поезда. Состав вздыхал и громыхал на ближайшем ко мне пути. Я сидел в своей коляске неподвижно, и смотрел на вагоны, покрытые жирной пылью, пахнущие креозотом и мочой, и на торопливо закрывающих двери проводниц, с их потасканными лицами. Вокруг, словно призраки, мелькали люди с чемоданами и сумками в руках. Все они были плоскими, как старая фотография, и прозрачными, как заплёванное стекло.
Лишь один из них привлёк моё внимание. Его длинное пальто будто вобрало в себя текстуру с других людей, и было отчётливо чёрным, объёмным, с трепещущими на ветру полами.
Огромный, высокий, человек двигался легко, но весомо, даже с грацией. Засунув руки в карманы, он шёл боком ко мне, и потому я не видел его лица. Направляясь к поезду, он не торопился, как если бы опаздывал, но шёл целенаправленно и уверенно.
В последнем вагоне проводница уже собиралась захлопнуть дверь, когда незнакомец непринуждённо запрыгнул к ней в тамбур, даже не придержавшись за поручни. Его руки высвободились из карманов, чтобы поддержать равновесие, и одной из них он тут же приобнял начавшую что-то возражать женщину.
Поезд двигался, сотрясаясь колёсами на стыках рельс, его вагоны плыли мимо меня, открывая за окнами равнодушные взгляды пассажиров.
Последний вагон, всё ещё с незакрытым тамбуром, скользнул мимо моей коляски. Проводница стояла в нём, с безжизненным взглядом, держась рукой за поручень. Мужчина за её спиной заходил в вагон. Когда они поравнялись со мной, он кивнул мне, как старому знакомцу. Машинально кивнув ему в ответ, я заметил в его опущенной руке большой кривой нож.
Пропустив мимо меня поезд, сон смялся, как грязная бумага, и я проснулся под кислое послевкусие во рту и боль головы на мокрой от пота подушке.
***
Смерть должна быть тихой, безболезненной и теплой, как тепла вытекающая кровь.
Кровь – Божья роса. Она течет, пока тело свежо, и сохнет, когда оно увядает. Кровь прекрасна, как только может быть прекрасна роса утром, перед жарким душным днем. Кровь освежает, дает силы и вкус к жизни, своей работе, к семье. Кровь дает любовь и кров, власть и деньги. Кровь дает все.
Кровь прекрасна. Текущая кровь всегда лучше крови стоячей, как река всегда прекраснее заросшего болота.
Если тебе дано отнимать жизнь, неважно кем, Господом или иными существами, то дарить смерть тихо и безболезненно – признак искусства.
Проводница, женщина лет сорока, продолжала стоять у распахнутой двери вагона. Точнее, продолжало стоять её мертвое тело. Она умерла мгновенно – но её тело об этом ещё не знало.
Напор крови в сосудах медленно уменьшался, но выпрямленные ноги продолжали удерживать туловище в вертикальном положении. Слепые от смерти глаза уставились в темноту дверного проема, за которым проносился чахлый лес и железнодорожная насыпь.
Читемо восхитился мастерству машиниста поезда – настолько плавно тот стронул состав и набирал скорость. Так легко управлять мощным локомотивом способен не каждый. Уж Читемо-то знал.
Наконец, на повороте вагон слегка наклонился. Тело мертвой проводницы нырнуло в темноту, как прыгает в воду отчаянный пловец. Читемо не разглядел момента её удара о насыпь. Для него она исчезла в темноте так, будто чернота слизнула её и проглотила.
В его руке остался универсальный ключ, который он вынул из рук проводницы. Ключ все ещё хранил жар её тела.
Читемо обожал такие остатки жизни. Хозяин давно уже мертв, а тепло его все ещё здесь, у него в руках. Он прижал ключ к губам, а затем лизнул. Не смог удержаться. Придется потом взять его с собой, дабы не оставлять столь явных следов. Это не совсем важно – здешняя полиция не отличается рвением, в отличие от полиции того же Эйоланда. Тут всегда идут по пути наименьшего сопротивления и попутного решения собственных целей, связанных с конкуренцией.
Он протянул руку и закрыл дверь выхода из вагона, пока шум колес не перебудил пассажиров.
Войдя в вагон, Читемо ключом открыл дверь к спальному месту проводников, с трудом втиснулся туда, и прикрыл дверь обратно.
Наверное, её разбудил чужой запах. Когда люди долго живут рядом друг с другом, они, сами того не сознавая, чуют друг друга десятком разных способов – по шагам и по движению воздуха в том числе. И по запаху тоже.
Спавшая, когда он зашел, напарница нырнувшей в темноту проводницы заворочалась на своей кровати. Он положил руку ей на шею, и сжал. Взметнулись, словно щупальца, белесые в темноте руки, вцепившиеся ногтями в кожу его плаща. Тогда он сжал сильнее, услышав отчетливый хруст.
Заперев к ней дверь снаружи, он заглянул в слабо освещенный коридор купейного вагона. Никого, как и положено в купейном вагоне ночью.
В рабочей каморке проводников он полностью отключил свет в вагоне и прибавил отопление. Тех, кто не спит, сморит в течение получаса. Он бросил взгляд на часы – половина третьего ночи. Хорошее, прекрасное время для работы.
До следующего полустанка оставался ещё час. Он заварил себе чаю, насыпал побольше сахара, и покопался в шоколадках. Пошуршав обертками, остановил свой выбор на банальном сникерсе. Единственное, что не приедается.
Глядя в окно, он не торопясь почаевничал, оприходовав три стакана. Шоколадку, правда, съел всего одну.
Сполоснув стакан, он машинально погладил лысину, и вынул из кармана нож. Хищное кривое лезвие стальным когтем повернулось в сторону дверей. Неудобный в повседневной жизни, нож был идеально приспособлен только для разрезания упаковки и подрезания чьих-нибудь жил.
Говорят, раньше его использовали как боевой. Байки маркетологов, предназначенные для ушей слюнявых юнцов. Малайзийцы, на родине которых появился керамбит, убивали друг друга топорами, дубинками и копьями, толпа на толпу, в крайнем случае используя длинный бамбуковый нож. Серповидный же керамбит, поначалу костяной и короткий, мог служить только для культовых обрядов. Возможно, им наматывали кишки жертв, вспарывали животы и вырезали сердца – но исключительно в располагающей для этого домашней уютной обстановке, и обязательно в окружении друзей, всегда готовых дать совет.
Керамбит всего лишь инструмент. А оружием может служить даже обыкновенная ложка.
Подойдя к ближнему пассажирскому купе, он прислушался. Спустя десять секунд он отчетливо различил дыхание трех спящих людей. Бесшумно откатив дверь, он вошел, и так же бесшумно прикрыл её обратно.
Спустя полчаса он вышел из последнего купе, зашел в туалет, справил нужду – выпитый чай как раз к этому времени начал проситься наружу, и тщательно смыл за собой.
Тамбур вагона встретил его уютной прохладой. Поезд уже начал тормозить. Он открыл дверь, и, дождавшись, пока состав ещё больше замедлит ход, спрыгнул на насыпь.
Инерция бросила его вперед, заставив дважды перекатиться. Толстый кожаный плащ смягчил удар.
Встав, он направился к шоссе, которое поезд проехал несколько минут назад. Поглядев на часы, он подумал, что должен как раз успеть домой к завтраку.
***
Я проснулся утром. Меня разбудил солнечный луч, выглянувший из-за края старой многоэтажки. Он щекотал мне лицо до тех пор, пока я не открыл глаза.
В Москве тебя настолько редко будит яркий теплый луч, что подобное событие означает только одно – день будет отличным.
Я слышу, как щелкает замок двери в прихожей, и слышу знакомые шаги.
Вернулся папа. А значит, день точно не может быть плохим.
Глава 2
Ручка уткнулась в белый лист, и замерла, подрагивая. Когда сквозь неё не проходит ни единой мысли, ручка никогда не источает чернил, и не пачкает лист. Ни буквами, ни рисунками, ни даже просто кляксами.
Когда сознание мертво, чернила всегда молчат.
Отец Андрей заерзал. Его мыслям это не помогло. Он совершенно не знал, что писать.
Обычно речи для Владыки давались ему легче, но на теме семейной жизни он споткнулся, упал, и уже не смог встать.
Ну, скажите, что может рассказать черное православное духовенство о семейной жизни?
Нет, ну если, как принято, сфокусироваться на грехах (а в чьей семейной жизни их нет?), то все сразу встаёт на свои места. Грех – накатанные рельсы, по которым паровоз Веры пыхтит, как по маслу. Но загружать грехами топку семейного локомотива отец Андрей не желал. Оскомину уже набило.
Однако если абстрагироваться от греха, оставив его за скобками, то далеко духовенство на семейном поприще уехать не сможет.
И отец Андрей с горечью это осознавал.
Судите сами: с большой натяжкой православная традиция сочетается с традициями семейными. Православная традиция – она монашеская, аскетичная. Высший идеал в православии – это человек, все мирское отринувший. И семейную жизнь тоже, ибо она донельзя мирская.
Не найдется ни одного православного святого, который стал бы святым благодаря способности быть примерным семьянином. Каждый православный святой, кому не поклонись, это аскет или мученик. Но никак не отец пятерых детей.
У протестантов, или у мормонов, например, все по-другому. Семья у них, это основа, фундамент честной и достойной жизни. Их идеал праведности выглядит образцовым отцом (и матерью) семейства, образцовым гражданином, образцовым прихожанином и образцовым работником.
Отец Андрей честно попытался найти хотя бы одну пару святых для иллюстрации приверженности православия семейным ценностям. Покопавшись и так, и эдак, в своей памяти (не уступавшей по содержанию иной библиотеке), он действительно одну такую пару обнаружил. Но найденные им святые Петр и Февронья оказались парой бездетной, и с очень странными, с точки зрения паствы, семейными взаимоотношениями.