Бар с того света

На арену, встав на задние лапы, вышли два тощих пса. Шерсть их была облезлой лишаем, а глаза белыми от катаракты. Они толкали перед собой деревянную тележку, на которой что-то лежало. Сначала Нилу показалось, что это был просто кусок сырого мяса, бесформенная говяжья туша, но масса зашевелилась и задышала. Нил с отвращением наблюдал, как эта груда плоти, перебирая обнаженными мышечными волокнами, переваливается с бока на бок, а затем он увидел грудную клетку, которая поднималась и опускалась. Внезапно вся масса содрогнулась, перетекла, формируя подобие человеческой фигуры и повернулась к зрителю. Два живых, ослепительно голубых глаза на окровавленном куске мяса, лишенном век и кожи уставились прямо на Нила. Из глазных яблок за пузырились и потекли вниз, по обнаженным сухожилиям, багровы слезы.

— Прекратите! — заорал он, вскакивая на ноги.

И тут же все погасло. Конферансье предстал перед ним, так близко, что Нил почувствовал запах сырого мяса, исходящий от его алого рта.

— Второй номер, — прошептал мистер, и его дыхание обдало лицо Нила могильным холодом. — «Петля».

Он щелкнул длинными, узловатыми пальцами, и вспышка выжгла парню глаза, а когда тот попытался открыть их, то оказался в своей кровати. Солнечный свет лился сквозь пыльные шторы, на которых плясали пылинки. Он лежал в старой квартире матери, и все было… обычным.

— Фух, ну и приснится же такое... — Он интенсивно тер лицо руками и вспоминал, — Слепые собаки на двух лапах, да как такое вообще может быть? А этот человек с изрезанным ртом… Хорошо, что это сон.

Он встал, умылся, выпил кофе и включил радио. Старый хит под дурацким названием «Дин-Дон», который он ненавидел всеми фибрами своей души, заиграл как будто в то же самое время.

«Хм, в этом чертовом городе даже новинки не могут поставить, им проще крутить старую пластинку изо дня в день», — пробурчал он, натягивая изрядно поношенные берцы.

Чуть позже уже на заправке подъехала та же самая фура с тем же дальнобойщиком, что и вчера, который произнес ту же самую фразу: «Залей-ка до полного, приятель, и лишнего не болтай». Нил точно помнил, что вчера все это уже было. Тот же надоедливый звонок от агента по недвижимости в 13:05. Та же муха, бьющаяся в стекло в полдень, тот же мимо проезжающий желтый старый «Пикап» в тот момент, в котором сидели двое мужчин и женщина с белым каре и в красных сабо. Тот же текст, прозвучавший в новостях в 18:00. День повторялся с точностью до секунды. Нил почувствовал, что возможно сходит с ума, а выпитые пять чашек кофе за смену, только разогнали тревогу.

«Мне необходимо вернуться на пустырь, чтобы все прояснить», — подумал он, поворачивая ключ в замке павильона, а на улице уже заморосило, как и вчера.

Нил шел быстрым шагом, дождь разгонялся. Спустя несколько минут он оказался на том самом пустыре. Гром разразился над головой, и шатры возникли вновь. На этот раз его никто не встречал. Воронка из полосатого брезента закрутилась перед глазами, и Нила, как щепку, всосало в главный шатер. Он оказался на арене, и конферансье стоял в круге света, заложив руки за спину.

— Понравился ли вам второй номер, Нил? — спросил он, а кровавые губы широко растянулись на синеватом лице.

— Откуда он знает мое имя, — подумал Нил.

— Это неважный вопрос, — вмешался конферансье, медленно обходя его по кругу.

— А вы о чем? — переспросил парень.

— О, ты знаешь, — конферансье остановился и наклонился к самому уху Нила. — Ты просто стесняешься. Итак, раз «Петля» тебя не впечатлила, то позволь представить финальный акт. И это... барабанная дробь... «Аттракцион Памяти!»

Нил моргнул и посреди сцены из пола выросла кухня его детства. Он мгновенно узнал старую плиту с облупившейся эмалью и вышитые его матерью занавески, часы на стене, которые тикали с перебоями, а посреди кухни вместо обеденного почему-то стоял морговский стол, на котором неподвижно лежала его мать. Вдруг мервецкие глаза распахнулись, и голова женщины с неестественным хрустом повернулась к нему. От увиденного, Нила вырвало, а затем он не смог и пошевелиться, его ноги словно были приколочены к полу.

— Почему, Нил? — застонала она. — Почему ты не пришел тогда?

— Мама… я не знаю… — губы парня дрожали, а по лицу градом текли слезы.

— Я ждала тебя, — продолжала она, и по ее седым волосам поползли могильные черви. — Я звала тебя. Почему ты бросил меня одну?

— Я не бросал! Я просто… я просто ...

— Не успел? — мать резко взмыла в воздух и подлетела к нему, она парила в красном гробу над ним, как так и надо, в какой-то момент из гроба посыпались искусственные фиолетовые цветы, и завоняло китайским пластиком. Рука ее поднялась вверх, указывая за спину парня, а пальцы, скрюченные, как орлиные когти, слегка коснулись его волос.

Нил истошно завопил, испуская всю боль и вину, накопившуюся за годы, прожитые в горе и тоске. Он орал, пока перед глазами не поплыли черные круги, и в какой-то момент крик его оборвался вместе с видением. Он снова оказался на пустой сцене. Вокруг было предельно тихо, снаружи доносился шум дождя. Нил рванул к пологу шатра, вышел под ливень и побежал сквозь пустырь, спотыкаясь о кочки, раздирая лицо колючим кустарником. Он бежал до тех пор, пока ноги не перестали его слушаться. Затем споткнулся и упал лицом прямо в огромную, холодную лужу. Вода попала в рот и нос. Он захлебнулся, поднял голову и увидел, что на поверхности лужи, отражающей тусклый фонарный свет, плавала карта туза Пик. На ее лицевой стороне изображена маленькая, но очень детализированная фигура человека в желтой куртке, бегущего по пустырю от карнавальных шатров. Нил перевернул карту дрожащей рукой, и на обратной ее стороне, выведенные ржавыми чернилами, напоминающими запекшуюся кровь, были слова: «ВХОД АКТИВИРОВАН. ВЫХОДА НЕТ».

Нил отшвырнул карту и тут же почувствовал резкий и невыносимый зуд на левом запястье. Он отодвинул рукав и заметил, что под его кожей, словно рубец, находится маленькая, карусельная лошадка. Через секунду она начинает активно кружиться. Нил скребет запястье ногтями, раздирая кожу в кровь. Он пытается вырвать ее, но лошадка крутится все быстрее и быстрее. И вот она летит уже с огромной скоростью, превращаясь в размытое пятно, а зуд переходит в нестерпимую боль. Затем плоть на запястье вздувается бугром и лопается, как гнойный фурункул. Раздается хлопок, и вспышка слепит глаза. Дождь все так же хлестал, когда сознание и зрение наконец вернулось к парню, но он уже стоял на обочине ночной трассы. Перед ним, носом в кювет, лежала его искореженная машина, на которой он приехал сюда три года назад. Стекла ее были выбиты, капот смят в гармошку. Из-под днища струился дым, который вскоре превратился в разъяренное пламя, а на земле, в грязи, неестественно изогнувшись, лежал парень, лицо которого было разбито в мясо, но Нил узнал его. Тот был мертв. Рядом с телом, не обращая внимания на огонь, стоял конферансье в цилиндре набекрень.

— Вот, — сказал мистер с кровавой ухмылкой, указав на тело. — Вот и ты.

— Я… умер? — прошептал Нил, чувствуя, как холод сковывает его внутренности.

— Ты спешил, Нил, — ответил конферансье. — Слишком спешил. Ты же помнишь? Тебе позвонили, сказали, что матери осталось недолго. Ты прыгнул в машину, даже не зашнуровав ботинки и не справился с управлением в такую погоду.

— А мать?.. — задрожал Нил.

— Мать? — конферансье тяжело выдохнул и слегка опустил голову. — Она умерла через час после того, как ушел ты. Женщина звала, но ты был уже… здесь... в межмирье и не смог уйти.

Нил упал на колени, вспомнив не только тот день, но и три года бессмысленного существования в городе, который был лишь призраком. Карнавальщик положил ему ледяную и невесомую руку на плечо.

— Так и живут здесь те, кто не смог, ну сам понимаешь, — сказал он. — А теперь, добро пожаловать домой, Нил. Представление окончено.

Они развернулись и пошли по пустырю, к шатрам, которые больше никогда не исчезали, и их тусклые огни оставляли свет всем тем, кто заблудился по пути из этого мира в тот.

Полудница

Поле — ее дом. Полдень — ее час.

Над хутором Волчий Лог вот уже два месяца стояло изнуряющее марево. Небо выцвело до оттенка старой мешковины, солнце висело в зените. Жара давила, жизнь ощущалась как на раскаленной сковороде. Даже тени от плетней и хат казались выцветшими, словно их присыпали серой золой. Сгустившийся воздух трескался на губах и струной звенел у виска. На майдане возле колодца собрались бабы, которые уже особо не трещали, а больше отмахивались.

— Ведро опустила, а воды так и нет, — сказала тетка Дара, вытирая лицо передником. — гляжу, а оттуда зеленое, как из лужи.

— У Ржевских бычок пал, — отозвалась баба Аксинья. Она сидела в тени плетня, но и там не спасало. — Шкуру снять не смогли, присохла.

— Это жара, — сказала Дара.

Аксинья посмотрела на нее долго, не моргая.

— Не просто жара, бабоньки, а она самая! — настаивала баба Аксинья

Молодые девчонки переглянулись и зашептались украдкой.

— Полудница пошла, — продолжила бабка.

— Тю, скажешь тоже, баб Аксинья, — фыркнула Дара. — Какая Полудница? Жара, да и только!

— А ты, Дарушка, не помнишь, ты под стол пешком ходила. Но уже тогда знали, что в полдень выходить нельзя, особенно в поле к пшенице. Не то встретишь белую бабу.

— И что же она сделает, эта белая баба? — спросила Наталка.

— Заблудшего в полях в жаркий полуденный час она уведет за собой в пекло, а обратно сам уж не воротится. — Аксинья зыркнула на молодую.

Наталка вздрогнула. Ведро упало и звякнуло о сухую землю.

— Типун вам на язык, — высказалась Наталка, — в полях же недавно подружка моя затерялась, до сих пор ищут.

— Ой, баб Аксинья, говорю жара! — Снова фыркнула Дара.

— В тридцать пятом тоже так говорили.

— А потом Дария схоронили в закрытом гробу. Даже матери его не открыли.

Наталка, прикусив пересохшую губу, подняла ведро.

— Какой Дарий? — спросила она.

— Брат мой, — сказал от завалинки дед Ефим. Он строгал палку, не поднимая головы. — Двоюродный.

Все замолчали, и где-то вдалеке, над выжженными полями, послышался хриплый крик воронья.

— Я помню еще, как поля засевали вручную и как много люда работало днем в зной. — Дед Ефим поднял голову. — Аксинья правду молвит, — продолжил он тихо. — Кто в поле за Полудницей пойдет, того беда найдет!

Молодая Наталка чувствовала, как рубаха под мышками промокла от пота, но по спине, вопреки духоте, пробежал ледяной ручеек. Она подошла к деду Ефиму, который снова принялся строгать свою палку и села рядом на корточки.

— Деда Ефим, вы видели ее? Полудницу эту?

Ефим перестал строгать, нож замер в морщинистой руке, и острие его, блеснув на мгновение, отразило сизое небо. Он поднял голову, и Наталка увидела, как глубоко под его бровями, в тени, что не спасала от зноя, живут глаза, повидавшие много чего за его восьмидесятивосьмилетнюю жизнь. Дед молчал долго, будто собирая с языка слова, требующие усилий, равных поднятию ведра из глубины колодца.

— Видел.

— И какая она?

— Да лучше бы глаза мои тогда выжгло, — произнес он. — Нас в тот день двое было: он да я. И было нам с ним по семнадцать годков, как тебе сейчас.

Ефим отложил палку, устроил нож на колене и заговорил.

— Лето тогда стояло такое же, может, еще свирепее. Хлеба уродились знатные, и жара их подрумянивала. А нам, сопливым, что? Мы с Дарием вызвались обходить дальний клин у Чертова Яра, смотреть, не занялся ли где огонь от падали или от искры, что ветром приносит с проезжей дороги. Ну, занялся иль не занялся, а нам свобода: в такую сушь отец с матерью работать не заставляли, боялись, удар хватит. А мы, дурни, в самый солнцепек решили пойти. Молодые, кровь горячая, а в поле у ручья, что тогда еще тек, по краю, дикая малина росла. Сладкая, как грех.

***

Июльский зной, напитавшись испарениями кубанского чернозема, застыл над полем плотной, зыбкой массой, сквозь него даже горизонт, подернутый дрожащей дымкой, казался миражом, готовым вот-вот растечься по раскаленной земле. Мы с Дарием, бросив затупившиеся серпы в пожухлую траву у межи, сидели в жидкой тени старой, измученной солнцем груши, ощущая, как тяжелые, пропитанные солью и пылью рубахи прилипают к спинам, а каждый вдох обжигает гортань. Вокруг царило то особенное, злое безмолвие, которое наступает в час, когда солнце достигает своей наивысшей точки, смолкли даже вездесущие цикады, и лишь сухое, едва уловимое потрескивание созревших колосьев, склоняющихся под невыносимой тяжестью жара, нарушало эту давящую, полуденную тишину.

— Ефим, глянь, — вдруг произнес Дарий, но не испуганно, а как-то странно, будто звал на праздник. — Никак баба идет? Тут, по самому зною...

— Какая баба, дурень? — прохрипел я, пересохшим горлом. — Кто в такую жару в поле попрется?

— Нет, Ефим, глянь! — Дарий привстал, опираясь на локоть, и в глазах его загорелся тот самый бесенок, которого я так боялся с детства. — Идет! Белая вся, как молоко! И волосы... Ефим, у нее волосы как солома, только светятся!

— Ляг, — цыкнул я на него. — Нас отец зачем послал? Клин обходить. А ты...

— Да погоди ты со клином! — отмахнулся он, и рубаха его, мокрая от пота, прилипла к лопаткам. — Смотри, какая статная. Идет, будто плывет. На наших девок не похожа. Городская, что ли?

Я лениво приподнял голову, щурясь от нестерпимого блеска, и почувствовал, как под ложечкой засосало холодно и тошно, будто студеной воды хлебнул. Я увидел женскую фигуру. На горизонте шла женщина, высокая и статная, одетая в длинный, до пят, белый сарафан, который, несмотря на полнейшее безветрие, струился и колебался вокруг ее ног, подчиняясь не движению воздуха, а какому-то своему, внутреннему ритму. Она шла от нас спиной, медленно удаляясь вглубь ржаного поля, и мы видели лишь копну ее неестественно светлых, почти платиновых волос, струящихся по вытянутому позвоночнику до самого пояса и отражающих солнечные лучи с такой холодной яркостью, что слезились глаза. Было в этой фигуре, в этой походке что-то неестественное, глубоко чуждое человеческой природе, и в моей груди, еще не осознавшей опасности, уже начал разрастаться комок страха, завещанного предками.

Она остановилась.

— Дарий, — позвал я. — Не смотри. Лучшие отвернись.

— Чего? — он обернулся, и лицо у него было глупое и счастливое, как у малого дитя. — Ты чего, Ефим? Красивая же. Вон, к нам идет. Может, водицы попросит? У нас фляга есть.

— У нее нет лица, — сказал я, и голос мой сорвался. — Дарий, у нее вместо лица зеркало что ли.

— Ты что несешь? — засмеялся он с хрипотцой. — Сдурел от жары? Какое зеркало?

— Ох, — выдохнул Дарий.

— Молчи, — прошипел я, хватая его за руку. — Не смотри ей в глаза, слышишь?

Медленно, будто ее шея была на шарнирах, девушка начала оборачиваться. И когда повернулась, я увидел, как отражение неба и колосьев скользнуло по гладкой поверхности ее лица, не задерживаясь, как по стеклу. Мы увидели ее профиль, и он был совершенен, высеченный из слоновой кости: чистый лоб, изящная линия носа, яркие, напоенные спелой вишней, губы. Сердце мое, сжавшись в испуге, вдруг пропустило удар от этой нечеловеческой и холодной, как лунный свет, красоты. Но вот она повернулась окончательно, обратив к нам свое лицо, и я понял, что такое настоящий ужас. Ее лицо не было уродливым в привычном смысле этого слова. Оно было гладким, бледным, без единой морщинки или изъяна, словно отполированный костяной лик. Но вместо глаз, носа и губ, вместо живых человеческих черт, на нас смотрела зеркальная гладь. Идеально ровная, блестящая поверхность, в которой, несмотря на палящее солнце, не отражалось ни небо, ни колосья, ни само светило. В этом зеркале, заключенном в овале прекрасного лица, отражались только мы. И каждый из нас увидел свое, глубоко личное, предназначенное только ему одному проклятие. Дарий в этот момент закричал. Я, очнувшись от своего видения, узрел, как он, выпучив глаза и трясясь всем телом, неотрывно смотрел в лицо Полудницы. И я видел, как расширились его зрачки, как дрожали губы.

— Я!.. — задыхался он, и белая слюна пузырилась в уголках его рта. — Я вижу себя! Там, в поле! Я стою по колено во ржи, и солнце светит! Ефим, там все живое! Все золотое!

— Нет там ничего! — я дернул его за рукав, но он вырвался. — Дарий, очнись! Это морок! Она тебя заманивает!

— Ты не понимаешь, — он встал, шатаясь, и сделал шаг вперед. — Я там счастливый, Ефим. Понимаешь?

— Дарий! — я попытался схватить его за пояс, но он уже шел по направлению к белой фигуре. — Стой, дурень! Вернись!

— Я только гляну! — крикнул он через плечо. — Я только одним глазком! Там же счастье мое, Ефим! Мое, а не твое! Ты не видишь, а я вижу!

— Дарий! — кричал я, но голос мой тонул во ржи. — Дарий, вернись! Это не к добру!

Он протянул руки вперед, сделал шаг по направлению к ней, и в этот момент зеркальная гладь ее лица дрогнула, словно поверхность воды, потревоженная брошенным камнем. Полудница, повернулась к нему спиной и медленно пошла прочь, вглубь ржи. И обезумевший Дарий побежал за ней. Он несся, падая, и протягивая руки к ее белоснежной спине, парень звал ее, умолял обернуться. Я видел, как он, догоняя ее, тонул во ржи. Колосья смыкались над ним, затягивая вниз. Он все шел и шел, ослепленный солнцем, отражающимся от ее волос, пока, наконец, не остановился, врезавшись в невидимую стену. Его тело вытянулось, как струна, и он застыл, устремив глаза в небо. Солнечный удар настиг мгновенно. Он стоял так одно мгновение, и рухнул навзничь, а сухие колосья, ломаясь, приняли его в свои объятия. Полудница растворилась.

Я на ватных, опухших ногах побежал за помощью в деревню, как только солнце коснулось края степи. Говорили, что нашли Дария не сразу, Полудница еще долго таскала его по полям, превратив тело в ссохшуюся мертвечину.

— Мне было семнадцать, и еще вчера я мечтал о дальних городах и красивых девушках, а увидел в этой зеркальной глади себя, но не того, каким я был сейчас, а старика. Я сидел на покосившемся крыльце, укутанный в драный тулуп, несмотря на летний зной, и смотрел вдаль слезящимися и затянутыми пленкой глазами. Я был абсолютно один, и в этом тоскливом одиночестве, написанным на моем старческом лице, было нечто более страшное, чем любая физическая смерть. Я видел, как из-за моей сгорбленной спины выглядывает черная, пустая изба, из которой ушли все, кого я когда-либо любил. И это зрелище, показанное мне за долю секунды, врезалось в душу, наполнив ее холодным пониманием того, что вся моя дальнейшая жизнь лишь медленное, бессмысленное увядание, лишенное надежды на искупление. С тех пор прошло много лет, и я, сам того не замечая, превратился в того одинокого старика, которого увидел в зеркале Полудницы. Я сижу на покосившемся крыльце и ковыряю палку. Я один, совершенно один, все, как и показала хозяйка жары и полей. Я не женился, детями не обзавелся, даже скотины и той у меня нет.

Дед Ефим замолчал. Нож в его руке так и остался лежать на колене, и никто не решался нарушить тишину. Наталка смотрела на старика, и в горле у нее стоял ком, она вдруг ясно представила того молодого парня, который бежал по ржаному полю за собственной смертью, и Ефима, который тогда остался, но теперь сидел перед ней, в предсказанном Полудницей образе также выжидая смерть.

— Дед Ефим… — Дара присела рядом, обхватив деда за плечи. — Так выходит, это правда было? Я-то думала… ну, бабкины сказки, страшилки для малых. А вы вон как рассказываете.

— Правда, Дарушка, — ответил Ефим, не поднимая глаз.

— А почему вы раньше-то молчали? — спросила Дара. — Столько лет на хуторе живете, а никто от вас слова не слыхал.

— Да как-то повода не было. — Ефим наконец посмотрел на нее.

— Значит, и подружка моя Любаня… — Наталка сжала ведро. — Она в полдень ушла. Сказала, на минуту, за травой. И все. Три дня ищут, собак пустили, а толку нет. Дед Ефим, скажите, ее тоже она забрала?

— Ежели девка в полдень и в поле одна пошла, то Полудница могла и забрать. Заводит в самую рожь, где тень не падает, и там…

— Ну что там? — шепотом спросила Наталка.

— А то ты не слышала... — Ефим отвернулся.

Наталка всхлипнула и закрыла рот ладонью. Ведро снова звякнуло о землю, покатившись в пыль.

— Не воет, не кричит, не зовет на помощь, — продолжил Ефим, глядя куда-то вдаль, где за околицей лежали поля. — Жертва ее стоит, как вкопанная, и смотрит в ее зеркало, а потом падает, и все. Тихо так становится, что даже колосья не шелохнутся. Полудница жатву свою любит в тишине собирать.

Аксинья, все это время сидевшая неподвижно, тяжело поднялась с завалинки. Оперлась на палку, посмотрела сначала на Наталку, потом на Дару, потом на Ефима. И негромко заговорила, но так, что каждый услышал.

— Вот теперь ты знаешь, Дарушка. И ты, Наталка, знай. Не ходите в полдень. Ни за травой, ни за малиной, ни за грибами. Пусть хоть сто лет жара стоит, хоть дождь, хоть ветер. Полдень — ее час. Поле — ее дом. И пока солнце в зените, она хозяйка там, а мы незваные гости.

— А как же Любаня? — Наталка подняла на нее слезящиеся глаза. — Ее что, так и не найдут?

Аксинья перевела взгляд на деда Ефима. Тот сидел, сгорбившись, и снова медленно строгал, будто и не было никаких разговоров.

— Дария тоже не сразу нашли, — сказала Аксинья. — Она его по полям таскала, пока не наигралась. Может, и Любку твою еще найдут, а может, и нет. Она не всех отдает. — Аксинья перекрестилась. — Царствие небесное всем, кого она приголубила.

Все замолчали, и где-то вдали, снова каркнула ворона. Наталка поднялась и почувствовала, как что-то изменилось. Жара вдруг спала, будто ее сдуло невидимым ветром. Она посмотрела на небо и увидела, как от горизонта наползает тяжелая, сизая туча, закрывая солнце. Первая капля упала на сухую землю, оставив темный след. За ней вторая, третья. И вдруг хлынуло разом, стеной, будто небо прорвало.

Бабы заголосили, схватились за ведра, побежали прятаться под навес. Дара подхватила Наталку под руку, потащила за собой.

— Бежим, девка! Промокнем же до нитки!

Наталка бежала, но оглянулась. Дед Ефим так и остался сидеть на завалинке, не двинувшись с места. Дождь хлестал его по сгорбленной спине, и тек по лицу, по редкой седой бороде, а он все строгал свою палку, будто не замечал ничего. И Наталке вдруг показалось, что за стеной дождя, где-то там, за огородами, в серой пелене, стоит высокая белая фигура и смотрит на деда Ефима. Смотрит своей зеркальной гладью, в которой отражается мокрое небо и поникшие колосья. Она вздрогнула и крепко зажмурилась. Затем открыла глаза, и видение исчезло, лишь дождь все шел и шел, смывая жару, и укладывая пыль. Но каждый теперь знал, как только выглянет солнце, и оно вновь окажется в зените, ведьма жары выйдет на свою жатву.

Потому что поле — ее дом.

Полдень — ее час.

Анна

Откуда я знаю Анну? Вы когда-нибудь смотрели в глаза человеку, за которыми ничего нет? Как будто кто-то выключил свет в доме, где никто никогда не жил. Такой была Анна. Я знаю о ней немногое, но при этом все.

Тьма стекала по стенам, поглощая очертания мебели, и превращая окна в выеденные червями глазницы мертвеца. Единственным источником света оставался мерцающий экран ноутбука, отбрасывающий на лицо спящей девушки болезненно-синюшный отсвет. Она резко проснулась и не заметила, как изменился воздух вокруг. Сначала запахло, как перед страшной грозой. Затем понесло сырой землей и гниющими розами. Волоски на ее руках встали дыбом, а инстинкт заставил замереть. В отражающей поверхности экрана сгустилось нечто. Она резко обернулась и увидела в углу комнаты два огонька, которые сочились светом расплавленного ультрамарина, цвета глубоководных впадин, куда не проникает солнце. Они висели на уровне человеческого роста, но в них не было ничего человеческого. Анна не смогла закричать, да и убежать тоже. Она попыталась вскочить, но тело ее застыло. Тьма в углу шевельнулась, и послышался чавкающий звук, будто спекшиеся губы разлепились и зашептали проклятие на латыни…