Анфлераж Бонапарта

Это не было озарением. Это было сложение: всё, что копилось в сопротивлении, вдруг легло в один вектор. И он понял: это не просто мысль. Это приказ. Его собственный. Без чужих слов.

---

Он не помнил, как уснул. Помнил только, что утром проснулся с мокрой спиной, с температурой, упавшей на полградуса, — и с ощущением, что внутри стало легче. Шлак не исчез, но он больше не был главным. Теперь он знал, как с ним обращаться: не тащить, а сбрасывать.

Утро было серым, но чистым, как бывает после дождя, когда воздух ещё тяжёлый, но уже не давит. Он вышел из комнаты и увидел, что город, который вчера казался ему задыхающимся, сегодня выглядел иначе. Он не стал красивее — он стал понятнее. Как будто ночью кто-то стёр с карты лишние линии, и осталась только одна, самая важная.

Он шёл по улицам, и солдаты кивали ему, не как герою, а как человеку, который знает, куда идёт. Он не останавливался, чтобы объяснять. Он просто шёл к штабу, и в голове у него звучали те самые четыре слова, которые он записал на обрывке бумаги: юг, пустота, правый фланг слаб, пусть верят.

Когда он вошёл в штаб, все говорили о высотах. Опять. Как будто высоты были единственным способом победить. Он слушал, не перебивая, и ждал, пока слова осядут. И когда они осели, он сказал:

— Мы не будем брать высоты. Мы дадим высотам уйти.

Тишина в комнате была не от уважения — она была от непонимания. Они смотрели на него, как на человека, который говорит на незнакомом языке. Но он не стал переводить. Он просто сказал:

— Эгийетте.

— Эгийетте, — повторил он и положил палец на карту, в то место, которое все в этой комнате за три месяца прошли взглядом насквозь и не увидели. — Мы не будем выбивать англичан. Мы отрежем им море.

Старший из штабных — человек с красивым долгим лицом, которое он заучил для депеш, — поднял брови так, как поднимают брови, когда жалеют говорящего.

— Капитан. Эти высоты держит их пехота.

— Эти высоты держит их страх, — сказал он. — Страх уходит первым. И когда он уйдёт, они поймут, что держат высоты, которые больше никому не нужны: с них не видно моря, а море — это их единственная дорога домой. Возьмите мыс — и поставьте там батарею. Не чтобы бить по кораблям. Чтобы они знали, что мы можем бить по кораблям. Тогда каждый капитан, каждый шкипер, каждый лорд в Лондоне будет считать не то, как им победить, а то, как им уйти. Войну выигрывает не тот, кто убивает. Войну выигрывает тот, кто заранее определяет, где будет выход из комнаты.

Молчание было долгим. Он знал цену таким молчаниям: в них либо рождается приказ, либо выхолащивается мысль. Он не помогал им. Он стоял и смотрел на карту, и палец его лежал на этом мысу так твёрдо, как будто мыс был его собственностью уже давно.

— Комиссар тебя выслушает, — сказал наконец штабной. — Но не радуйся. Тебя представят капитана артиллерии, больного лихорадкой.

— Представьте меня, — сказал он, — и добавьте, что лихорадка не мешает мне считать.

Комиссар Саличети — молодой человек с длинными волосами, которые он носил напоказ, как носили напоказ революцию, — выслушал его быстро, перебивая, потом встал и походил по комнате. Потом вернулся к карте и постоял над ней молча. Он был не глуп. Он был молод, но не глуп — а это в те годы значило больше, чем быть умным: глупость комиссии могла пощадить, молодость без глупости приходилось беречь.

— Кто тебя поддержит? — спросил он.

— Пушки, — сказал он. — Меня поддержат пушки. Всё остальное — подробности.

Саличети рассмеялся — коротко, в горле, — и это был первый смех, который услышал его план. Потом было больше: бумага, приказ, назначение, ссоры со старшими, которые не любили, когда двадцатичетырёхлетний капитан знает про гавань больше их, — и, главное, работа. Пушки приходили медленно, как приходит всё настоящее: из Марселя, из арсеналов, по плохим дорогам, с плохими колёсами. Он сам ходил по позициям, сам прикладывал ладонь к стволам, чтобы почувствовать, как дышит металл, сам спорил с канонирами, которые сначала не признавали его, а потом начали кричать «генерал!» раньше, чем был чин, — так, в шутку, имена выходят раньше званий.

Ночами жар приходил снова — теперь уже по расписанию, как гость, которого приучили. Он лежал и думал о том, что болезнь научила его главному в войне: не бояться ночей. Днём ясно всем. Ночь сортирует. Мысль, которая держится до утра, — это не мысль. Это приказ, который ещё не родился.

Мыс Эгийетте взяли в декабре. Не сразу — сначала неудачно, кроваво, с потерями, о которых он потом не любил вспоминать, потому что каждая ошибка в бою писана не чернилами, а кровью, и он с молодых лет понимал: нести её надо молча, без оправданий, а исправлять — быстро. Он перестроил батареи сам. Он доводил пушки до такого положения, что с мыса просматривался весь выход из гавани, и когда первый залп прошёл по рейду, английский флагман сделал то, чего от него ждали: он начал маневрировать. Не отступать — маневрировать. А маневр — это уже признание: значит, заперт.

Через несколько дней британский адмирал увёл эскадру из гавани.

Он стоял на высоте и смотрел, как корабли уходят в открытое море, тяжёлые, неторопливые, и город внизу вдруг задышал — так дышит человек, которому сняли верёвку с горла. Он не радовался. Радость пришла позже, ночью, маленькая и острая, как укол, — а теперь он стоял и запоминал это чувство: запертый враг уходит сам. Пустота работает. Надо только уметь её выдерживать.

Тулон пал в декабре. Он был там, на улицах, когда кончилось всё, — и там его нашла пуля, в бедро, рядом, как называется это место у хирургов, — не страшная, но такая, что он упал, и его несли мимо горящих домов, и он видел в зареве лица, знакомые за три месяца до этого, — живые, мёртвые, все смешалось. Он не потерял сознание. Он лежал на носилках и думал с какой-то ясной, колючей трезвостью: вот так это выглядит. Вот так заканчиваются не победы — а дни. Победа уже случилась, она была сейчас, в этом зареве, в этом дыме, в этой гавани, освободившейся от англичан, — а он лежал с дырой в бедре и смотрел, как горит город, который он освободил.

Ему было двадцать четыре года.

В феврале его вызвали в Париж. В длинной комнате, где пахло сургучом и мокрыми сапогами, люди с лицами, приспособленными для протоколов, назвали ему короткую фразу: за взятие Тулона гражданин Бонапарт назначается бригадным генералом. Он поклонился. Он не дрогнул — и это было почти приятно: искусство не дрогнуть уже работало. Но в тот вечер, оставшись один, он достал старую тетрадь с расчётами батарей, перелистал, дошёл до страницы, где между цифрами лежал сложенный вчетверо лист, — и не развернул его. Он просто подержал тетрадь в руках и подумал, что теперь всё уже не имеет значения, и что именно поэтому лист останется сложенным. Всё, что не имеет значения, должно быть запечатано насовсем — иначе оно будет отравлять то, что имеет.

Генерал в двадцать четыре года. Ночью, в казённой квартире, жар пришёл в последний раз за эту зиму — пришёл и ушёл, как будто закончил свою работу. Он стоял у окна и смотрел на Париж, который дремал, как дремлет город, которому предстоит изменить всю свою судьбу. Там, за рекой, были люди, которые делали историю кривыми руками. Там были армии, которые не знали, что такое ночь. Там была Европа, которая ещё не поняла, что за ней идут.

Он не знал ещё, каким будет следующий его шаг. Он знал только то, что вынес из Тулона, как выносят из пожара самое ценное: мыс, торчащий в горле гавани, — это не место на карте. Это способ видеть. И этот способ теперь не отнять.

Внизу по мостовой проходил патруль, и солдат кричал что-то про республику, голос его разносился в пустой ночи, отражаясь от стен, — и Наполеон думал о том, что республика кричит, а он считает. Считать надёжнее.

---

Глава 5. Термидор. Тишина, которая дольше ночи

«Судьба — это не то, что с тобой случается. Это то, что ты позволяешь случиться.»

Утро девятого термидора он встретил в Ницце — молодым генералом артиллерии, у которого была репутация, дом у моря и патрон, имя которого в Париже уже произносили шёпотом, как произносят диагноз.

Огюстен Робеспьер. Младший из двух братьев. Не самый страшный — самый любимый. Тот, кого в Конвенте звали «непорочным», потому что он не брал денег, не пьянствовал и не смеялся на эшафотах. Пять месяцев назад он выдернул капитана без дома из провинциальной безвестности и вручил ему комиссию, звание и судьбу. Пять месяцев назад это было решение умного человека. Теперь это был смертный приговор.

Он узнал об этом раньше посыльного — так он узнавал всё: не по депешам, а по перемене в людях. Утром офицеры, которые накануне звали его к столу, здоровались кивком и отводили глаза. Адъютант, который всегда находил слова, вдруг стал коротким. А к вечеру пришла официальная бумага — и стало ясно, что шёпот был прав, а бумага только догоняла реальность: Робеспьер-младший пал в Париже. Соплеменники падают. Всех, кому он покровительствовал, — арестовать.

Он сидел в комнате, которая ещё утром была его квартирой, и слушал, как под его окнами меняются шаги. Часовые перестали отдавать честь. Это тоже была депеша — самая честная из всех.

Саличети. Так его звали теперь за спиной — от «спекулянт Саличетти», от корсиканской фамилии, которую вешали на него, как вешают ярмо. Ему было двадцать пять лет, у него была женщина, которую он мог спасти теперь, только умерев сам, — Дезирэ, дочь его патрона, за которой он ухаживал два года и которая, к его тихому восторгу, отвечала ему взаимностью. Всё это он держал в голове одновременно со званием, с репутацией, с той хрупкой конструкцией, которую он пять лет строил из безвестности и таланта. И всё это должно было рухнуть за один день — не потому что он был виноват, а потому что в революции виноватость не имела отношения к вине. Виноват был тот, на кого указали.

Вскоре его заперли. Сначала он расценил это как предосторожность — потом понял: это уже не предосторожность. Это формат.

В камере он сделал то, что умел делать лучше всего на свете, — и не знал, что делает.

Он молчал.

Не от гордости и не от достоинства — он молчал потому, что понял что-то, чего не понимал раньше, и понимание это пришло к нему не как мысль, а как звук: революция умерла. Не идея — мелодия. Десять лет вся Франция пела одну песню — о добродетели, о врагах народа, о вечном спасении через вечную чистку, — и все хором, и никто не смел фальшивить, потому что фальшививших вязали. А теперь запели другие — про то же самое, только против певцов первых, и на тех же нотах: измена, вина, чистка.

Ноты не сменились. Сменился состав хора.

Он лежал на нарах — камера была короткая, он измерил её в первый час, двадцать шесть шагов по самой длинной стороне, — и думал не о том, как спастись. Об этом он думал параллельно, задним умом, тем, который всегда работал на выживание: войти в переписку с комиссарами, собрать бумаги, доказать, что он пал вместе с Робеспьером только телом, а не духом, что, когда брат безумца в августе приказал ему захватить Марсель, он колебался, что в сентябре писал в Конвент письма с дистанцированием.

Всё это было правдой, и всё это он мог выложить на стол комиссаров, как выкладывают карты. Но он знал — со всей ясностью, которую ему дал не опыт, а сама тишина камеры, — что карты не решат. Решит неделя. Если верх, который победил в Париже, устоит и не перебьёт друг друга, — устоят все, кто пережил неделю. Если перебьют — сгинут и невиновные, и праведные, и он.

И потому, пока эта неделя не прошла, говорить было нечем и не с кем.

День шёл за днём, и он замечал в себе перемены, которых не ожидал. Первое: он перестал бояться тишины. Тишина в камере не была пустой — она была полной, как полная луна: в ней было всё, что он не успел, всё, что потерял, все, кто умер, — Корсика, Паоли, братья, сестра, мать, которую он не мог ни спасти, ни похоронить, — и всё это стояло в тишине, не требуя ответа. Раньше он бежал от таких вещей в работу. Теперь работы не было. И он обнаружил, что может лежать и держать это — всё сразу — и не сходит с ума.

Второе было важнее. Он обнаружил, что в тишине у него нет мыслей — и это не пугает.

Он был человеком, у которого голова никогда не выключалась: планы, расчёты, углы батарей, траектории ядер, должности, письма, Дезирэ — всё это крутилось в нём днём и ночью, с детства, как мельница, у которой нет заслона. В камере, на третьи сутки, мельница остановилась. Не сломалась — остановилась. И в наступившей тишине он почувствовал то, что не имел слов назвать: пустоту, в которой помещается всё.

Он не знал ещё слова «анфлераж». До Египта было пять лет. Но механизм родился здесь, в камере на улице Пелетье, — и родился не как приём, а как состояние: очиститься до нуля, чтобы получить всё. Жир, который впитывает, должен быть прежде пуст. Пластина, на которой пишут, должна быть прежде чиста. Всё это он сформулирует потом, в другой жизни, в пустыне, перед пирамидами. А здесь, в двадцать пять лет, он просто лежал на нарах и не знал, что учится самому главному уроку своей жизни: как быть пустым.

На седьмой день его перевели под домашний арест — в гостиницу, где за ним смотрели вполглаза. На девятый — выпустили. Официальный тон был милосердным: «провизор по состоянию здоровья». Никто не объяснял, почему. Он и не спрашивал: он уже понимал язык этих недель. Париж, который перебил своих палачей, устал от чисток; новые люди искали тех, кто умел не палить в свои, а стрелять в чужих; и генерал, отсидевший десять дней за то, что был любимцем мёртвого, выходил на свободу с чистым прошлым: его спасли не за заслуги — его спасли за то, что у него не было уже никого, кто был бы его патроном. Он снова был никем.

Ему было двадцать пять, и он снова был никем, и это было не поражение — это была чистая пластина.

Он вышел из камеры и первым делом — так считали окружающие — должен был написать письма: в Комитет, комиссарам, друзьям дома, всем, кто мог вернуть ему комиссию. Он сел к столу. Написал одно — короткую, сухую, без просьб. Остальные отложил.

Он понимал то, чего не понимали вокруг: спешить было нечем. Париж, который рубил головы целых десять лет, не мог остановиться за одну неделю. Впереди шли Вандемьер и Тампльский переворот, и улицы ещё не раз попросят человека с пушками, и человека, который умеет молчать, когда все кричат, найдут — как находят тень в полдень: по контрасту. Ему не надо было проситься. Ему надо было быть готовым — и стоять в правильном месте, когда спрос.

Так он понял и третье — последнее — из того, что дала ему камера: силу ожидания. Он всегда считал, что история решается в бою. Теперь он знал: история решается в тишине между боями. Тот, кто умеет ждать дольше всех, ждёт не потому, что труслив. Он ждёт, потому что знает: решение — как цветок на жиру. Сорвёшь рано — не отдаст аромата.

Он записал это позже, в тетрадь, одной строкой — первой строкой в той тетради, которую он завёл осенью девяносто четвёртого года и которую потом пронесёт через Египет, Маренго и Москву:

«Молчание не отсутствие. Молчание — это форма. Кто умеет молчать, владеет временем».

---

ЧАСТЬ II. МАСКА

---

Глава 6. Вандемьер. Маска республиканца

«Лучше быть грозой, чем эхом.»

Первым подарком свободы была очередь за хлебом.

Он стоял в ней сам — бывший генерал, без комиссии, без патрона, без дела, — и слушал, как перед ним торгуются за фунт пыльного зерна. Не потому, что не мог иначе достать хлеб. Потому что хотел понять страну, которой собирался когда-нибудь командовать. Революция выучила её молчать. Очередь выучила её считать. Человек, который десять лет жил идеями, теперь умел считать — и страна, которая десять лет жила лозунгами, теперь хотела есть.

Этим летом он был никем — и знал, что быть никем в Париже девяносто пятого года значит быть невидимым. Салоны не звали, Комитет не отвечал, комиссия не приходила. Но у невидимости была вторая сторона: невидимому можно смотреть. И он смотрел — с той спокойной жадностью, с какой смотрят на карту, уже зная, что она скоро понадобится.

Париж после Термидора жил страхом наоборот. Год назад боялись якобинцев; теперь боялись возвращения якобинцев. Страна устала — не от идей, от страха. Люди, которые ещё вчера доносили друг на друга, учились не доносить. И в этой усталости он видел не настроение — он видел рынок. Спрос на порядок был огромен. Предложение равнялось нулю.

На этом рынке он был товаром без цены: генерал без комиссии, без патрона, без дома. Репутация Тулона тускнела, как монета, которую не чеканят. И когда осенью ему предложили должность в топографическом комитете — скучную канцелярию, где генерал чертил карты и писал отчёты, — он принял её. Не как унижение. Как ожидание.

Топография стала его второй камерой — только теперь добровольной. Он сидел над картами по десять часов, и это была не скука, а собирание Франции в одну руку. Он не чертил — он читал страну. Где тонко. Где толсто. Где дорога поднимается на гребень и с гребня держит город. Он знал теперь Францию так, как знали её немногие: не как сумму лозунгов и департаментов, а как тело. Где мышцы. Где артерии. Где усталость.

И когда в начале вандемьера этого нового года Конвент снова оказался голоден, а секции Парижа — роялистские, с белыми бантами на шляпах — объявили ему, что конституция, за которую голосовали, больше не нужна, он был готов. Готов не только как человек с картами. Готов как человек, которого искали.

Искал его Баррас.

Баррас был человеком, который правил Термидором из тени: тучный, циничный, с безошибочным чутьём на то, кто умрёт, а кто выживет. Теперь ему понадобился генерал для внутреннего дела — не старый, не сомнительный, не связанный ни с якобинцами, ни с роялистами. Генерал, про которого было известно ровно столько: сидел за Термидор в тюрьме, значит, пал вместе с Робеспьером, значит, не роялист. И стрелять в народ не боялся — потому что терять ему было нечего.

— Тысяча пушек стоят по Парижу без дела, — сказал Баррас. — Разберись с ними. И с секциями.

— Пушки найдутся, — ответил он. — Найдётся ли решимость их применить — вот вопрос. Конвент стрелял в народ уже один раз, в Прерий. Второй раз труднее: вторую кровь проливать страшнее первой. Дайте мне свободу рук — и я отвечаю за всё.

Это было не бахвальство. Это была ставка. Он понимал, что если хоть на минуту дрогнет — его повесят те же люди, которые вчера подписали ему мандат. Но он знал и другое: улица, которая выросла за три года до сорока тысяч штыков, огней и барабанов, уже шла на Тюильри. После полуночи она войдёт в Конвент — и всё, что останется от Республики, кончится, как кончается бумага в огне. Это была последняя ночь, когда ещё можно было что-то решить пушками, а не наследной короной.

Он принял командование в ночь на 13 вандемьера.

У него не было ни времени, ни людей — было чуть более пяти тысяч против сорока. Была только карта, которую он читал пять месяцев. И на этой карте было одно место, которое он знал лучше всех мест Парижа: церковь Сен-Рок, на Сент-Оноре, — улица, по которой толпа должна была идти к Тюильри, проходя мимо церковного портика с его колоннами и площадкой перед ними. Никакой другой генерал не поставил бы туда пушки: узко, тесно, неудобно. Любой другой сровнял бы свою артиллерию в одну линию перед дворцом — на открытом месте, где картечь уносится в толпу и теряется в ней.

Он поставил пушки в парк Итальянского бульвара и — главное — в Сен-Рок. В нишах портика. За оградой. На возвышении.

Это был первый раз, когда он применял в городе то, чему научился в Тулоне: ждать врага в горле. Заноза в горле гавани. Улица Сент-Оноре была горлом Парижа — и он занёс в это горло картечь, как три года назад заносил ядра в горло гавани.

Толпа пошла утром — с барабанами, с зелёными ветками, с криками «Да здравствует король!». Целый квартал, повёрнутый к Сен-Рок, должен был пройти мимо церкви — и прошёл.

Он ждал до последнего. Пока можно было верить, что уйдут сами. Пока посланники секций предлагали ему сдать Конвент и «присоединиться к народу» — и он слушал вежливо, потому что каждый слух был разведкой: сколько их, каков дух, есть ли пушки у них. Пушек не было. У сорока тысяч человек не было ни одной пушки — и это решило всё раньше выстрела.

Ничего не уйдя, толпа заколебалась — и в колебании выплеснула первые выстрелы из-за угла.

Он приказал стрелять.

Не залпом по площади — так стреляют люди, которых страшно. Он стрелял так, как стреляли на море: в горло. Картечь из Сен-Рок ложилась вдоль улицы — наискось, по всей её длине, как положат линейку вдоль строчки. Толпа, которая только что была волной, стала толпой, которая отхлынула от камня, — и её рёв перешёл в тот звук, который он потом не спутает ни с чем: рёв отступающей воды по мостовой, когда мостовая мокрая от того, чего не назовёшь в рапорте.

Он не ждал, пока уйдут. Он послал пушки и следом — драгун. Не потому, что хотел больше крови. Потому что знал точно: если толпа опомнится и повернёт обратно на Сент-Оноре, второго залпа не будет — солдаты увидят её лица и не выстрелят. Всё решалось в первые минуты. Он истратил их до конца.

К вечеру Париж замолчал. Секции разоружили за один день — то, что не смогли сделать три года.

Он стоял у Сен-Рока, когда конюх подал коня, и думал не о славе. Он думал о том, что только что сделал: он спас Конвент — и, значит, спас республику от короны. В тот же момент он понимал с ясностью, которая не требовала ночи: республика эта уже не жила. Она дышала — но жил не Конвент. Жил тот, кто умел стрелять из горла улицы. И Франция, которую он собирался спасать, теперь принадлежала не идеям — пушкам.

Он записал в тетрадь короткую строку, одну из тех, которые никогда не покажет:

«Я убил революцию, чтобы спасти республику. Теперь я буду носить её труп, пока не найду для него форму».

Так родилась маска.

Маска шила за две недели.

Париж, который не знал, как благодарить спасителя, выбрал единственный способ, доступный этому городу: звать в салоны. Его тянули от обеда к обеду, от Талейрана к Фуше, от танцев к пепелищам разговоров — и он понял быстро: это не поздравления. Это ярмарка. Каждый салон продавал что-то своё — связь, деньги, должность, дочь, жену, идею, — и каждый хотел купить генерала, который в один день стал самым известным человеком столицы.

Он играл роль, которую ему предложила улица: скромного республиканца, простого солдата свободы, который не любит ни танцев, ни честолюбцев, ни женщин. Он носил этот образ, как носят мундир: сидящий, подогнанный, с чужой пристройкой на пуговицах. В нём не было ни одного своего слова — и это было его силой: слово, которого нет, нельзя опровергнуть. Вдова Боарне смеялась, что он «наивен, как пятиклассник», — и была уверена, что он наивен, потому что маска была сшита слишком хорошо.

Она держала маленький салон — не блистательный, зато тот, куда заглядывали все: от бывших аристократов до новых людей Термидора, от Барраса до банковских сыновей. Она была старше его на шесть лет, она была некрасива, она была самой обаятельной женщиной Парижа — и она была вдовой гильотины: её муж, виконт де Боарне, потерял голову на площади Революции, а сама она едва не прошла ту же дорогу. Она знала о страхе, как знают о хлебе, — по весу в руке каждый день.

Он ухаживал за ней не как генерал, который берёт крепость, а как солдат, который нашёл дом. Он не был влюблён в неё — так он говорил потом, много лет спустя, и это было правдой наполовину: он был влюблён в её лёгкость, в её умение смотреть на мир и находить в нём смешное, в то, что рядом с ней время шло не как время, а как вода в весенней реке. Он был двадцатишестилетним генералом, у которого не было ни матери рядом, ни дома, ни жены, ни любимой женщины — и вдова с мартиникским акцентом, с сыном и дочерью, с долгами и со смехом стала первым человеком, рядом с которым он мог не быть генералом.

Баррас смотрел на это и улыбался: он сам устроил их знакомство — и сам знал цену этого устройства. Баррас хотел сплавить с рук вдову, которая съедала его время и деньги, и одновременно приручить генерала. Он подумал, что покупает. Он не знал, что покупает то, что покупает само себя.

Они поженились в марте — за два дня до того, как он получил армию Италии. На свадьбе не было ни семьи его (он не пригласил никого из дома — кроме зятя), ни близких её: слишком быстро, слишком странно, слишком неудобно для всех. Бумага, где ставили подписи, была бумагой, а не обетом. Обет будет написан позже — письмами из Италии, которые она будет читать через строку и не дочитывать.

В ту ночь, перед отъездом в Италию, он открыл тетрадь и записал не приказ, не план кампании — две строки, которые вернулись к нему потом через всю жизнь:

«Маска должна быть сшита так, чтобы носить её было удобнее, чем лицо. Иначе она сползёт».

И ниже — от руки, не задумываясь:

«Жозефина. Не маска».