ВЗЛОМАННОЕ ПОДСОЗНАНИЕ

Я обулся, открыл входную дверь, сделал шаг на лестничную площадку и нажал кнопку вызова лифта. Вдруг я поймал себя на мысли, что вокруг стоит звенящая, совершенно неестественная тишина. Обернувшись назад, в глубину коридора нашей квартиры, я буквально замер от удивления. Лесси не бежала за мной. Она сидела в прихожей, словно вкопанная. В её позе не было привычной собачьей жизни — она превратилась в абсолютно статичное, бездушное изваяние с застывшим, остекленевшим взглядом. Никаких эмоций, никакого виляния хвостом, ни единого звука. Она гуляла у нас абсолютно без поводка, на полной свободе, и никогда не позволяла себе игнорировать выход. Меня это сильно поразило. В этом контролируемом замирании живого существа сквозило что-то аномальное и пугающее.

— Что происходит? — недоуменно спросил я, глядя на эту застывшую живую статую.

Из комнаты донёсся ровный, пугающе будничный голос тёщи:

— Не волнуйся, Феликс. Пока чужой в подъезде, она никуда не денется. Как только станет безопасно, она пойдёт гулять.

Догадка обожгла меня изнутри: Лесси воспитывали не просто как домашнего пса — её ломали и дрессировали специалисты-кинологи с Лубянки. Маленькая шелти была живым биодатчиком. Система внедрила свой протокол секретности даже в её инстинкты — собака чуяла посторонних за толстой дверью и мгновенно переходила в режим абсолютной маскировки, блокируя любые звуки и эмоции. Мы простояли в коридоре около пяти минут. Слышно было, как на лестничном пролёте глухо хлопнула тяжёлая входная дверь подъезда. Напряжение, сковавшее собаку, спало так же мгновенно, как и появилось. Лесси мотнула головой, тихонько тявкнула и спокойно вышла за мной к лифту, словно ничего не произошло.

Мы спустились и вышли на улицу. В девяносто третьем году ночная Москва не располагала к долгим прогулкам у воды, и то, что произошло дальше, казалось полной чертовщиной. Вместо того чтобы быстро сделать свои дела во дворе и повернуть обратно к дому, Лесси резко изменила поведение. Она побежала вперёд, начала яростно лаять, подпрыгивать, отбегать к арке и настойчиво звать меня прочь со двора — туда, в сторону канала. Её маленькое тело буквально дрожало от возбуждения, она оборачивалась на меня, припадала к земле и упрямо увлекла меня в темноту, подальше от освещённого пятачка перед подъездом.

Я искренне удивился её поведению. На секунду я остановился и, повинуясь какому-то смутному предчувствию, обернулся назад. Я поднял голову и посмотрел на фасад нашего дома, отыскивая глазами окна нашей квартиры. Мы-то сами жили на предпоследнем этаже, высоко над землёй, и там всё выглядело мирно. Но когда мой взгляд опустился ниже, по тому же самому стояку, сердце пропустило удар. На третьем этаже, в точно такой же по планировке квартире, как и у нас, царила абсолютная, мёртвая темнота. Окна были глухими чёрными провалами, но за стёклами происходило какое-то странное, хаотичное движение. Я отчётливо увидел, как внутри этих пустых тёмных комнат, то в одной, то в другой, беззвучно перемещаются люди. Они ходили там с включёнными фонариками, узкие лучи которых то и дело мазали по голым стенам и потолку.

Эта картина меня по-настоящему шокировала. От неё веяло явной, подготовленной оперативной угрозой. Лесси делала абсолютно всё возможное, чтобы утянуть, увести меня как можно дальше от этого дома в сторону канала. Собака заливалась звонким лаем, отбегала вперёд, заглядывала мне в глаза и упрямо звала за собой. Я окончательно запутался в происходящем, но подчинился её напору и просто пошёл за ней в темноту ночного города.

Собака не просто гуляла — она сознательно, без всякого поводка, контролировала моё перемещение, уводя меня подальше от здания. Мы ходили по темноте у воды очень долго, наверное, целый час. Каждый раз, когда я пытался развернуться в сторону родного подъезда, Лесси тут же перерезала мне путь, лаяла и упрямо увлекала меня обратно на круговой маршрут, не позволяя приблизиться к дому. Она спокойно, уверенно держала меня на безопасной дистанции до тех пор, пока внутри её маленькой головы не щёлкнул какой-то невидимый технический тумблер. В какой-то момент она вдруг затихла, мирно потрусила прямо к моей ноге и сама, без всякого принуждения, пошла в сторону дома. Пост на третьем этаже, видимо, закончил свою работу.

Когда мы поднялись на свой этаж и вошли в прихожую, внутри меня всё ещё дрожало от пережитого напряжения. Я разулся, прошёл на кухню и с порога взволнованно рассказал об увиденном тёще, надеясь получить хоть какое-то логичное объяснение этой чертовщине с фонариками в пустой квартире.

Тёща выслушала мой эмоциональный рассказ с тем же ровным, непроницаемым выражением лица, к которому я уже начинал привыкать. Никакого удивления в её глазах не появилось. Наоборот, она ответила так буднично, словно речь шла об обычном бытовом пустяке:

— А, это... Не обращай внимания, Феликс. Просто в наш подъезд, как раз на третий этаж, переехал префект нашего округа. Там сейчас обустраиваются.

Я хмыкнул, попытавшись перевести разговор в лёгкую иронию:

— Надо же, какие люди к нам переезжают. Солидный сосед. Надо будет как-нибудь при случае зайти, познакомиться, наладить контакты.

Но то, что тёща ответила на эту мою невинную шутку, заставило меня мгновенно заткнуться. Она посмотрела на меня в упор — тяжело, холодно и как-то снисходительно, после чего негромко произнесла:

— Ты никогда не сможешь узнать его в лицо. Даже если столкнёшься с ним в дверях.

От этой фразы повеяло глухим ведомственным тупиком. Насчёт «префекта» всё было шито белыми нитками: под этой гражданской маской Система просто легендировала появление в подъезде либо особо важной, глубоко засекреченной фигуры из руководства Лубянки, либо стационарного оперативно-технического поста, который развернули прямо под нашим стояком для круглосуточного контроля.

Но если случай с Лесси у канала и странным «соседом» на третьем этаже показал мне, насколько глубоко Система контролирует пространство вокруг дома, то уже на следующее утро она продемонстрировала свою жёсткую техническую изнанку. Ровно в шесть часов утра звенящую тишину комнат разрезал резкий, захлёбывающийся лай Лесси. Собака не просто подавала голос — она лаяла с какой-то яростной, инстинктивной тревогой, намертво уставившись на входную дверь.

Кое-как преодолев липкие остатки сна, я поднялся с кровати. На цыпочках, стараясь не скрипеть паркетом, подошёл к прихожей и прильнул к дверному глазку. На тускло освещённой лестничной площадке, прямо у нашего открытого электрического щитка, возился высокий мужчина. На дворе стояла тёплая погода, но на его голову была натянута объёмная меховая шапка. Он опустил её на самый лоб, явно пытаясь полностью скрыть лицо от любого случайного взгляда изнутри. Незнакомец быстро и сосредоточенно манипулировал какими-то тонкими проводами в хитросплетении кабелей. Тяжёлая предрассветная слабость сыграла со мной злую шутку. Я не придал этому значения, подумал, что это очередной кабельный ремонт, повернулся и пошёл досыпать.

Настоящий, парализующий кошмар обрушился на меня ближе к девяти утра. Я сидел в кресле и лениво обсуждал текущие дела по домашнему радиотелефону. Внезапно линия со скрежетом прервалась, и на параллельный вызов прорвались соседи по подъезду. Их голос в трубке дрожал от плохо скрываемого, испуганного трепета:

— Феликс... Ты извини, конечно. Это абсолютно не наше дело, но мы подумали, что тебе просто жизненно необходимо это знать. Дело в том, что мы сейчас всей семьёй сидим на кухне, смотрим телевизор... и из динамиков на всю квартиру раздаётся твой голос. Мы до слова слышим всё, что ты прямо сейчас говоришь по своему телефону. Слышим твоего собеседника. Твоя личная жизнь сейчас транслируется на весь подъезд.

В ту же секунду у меня внутри всё заледенело, а воздух в комнате будто стал густым и осязаемым. Мозаика мгновенно сложилась в страшную картину. Утренний визит неизвестного в меховой шапке к щитку не имел никакого отношения к коммунальным службам — это была топорная, спешная техническая врезка. Мой радиотелефон был взломан и поставлен на тотальную прослушку.

Я, сам того не понимая, оказался идеальной, но абсолютно слепой фигурой на шахматной доске. С одной стороны, я спал и ел в доме начальника секретного отдела Лубянки, имея доступ к его быту. С другой — работал на пятом этаже гостиницы «Пекин» в американской компании, через которую колоссальными потоками прокачивалась теневая валюта. Эта чудовищная трансляция моих разговоров на обычные телевизионные антенны соседей могла быть результатом спешки и наводок некачественной аппаратуры, а могла — преднамеренной, жестокой психологической атакой спецслужб. Система сознательно выставляла прослушку напоказ, превращая мою жизнь в прозрачный аквариум, чтобы сломать мою психику.

Но страх быстро уступил место злости и холодному упрямству. Бросив трубку, я решительно шагнул в прихожую, рванул на себя тяжёлую входную дверь и вышел на лестничную клетку. Подойдя к металлическому электрощитку, я резко распахнул его дверцу. Среди стандартных советских тумблеров и перепутанных кабелей сразу бросилось в глаза чужеродноетело — небольшое устройство, топорно врезанное напрямую в контакты нашей телефонной линии. Пальцы действовали быстрее, чем накатывали мысли. Одним резким, жёстким движением я буквально выдрал этот жучок из щитка, оборвав провода и мгновенно обесточив канал трансляции. Технический контур контроля на этом этаже был физически ликвинирован.

Сжимая в кулаке холодную коробочку с оборванными проводами, я вернулся в квартиру и быстрыми шагами направился на кухню, где в утренних халатах сидели Динара и её мать. Внутри меня всё кипело. Я подошёл к столу и с глухим стуком бросил выдранное устройство прямо перед ними.

— Нас слушают, — выдохнул я, стараясь говорить твёрдо. — Наш телефон взломали. Соседи снизу только что сообщили, что включают телевизор и на всю квартиру слушают каждый мой разговор. Утренний тип в меховой шапке у щитка оставил вот это. Что происходит в этом доме?!

Я внимательно вглядывался в их лица, ожидая увидеть там естественный человеческий испуг. Но реакция женщин, выросших внутри ведомственного контура, отрезвила меня мгновенно. На их лицах не дрогнул ни один мускул. Тёща лишь медленно опустила чашку на блюдце, перевела свой ледяной, оценивающий взгляд на лежащий на столе жучок, а затем совершенно спокойно, без тени паники, произнесла:

— Дай мне его сюда. Я отдам бывшему мужу, он разберётся.

Я молча протянул тёще холодную пластиковую коробочку. Она взяла её коротким, уверенным движением и тут же спрятала в карман своего домашнего халата, словно убирала со стола грязную салфетку. Никаких расспросов, никаких возмущений, никакого человеческого страха на этой кухне больше не прозвучало. Динара, сидевшая напротив, лишь отвела глаза и продолжала молча размешивать сахар в своей чашке, делая вид, что полностью погружена в утреннюю рутину. В этой семье действовал негласный, железный закон: о Системе вслух не говорят. Все инциденты топились в ледяном омуте абсолютного молчания. Ни Динара, ни её мать больше никогда не проронили ни единого слова о том утреннем щитке. Темы просто не существовало.

Я развернулся, вышел из квартиры и спустился во двор. Сев за руль своего джипа, я резко выжал сцепление и рванул с места в сторону Садового кольца. По дороге в гостиницу «Пекин» в моей голове творился настоящий ад. На Ленинградском проспекте шумела хаотичная, грязная Москва девяносто третьего года, а внутри меня нарастала глухая, удушающая паранойя. Безопасных мест в этом мире больше не оставалось.

Домашний контур КГБ, который я принял ради Динары, оказался не защитой, а стеклянной клеткой. Американская фирма в «Пекине» с её миллионными саквояжами долларов была лишь другим концом той же самой невидимой лески, за которую меня уверенно дергал невидимый кукловод. Меня вели. Каждый мой шаг, звонок и маршрут фиксировались аналитиками на Лубянке.

Они поняли, что технический и биологический контуры контроля внутри квартиры я начал физически вскрывать и ломать. Я выдрал жучок, я начал сопротивляться. И тогда Система решила сменить тактику — она вышвырнула меня из этого мягкого домашнего периметра прямо на бетон улиц, переведя на качественно иной, автономный уровень разработки. Меня ювелирно передали из рук в руки, и ниточка потянулась из того же самого банка на Тверской, где Динара встречала меня с саквояжами валюты. Звонок от её знакомых по банку казался чистой риелторской рутиной, обычной коммерческой сделкой, каких в день происходили десятки.

— Слушай, Феликс, тут у нас есть один очень солидный клиент, — небрежно бросил в трубку парень из кредитного отдела. — Большой учёный, серьёзный человек. Мы ему сейчас под масштабные государственные проекты открываем колоссальные кредитные линии. Ему нужна срочная помощь по твоему профилю, какой-то сложный вопрос с недвижимостью. Подсоби по своей части?

Я согласился, даже не подозревая, что этот звонок был финальным щелчком капкана Системы. Встречу мне назначили не в тихом офисе, а на нейтральной, глубоко подземной и шумной территории — прямо на платформе метро «Белорусская»-кольцевая.

Я спустился под монументальные своды станции, пробираясь сквозь бурлящий поток челноков с баулами, случайных военных патрулей и оглушительного грохота влетающих поездов. Я высматривал человека, чьё имя мне назвали в банке. И мой взгляд почти сразу выхватил его в этой разношёрстной толпе.

Признаться, клиента с миллионными кредитами я представлял себе совершенно иначе. Но стоявший у массивного пилона мужчина неуловимо и пугающе напоминал Альберта Эйнштейна. Он выглядел по-научному безобразно и глубоко неряшливо: безумная, будто растрёпанная штормом копна седеющих волос, помятый, мешковатый и грязноватый пиджак. Но стоило мне подойти ближе и встретиться с ним взглядом, как вся эта внешняя чудаковатость рассеянного профессора мгновенно испарилась. На меня смотрел леденящий, абсолютно сфокусированный, аномальный интеллект. Этот человек смотрел не на людей — он смотрел сквозь них, проникая напрямую под черепную коробку.

— Александр Российский, — негромко представился он, и его тихий голос странным, гипнотическим образом полностью перекрыл оглушительный гул очередного прибывающего на платформу поезда.

ГЛАВА 6. ИГРЫ СУГГЕСТИИ

Мы стояли посреди шумной платформы «Белорусской»-кольцевой, и этот странный человек удерживал меня своим пронзительным взглядом.

— Феликс, — негромко произнёс он. — Мне сказали в банке, что вы лучший специалист по сложным, деликатным вопросам с недвижимостью. Мне нужна ваша профессиональная помощь. У меня возникла крайне специфическая проблема с документами на одну квартиру.

Он говорил сухо, как человек науки, перед которым возникла конкретная задача. Я включил свой привычный рабочий режим:

— Какая именно квартира, Александр? В чём конкретно сложность — права собственности, приватизация, аресты, или проблемы с цепочкой прошлых сделок? Мы можем решить любой легальный вопрос.

Российский слегка наклонил голову, и на его бледном лице промелькнула едва заметная усмешка.

— Здесь, под землёй, слишком шумно и неудобно обсуждать такие тонкости, Феликс. Давайте поднимемся наверх, на воздух. Там, на площади, поспокойнее, и я смогу детально объяснить вам всю суть этой проблемы с документами.

Он развернулся и быстрым, слегка рваным шагом направился к эскалаторам. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Мы поднялись на поверхность и вышли на площадь перед Белорусским вокзалом. Осенний воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахами бензина и уличного дыма. Вокзальная площадь жила своей хаотичной жизнью, но Российский даже не смотрел по сторонам. Он отошёл чуть в сторону, к парапету, повернулся ко мне и наконец изложил суть дела.

Александр Российский пришёл ко мне с конкретным коммерческим вопросом. Он просто выложил суть дела:

— Феликс, мне нужны оригиналы документов на эту квартиру, которые украл мой бывший партнёр.

А то, какими именно путями и методами я буду забирать эти бумаги, его совершенно не волновало. Партнёр просто кинул его на документы, которые нужно было во что бы то ни стало забрать. Клиент чётко обозначил задачу, а её решение оставалось исключительно за мной. В то время на рынке недвижимости выживали только люди с железной хваткой, способные доводить любое дело до конца, поэтому я оценил ситуацию, спокойно кивнул и взялся за работу. Мы пожали друг другу руки, и процесс пошёл.

Поставленную задачу я выполнил быстро и профессионально. Конечно, пришлось изрядно постараться, но в результате все необходимые бумаги на объект — от свидетельства о праве собственности до последней вспомогательной справки — были у меня на руках.

Дело было сделано, оригиналами бланков я владел. Но играть роль слепого исполнителя не собирался. Созвонился с Российским, забил стрелку у Белорусского вокзала около палаток. Все бланки я заранее спрятал на теле под футболку, чтобы их нельзя было забрать силой. С пустыми руками я решительно сел к нему в машину.

Он приехал на бронированном шестисотом «Мерседесе» с двумя охранниками. Я сразу начал продавливать свой сценарий и решил предложить ему свои постоянные услуги по недвижимости и безопасности, но строго на моих условиях.

Однако Российский мои правила игры не принял. Наоборот, он сразу перешел в жесткую психологическую атаку, показав, что знает о каждом моем шаге.

— Феликс, мне сказали, что вы серьезный человек, — резко оборвал он меня. — Зачем же вы в банке интересовались, кто я и что я? Вам недостаточно доверия лично мне?

Я про себя подумал: «Во гады, и тут сдали». Стало очевидно, что банк, казавшийся независимым, полностью «слил» информацию о моем интересе к фигуре Российского в ту же секунду. Мы были просчитаны наперед.

— Давайте следовать согласно нашему договору, — жестко отрезал Российский.

Он сразу поставил меня на место, дав понять, что рамки игры определяет только он. Затем Российский отсчитал и передал мне причитающуюся по договору сумму — тогда это было ровно 3 000 долларов. Разговор близился к концу. Он сухо, как факт, упомянул о своей работе:

— Я работаю на правительство России, я учёный, и сделал определенный прибор.

В этот момент он показал мне двумя пальцами маленькое колечко, чтобы я понимал масштаб устройства, и уточнил его конкретную задачу:

— Если чиновник находится в кабинете, то волей-неволей, хочет он этого или не хочет, он подписывает абсолютно любой документ, даже если ему дать пустой лист бумаги.

Забрал гонорар, развернулся и уже почти выходил из машины. Но в эту самую секунду Российский резко остановил меня, жестко перехватив за руку. Я обернулся. Он смотрел мне прямо в глаза в упор, без тени эмоций, и отчетливо, разделяя слова, произнес финальную фразу:

— Вы должны обязательно знать, Феликс, что этот прибор я спрятал в видеомагнитофон, потому что за счет этого он работает.

Я вышел из бронированного салона на привокзальную площадь просто ошеломленный этими данными. Учитывая, что до этого мой радиотелефон уже взламывали и транслировали на весь подъезд через телевизионные антенны, я воспринял слова ученого с предельной, пугающей серьезностью. Внушение легло идеально: фраза про то, что секретный прибор спрятан в видеомагнитофон и работает именно за счет него, намертво засела в моем мозгу.

Дверь шестисотого «Мерседеса» захлопнулась с тяжелым, глухим прихлопом. Александр Российский не стал дожидаться, пока я переварю услышанное. Он развернулся и быстрым, рваным шагом пошел прочь сквозь толпу, мгновенно растворяясь среди вокзальной суеты. Охранники бесшумными тенями двинулись следом за ним, отсекая от него случайных прохожих.

Я остался стоять на заплеванном асфальте площади, сжимая в кармане пачку стодолларовых купюр. Вокруг кричали зазывалы, шумели палатки, пахло дешевым бензином и шаурмой, но весь этот уличный гул девяносто третьего года казался мне далеким и ненастоящим. Мозг лихорадочно прокручивал его последние слова. Прибор. Видеомагнитофон. Внушение, заставляющее подписать любой документ.

Я еще не знал, что ровно на следующий день на ВДНХ меня ждет далеко не случайное совпадение, которое превратит эти слова в парализующий кошмар...

Г