35 июля; Но это не точно. Повести

А… это бабушкины…

И как будто ничего не случилось, снова залезает под кресло, чтобы положить мешок на место. Потом Ира подходит ко мне очень близко, я чувствую её дыхание и запах съеденных пышек со сметаной. Она упирается в мой лоб своим лбом и говорит:

Мы же подруги?

Я выдавливаю:

Угу.

А дальше Ира берёт мою руку и вкладывает в неё две пятирублёвые бумажки. Мне очень стыдно. Как будто это я делаю что-то плохое. Как будто это я нашла тайник с деньгами и разграбила его. Получается, всё это время я была соучастницей её воровства? Или это в первый раз?

Слышали ли вы когда-нибудь выражение: «деньги жгут карман»? Обычно так говорит моя бабушка про моего отца, своего сына. Потому что, когда отец получает зарплату, он не отдает её, как все нормальные люди, своей жене, то есть моей маме. Отец идёт в бар «Лель», который открыла мама моего одноклассника, и отмечает там получку.

Все говорят, что мама моего одноклассника открыла бар, чтобы собирать деньги с поселковых алкоголиков. Но я считаю её порядочной, ведь, когда мой отец, как говорит бабушка, совсем нахрюкался, она отправляет его домой или звонит моей маме.

Теперь и мне деньги жгут карман, но по-другому. Эти десять рублей, которые Ира типа инвестировала в нашу дружбу, прожигают мою ногу до кости. Они огненной меткой лежат в моих шортах. Если бы я могла краснеть со стыда, я была бы как Синьор Помидор из «Чиполлино», но на моём смуглом лице ничего такого никогда не видно.

Эти десять рублей – как клеймо, как раскалённая кочерга, как уголёк костра. Десять рублей – две потрёпанные бумажки, которые, кажется, весят тонну. Это раскалённый утюг, камень, паяльник в кармане. Плавильный станок на сталелитейном заводе.

Я теперь не обычная девочка в джинсовых шортах, белой майке с Ди Каприо и двумя косами до самой поясницы – теперь я воровка, соучастница преступления. Если бабушка узнает, она перестанет меня уважать.

А бабушка узнает.

На следующий день утром она решит постирать мои шорты, начнёт вытряхивать карманы и из них грохнутся две купюры, каждая в тонну весом. Бабушка поднимет эти бумажки с пола и засунет их в карман своего тигрового халата. Как хищница, она будет ждать момент.

Долго ждать ей не придётся. Я как обычно проснусь в своей комнате и пойду в зал, валяться на разложенном диване. Там я включу телевизор и, пока бабушка готовит завтрак, от нечего делать буду смотреть «Слово пастыря». Обычно бабушка кричит:

Малыш, приходи!

Я ей всегда отвечаю:

Бабуль, я проснулась, приходи ты.

Бабушка приходит в зал, садится на край дивана и щекочет мою руку своими вишнёвыми ногтями. Но в этот раз бабушка с кухни кричит:

Чай готов!

Я повторяю:

Приходи!

Бабушка не идёт. Мне кажется это странным, я начинаю прислушиваться: бабушка не стучит тапочками о линолеум, на кухне не шумит вода, не скрипят дверцы ящиков и не гремит посуда. Бабушки как будто бы нет, как будто бы она пропала.

Я захожу на кухню и плюхаюсь на свой стул. Бабушка сидит напротив. Я смотрю на бабушку, улыбаясь, а она смотрит на меня без улыбки. Я опускаю глаза и вижу рядом с чашкой чая блюдце, на котором вместо бутербродов лежат две пятирублёвки. Честно, я бы их с радостью съела. Только бы не пришлось объяснять, откуда у меня деньги.

Врать мне не нравится, если честно. Точнее, вру я много, но без удовольствия. Я, скорее, с радостью фантазирую, а это совсем другое. Есть люди, которые такое насочиняют – азарт в глазах видно. Так вот, это не я. С враньём у меня получается, может быть, и хорошо, но только когда в этом вранье есть половина правды. Например, во дворе я рассказываю, что состою в клубе Pen Friends*, и у меня есть Бренна Анатоне и Шарлота Дуглас – мои друзья в Америке, и я пишу им английские письма. Про друзей из США – правда, только на английский мои письма переводит репетитор, усатый Михаил Сергеевич. А вот бабушке я выдумывать половину правды не умею вообще. Бабушка видит меня насквозь. Она так и говорит:

Я тебя как облупленную знаю.

Но я каждый раз вру и думаю: может, прокатит?

Бабушка продолжает смотреть на меня и молчать. В этом молчании – вопрос:

Откуда деньги?

Я плачу. Мне не хочется, но слёзы сами капают в чай, ударяются о половинку лимона. Откуда-то из бабушкиной глубины поднимается голос:

Чего ревёшь?

Нашла…

Да ладно? Откуда у тебя деньги?

Это не мои…

Знаю, что не твои, поэтому и спрашиваю!

Ирины…

Что у тебя делают Ирины деньги?

Она мне их дала на сохранение…

У Ириной матери в школе зарплату не платят, деда за пьянку без сдельных оставили, бабушка на пенсии, а она тебе дала? Ты мне тут не это!!!

Я плачу и одновременно размышляю, что хуже потерять – уважение бабушки или Ирину дружбу. Выбор у меня один, и он очевидный. Я говорю бабушке, что Ира достала пакет с деньгами из-под кресла, взяла оттуда тридцать рублей и зачем-то дала мне десять. Мне пришлось сочинить, что она мне дала их подержать, а потом забыла забрать, теперь нужно ей вернуть. Бабушка в это, конечно, не верит. Она берёт с блюдечка десять рублей и встаёт из‑за стола со словами:

Воровок не обслуживаем!

Я в отчаянии, кричу:

Бабуля, прости меня и только не рассказывай её бабушке! Я буду всегда-всегда с тобой ходить в сад и там полоть перцы!

Бабушка после завтрака молчит, а потом уходит на базар и оставляет меня одну дома. Мне очень хочется на улицу, но если я выйду, это значит, Маринка увидит моё грустное лицо, сразу расскажет Ире. Так вся правда и вскроется.

А я боюсь злую Иру. Когда мы были совсем маленькими, она сказала, что в песочнице есть драгоценные камни и мы должны собрать их и принести ей. За это она даст нам по барбариске, но я попросила конфету вперёд. Я положила её в рот и пошла за камнями. Нашла один зелёный, отнесла Ире, Ира завизжала, что это не камень, а стекло. Потом своими грязными пальцами она залезла мне в рот и достала конфету.

Мне так хочется на улицу, сорвать ивовый прутик и как следует отлупить траву. Мне хочется встретить Наташу и закричать ей что есть сил: БОМЖИХА. Но единственное, что мне остаётся, – прыгать по ТВ-каналам, как в классики, до жестяного привкуса во рту жевать щёки, ждать, пока придёт бабушка и надеяться, что её настроение будет немного лучше.

Бабушка приходит ещё злее. На базаре она встретила бабушку Иры и всё ей выложила. Оказалось, мешок с деньгами – взносы за садовые участки, которые ей как председателю сдают заводчане. Получается, Ира ворует не у бабушки, а у людей, с которыми она работает, у людей, которыми руководит моя бабушка. Это не просто кража, а кража с отягчающими обстоятельствами – кража, совершённая группой лиц по предварительному сговору. Оказалось, Ирина бабушка уже заметила недостачу, но решила, что ворует её муж – на водку.

Иру сажают под домашний арест без возможности смотреть телевизор и говорить по телефону. Мне, как будто специально, разрешают выходить на улицу. Всю неделю, что Ира не гуляет, мне приходится врать девочкам, что я не знаю, куда она пропала. Потом Ира появляется, и тогда пропадаю я.

ЧАСТЬ IV

Когда я слышу слово «четверг», мне хочется назвать его четве́риком, потому что так его называет бабушка Нюра, моя соседка с первого этажа.

Бабушка Нюра круглая, она похожа на неваляшку – всегда в платке, красном платье, не ходит, а переваливается мягко-мягко с боку на бок.

Бабушка Нюра – главная агентка моей бабушки. Окна её однокомнатной квартиры выходят на хоккейную коробку за домом. Бегать в коробке мне, конечно же, строжайше запрещено.

Там стекло, трава по пояс, пыль, клещи!

Вообще, несмотря на то что баба Нюра сдаёт меня, как говорит дед, с потрохами, я её уважаю. Она моя первая подруга, после моей бабушки, конечно. Когда я родилась, баба Нюра уже была старая, уже не работала на почте и уже нюхала табак. У неё всегда был платок, кружевная белая скатерть на круглом столе, пирамидка из подушек на кровати и разноцветные сладкие камушки в прозрачной вазочке. Она живёт так, будто всё знает, но никому ничего не рассказывает (кроме как про меня моей бабушке). Она всё видела, везде была, на своих ногах носила поселковую пыль, выжила в войну, родила детей, похоронила мужа, купила цветной телевизор, ничего никогда не боялась.

Если бабушка Нюра на лавочке у подъезда – можно улизнуть в коробку, если на лавочке бабы Нюры нет, то идти за дом опасно. Бабушка Нюра любит смотреть в окно, меня она точно заметит и на следующий день, когда моя бабушка будет забирать у неё газеты, оставленные для нас почтальоном, бабушка Нюра ей всё выложит как на духу.

На самом деле коробка интересует меня меньше всего, а вот большое дерево за ней – просто нет сил как! Мы зовём его Утконосом, потому что одна из широких веток, отходящих от ствола, похожа на утиный клюв. Сидеть на Утконосе – это как будто быть победительницей по жизни, это как будто забраться на самую высокую точку в мире и смотреть на всех сверху. Сидеть на Утконосе может только та, кто умеет лазать по деревьям, и с ней никто не может сравниться. Ну, это чисто моё мнение.

Когда сидеть на Утконосе становится скучно, мы перепрыгиваем бортик коробки и там играем в «Сифу». Это, конечно, не игра в «Фирму», но, если отказаться – «Сифой» будут называть просто так. Если не хочешь просто так стать этим вонючим словом, нужно играть – бегать и уворачиваться от носка. Правда, бегаю я медленнее всех, поэтому «Сифа» всё равно в меня прилетит, рано или поздно. Можно, конечно, сдаться и стать «Сифой» без потных подмышек, но я считаю, что у человека всегда должен быть шанс.

Мы залезли на турник напротив нашего подъезда и ждём, когда баба Нюра выйдет посидеть на лавочку, чтобы мы могли убежать на Утконоса, а потом шататься в коробке.

Сейчас получишь!

И я, и Маринка, и мой брат, и Лена – мы все оборачиваемся. Но только я знаю, кому этот крик обращён и что происходит.

Я могла бы подготовиться к освобождению Иры заранее, но не придумала как. Я знала, что Ира будет мстить. В моих мечтах она просто придумывала мне новое обзывательство – например, что-то вроде Япошка-в жопе-пряник, так Ира меня дразнила, когда я не поделилась с ней пирогом с паслёном. Но в этот раз у меня выходит, как говорит мой папа, двойное попадалово. Я бы это назвала «двойной облом».

Драться с Ирой вообще не входит в мои планы. После первого удара Ира входит в раж: её глаза-бисеринки проваливаются в лицо, ноздри надуваются, губы белеют и сжимаются в нитку. Ира жестенеет и становится как кузнечный молот – забить, расплющить, уничтожить. Она выше меня на голову и использует запрещённые приёмы, например, царапается. У неё ногти как пианино: под каждым вторым – чёрная грязь. Ира бьёт в живот, хватает за волосы, тянет за щёку, но самое мерзкое – она умеет плеваться. Я же никогда не буду бить первой. Я как зеркало – могу только отражать удары. Обзываться – это пожалуйста. Слова не оставляют синяков и ссадин на теле, после них появляются отметины на душе. Поэтому, если бы можно было просто обозвать Иру за её длинные распущенные наэлектризованные волосы, вечно лезущие всем в рот, – русалочка-обоссалочка, услышать в ответ Федора – гнилая помидора, — я бы с радостью. Честно. Жаль, что это невозможно.

Я спрыгиваю с турника, Ира уже рядом. Я убираю с лица волосы, руки пахнут железом. Ира пахнет пышками со сметаной. Маринка, сидя на одной перекладине и опершись ногами на другую, спрашивает:

Ирк, а чё она сделала?

Ира щурится и отвечает:

Тебя не колышет, это наши разборки!

А потом смотрит мне в глаза и говорит:

Пойдём в коробку!

Ты знаешь, мне нельзя, баба Нюра меня точно увидит и сдаст!

Вы слышали? Она ссыт! Ссыкло!

Маринка хохочет. Мой брат давит смешок. Он вроде должен за меня заступиться, но Ира – оппонентка, с которой лучше не связываться. Её можно потом исподтишка атаковать зелёной рябиной из самострела. Потом, не сейчас.

Ира знает, что больше всего на свете меня ранят такие слова, как ссыкло, потому что это стопроцентная правда. Мне всё равно, когда меня дразнят Черножопой, потому что это неправда, всё равно, когда мне кричат Япошка, потому что это тоже неправда, я даже не обращаю внимания на Жиропуху в свой адрес!

Ссыкло ранит меня, как стекляшка. Я правда боюсь Иру. Я боюсь, что бабушка узнает, что я была в коробке, узнает про драку, что я снова гуляю с Ирой – с девчонкой, которая ворует деньги у всех в дачном кооперативе. Я боюсь быть оплёванной, боюсь разбитых коленок и порванных блестящих чёрных лосин со звёздами. Но главное – я боюсь слова ссыкло, оно некрасивое, жужжит, как оса.

Ссыкло для меня – вызов, как лазерная указка для нашей кошки Фроси: стоит появиться пятнышку на ковре, она тут же срывается с места. Я кричу Ире, кричу всем: кто последний до коробки – тот дурак! И бегу что есть сил. Я толкаю воздух локтями, шлёпки стучат по пыльной тропинке. У меня есть фора, я должна хотя бы сейчас прибежать первой. Во рту вкус железа – такой же, как когда я прикусываю щёки. В боку – невидимые иглы. Я слышу, как Ира кричит:

Я тебя урою!

Маринка забегает в коробку первой, потом Ира, дальше – Лена. Я оборачиваюсь и вижу своего брата, который смотрит на меня, сбавляя темп. Он пропускает меня вперёд, чтобы я не была последней. Он обязательно припомнит мне этот широкий жест дома, когда я сяду перерисовывать в альбом Флинстоунов, а ему срочно понадобятся мои фломастеры.

Ира молчит, за что она меня решила урыть, за что она мне хочет врезать. Никто, правда, кроме Маринки, и не спрашивает. Ни у меня, ни у неё. У Иры кишка тонка рассказать, почему она в разгар лета пропала со двора и почему её не выпускали из дома и не разрешали говорить по домашнему. Ведь если бы она сказала правду, то все бы узнали, что она воровка. Быть воровкой – это почти так же плохо, как быть Чубайсом. Но Чубайс, как говорит бабушка, не только вор, он ещё и рыжий. У Иры чёрные длинные волосы, поэтому она просто воровка. Если бы все узнали, что ели конфеты, купленные на украденные деньги, они бы поняли, что всё это время были соучастниками преступления. А выплюнуть шоколадки, купленные на краденое, уже невозможно.

Но и у меня сказать правду кишка тонка. Потому что моё слово против слова Иры – это как бой медведя против акулы. Акула всегда сильнее, ей всё нипочём – на месте выпавших зубов у неё вырастают новые. Ира хитрая, она меняла Dr. Pepper на дружбу. На моей стороне только брат, но и на него надежды мало, ведь он не какой-то отдельный воин, он – моя младшая копия. Слова семилетнего мальчишки никто в расчёт брать не будет.

Ира бьёт первой – в ключицу. Я в ответ шлёпаю её по плечу. Я готовлюсь отразить ещё один удар, но баба Нюра кричит из окна:

Анука, нарви мне лопухов, раз уж ты в коробке!

Ну вот и подрались, так сказать. Ира отступает на шаг, но не сдаётся. Она говорит:

Свезло тебе! Но за свой базар надо отвечать! Поэтому, чтобы мы тебя не называли ссыклом, иди к Бомжу Толяну в подвал и проверь, ест ли он кошек. Марин? Ты что думаешь? Времени – до конца лета.

Что может думать Маринка? Эта идея ей нравится. Она съест всё, что даст Ира, тут без разницы – Nuts или тупое предложение. Лена, конечно, молчит – ей всё равно скоро уезжать назад в свой Саратов, зачем ей лишние проблемы на сдачу лета?

Только Иван говорит:

Я с ней!

Ты смотри, Толян и детей схватить может. Тем более таких, как вы!

Ира смеётся, как будто у нас тут не разборки, а «Аншлаг и Ко». Ничего-ничего, пусть ты заставляешь меня спускаться в страшный подвал с объедками Толяна, зато кто знает, что будет через десять лет? Где будешь ты, а где буду я? Я уеду, построю на краю земли дом и буду в нём жить, как всегда мечтала. Ты – останешься. Врастёшь в землю. Будешь, как в моём самом страшном сне, неприкаянная бродить, как в лабиринте, по нашему посёлку. Ты потеряешь себя между первым и восьмым кварталом и никогда-никогда не найдёшь. А я буду знать, где ты, но никому-никому не скажу. Вот такая будет моя месть. Вот такое будет моё проклятие для тебя: где родиться – там и пригодиться.

Я боюсь: темноты, лестниц, высоты, открытых пространств, Матерного гномика и Пиковую даму, мертвецов, ада, терактов, смерти. Смерти и терактов – сильнее всего. Теракты совершенно точно ведут к смерти, поэтому между ними можно поставить знак равно.

Жизнь всё-таки удивительная штука. Ты не боишься того, чего ты не знаешь. Я не боюсь наступить на иголку и заразиться СПИДом, пока по РЕН ТВ не расскажут, что какой-то мужчина раскидывает заразные шприцы по песчаному пляжу.

Или вот до прошлого сентября я не знала, что такое теракт и кто такие террористы. Их просто не было. А потом они взяли и появились. Теперь бабушка только и говорит, что про белые мешки с сахаром и грузовики.

Бабушка не ограничивается мешками, она боится всего, куда можно положить взрывчатку и «нечаянно» её там оставить: нарядные пластиковые пакеты с клубничками, чёрные сумки, сшитые из лоскутов дерматина, коричневые мешки с картошкой и белые с сахаром. Да она даже школьных ранцев боится!

Когда во второй четверти выпадает снег, мы оставляем портфели около школьного крыльца, чтобы играть в снежную битву. Дорога от завода до дома идёт через нашу школу, я всё отлично посчитала: когда бабушка идёт мимо, я уже вся в снегу и ничем не отличаюсь от других. Но у бабушки свои просчёты – просчёты безопасности. Однажды после пятого урока второй смены бабушка шла с работы. И вот она идёт мимо школьного крылечка, мимо кучи снежных детей и вдруг видит гору портфелей. Конечно, она решает, что это подрыв. Она кричит на детей, гонит их из школьного двора, зовёт на помощь, машет учителям, требует вызвать пожарных и милицию.

Если бы бабушка не была авторитетной фигурой на посёлке, её бы все – от технички до последнего двоечника – засмеяли, типа она посёлковская сумасшедшая. Но все считают, что смеяться над бабушкой равно получить проблемы на заводе. Если честно, я не верю, что бабушка надумает мстить, но имидж есть имидж, и он подпорчен. Поэтому все начинают смеяться надо мной.

С подвалом этим теперь тоже выходит, как с террористами: пока я не знаю, что в подвале кто-то живёт и, возможно, поедает кошек, я не боюсь ходить мимо, не боюсь заглядывать в подвальные окошки. Мне даже как-то любопытно: может быть, там лежит что-то интересное? Например, как у бабушки Зои и дедушки Владика, которые живут в Ростове-на-Дону. У них в подвале хранятся старые игрушки их сына Фёдора, моего дяди: железная дорога с разноцветными вагончиками, пластиковая мозаика с деревянным основанием, жёлтый плюшевый кот, металлический конструктор. А ещё – полосатая скрипучая раскладушка. Все эти вещи дедушка Владик, мой однорукий бандит (это не шутка, вторую руку у него отнял поезд) – достаёт из подвала, когда мы с бабушкой приезжаем в гости.

Я спрашиваю бабушку, почему мы не храним в подвале мои старые игрушки, а отдаём их другим детям или относим в детский сад. Бабушка говорит, что её сестра с мужем фиговы интеллигенты и живут в таком же интеллигентском доме рядом с библиотекой в центре Ростова, а мы живём в центре посёлка рядом с базаром, поэтому если что-то в подвал унесём, то это – с концами. Бабушка как будто не понимает, что отнести в детский сад мою рыжую медведицу Машу – это тоже – с концами.

После того как я узнала, что Толян переселился в наш подвал, я боюсь смотреть в окошки – мне страшно увидеть в них подтверждение всего, о чём рассказывают девочки, например, половину кошки. Подвал дедушки Владика – как сундук с сокровищами; а наш – источник угроз. Бабушка говорит:

Этот чёртов погребок наш дом когда-нибудь потопит!

Вода, которая течёт из прорванных труб пару раз в год, рано или поздно подмоет фундамент. Я не понимаю, почему их нельзя починить раз и навсегда, – и спрашиваю об этом у бабушки каждый «прорыв». Она только отмахивается и говорит:

Ну и чего ты как маленькая? Не понимаешь, что ли? Ты же читаешь со мной «Известия»!

Странный аргумент, потому что в «Известиях» я люблю только три вещи:

1. Астрологический прогноз, и то если звёзды сулят Овнам что-то хорошее

2. Кроссворд, но только когда знаю какие-нибудь ответы и могу подсказывать деду

3. Статьи про звёзд, но они появляются в «Известиях» реже, чем мне хотелось бы

Всё остальное время я просто беру газету и рассматриваю её, иногда что-то читаю, а иногда делаю вид. Про прорыв труб на посёлке Приволжский там не писали ни разу, поэтому бабушкин ответ мне не подходит. Возможно, если бы у нас во время аварии из подвальных окошек не валил белый пар, как в бане, а в квартире не отключали бы воду, мне бы до этих прорывов, как говорит дед, было бы как до едрени фени.

Без воды что летом плохо, что зимой. Ладно бы её не было часа два, а то ведь пока аварийные сантехники не придут, а идти на вызов они могут три вечности, пока заплатку на трубу не поставят, пока кипяток из подвала не выкачают – они воду не включат. Целый день без воды – настоящая пытка. Если это учебное время, то придётся идти в школьный туалет, а я его стараюсь избегать по понятным причинам: там ужасно пахнет, нет кабинок и девочки из старших классов смотрят на меня с подозрением. Если авария летом, то я просто хочу отрубить себе ладони, потому что мне кажется, что на них собралась вся грязь мира: руки становятся потными и липкими, а бабушка говорит не тратить воду из бака, который дед принёс с колонки, почём зря.

Трубы – не единственная опасность для фундамента нашего дома. Есть ещё и ледяная гора, которая по законам природы может образовываться только зимой. Эта гора – снег, который убирают из коробки за домом, чтобы сначала залить каток, а потом поддерживать его чистоту. За всю зиму гора вырастает до второго этажа, а с первыми лучами мартовского солнца начинает таять, ручьями стекая к нашему дому. Бабушка говорит, что горка добавит очков к подтоплению подвала и краху нашего дома. Я поддакиваю, но кататься с горки или играть в «Царя горы» мне нравится. Я обожаю столкнуть противницу с самого верха, а потом вслед за ней покатиться колбаской.

Обещание не быть ссыклом не стереть из памяти, такое не забывается. Тем более что все слышали слова Иры, как уж тут забыть. Чтобы это обещание не нарушить, мне нужно спуститься в подвал, но когда именно это сделать – здесь вот решать только мне. Ира сказала только одно – до конца лета. Как ни в чём не бывало мы с ней шатаемся по двору.

Если честно, я не понимаю, как Ира может делать вид, что ничего не случилось, когда случилось такое. Но так бывает после каждой нашей ссоры: мы ругаемся, а потом Ира делает вид, будто всё нормально. Я нахожу это очень странным, но соглашаюсь на её правила. Когда мы ругаемся с бабушкой, она молчит днями, как будто меня нет, как будто я пропала и, самое страшное, как будто бабушку это устраивает. Я же чувствую себя ни живой, ни мёртвой. И это чувство мне не нравится. Так что пусть Ира меня дразнит Япошка-в жопе-пряник.

Единственное, что меняется в нашей дружбе – Ира больше не приходит ко мне в гости, а я не хожу в гости к ней. Если честно, приходить домой к Ире мне не хочется, как и звать её к себе. Я боюсь встречи с Ириной бабушкой. Как смотреть ей в глаза? Ведь я соучастница, это как-то стыдно. Интересно, боится ли Ира смотреть в глаза своей бабушке? А моей? Кажется, мою бабушку она боится больше, чем свою. Хотя мою бабушку вообще все боятся больше, чем любую другую.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

*

Авторская орфография и пунктуация сохранены.

*

Тове Дитлевсен. «Детство» (Прим. автора).

*

Бренд лапши быстрого приготовления.

*

«Десятое королевство» (The 10th Kingdom, 1999) – это американский фэнтезийный мини-сериал, рассказывающий о приключениях молодой женщины из Нью-Йорка, которая оказывается в волшебном мире.