90-е: доктор Воронцов

– Не геройствовали. Работали просто теть Зин.

– Семеныч сказал ты парню жизнь спас. Прямо в машине резал.

Дмитрий пожимает плечами.

– И правильно, – тетя Зина вздыхает, – Хоть бандит, хоть кто – человек. А у самого, небось, мать есть. Или жена.

Дмитрий молчит. Смотрит в кружку.

– Ты держись, – тетя Зина кладет руку на его, – Я про твое горе знаю. Про жену. Ты не думай, мы все знаем. И помним.

– Спасибо, теть Зин.

– А парень тот выживет может, и спасибо скажет, – она достает сигарету, закуривает прямо в форточку, – Ладно, отдыхай. До конца смены еще час.

НИИ скорой помощи им. Склифосовского, палата № 408 (хирургическое отделение).

Крестовский Андрей Федорович, 31.01.1964 г.р. – ножевое, живот.

Палата на четверых, но Крест лежит один – то ли мест не было, то ли менты изолировали. Высокие окна, белые стены, капельница. За окном серый день.

Он открывает глаза. Первое что чувствует, это боль. Тупая, ноющая, в животе. Затем ощущает трубку во рту. Дергается.

Подходит молодая медсестра, в белом халате:

– Лежите, лежите. Все хорошо. Вы в Склифе.

Он смотрит мутно, пытается сказать, но лишь хрипит.

– Вас прооперировали. Ножевое ранение в живот, – она поправляет капельницу, – Вас прямо в машине скорой спасали. Врач, молодой, прямо там зашил. Говорят, если б не он не довезли бы.

Крест моргает. Пытается вспомнить. Лицо… было лицо. Сосредоточенное, темные волосы, зеленые глаза. И руки в крови.

– Кто? – выдавливает.

– Из скорой. Бригада с первой подстанции. Номера не знаю, – медсестра улыбается, – Повезло вам. Если бы не он…

Крест закрывает глаза. Лицо стоит перед глазами.

«Спас. Врач из скорой. Молодой, с зелеными глазами…»

Шепчет, одними губами:

– Я твой должник.

Медсестра не слышит. Вытирает ему лоб.

– Спите. Вам спать надо больше.

Крест не спит. Смотрит в потолок и запоминает лицо из памяти.

***

Дмитрий едет в метро. Вагон не пустой, но и не битком: пара человек сидит, остальные стоят. Он сидит, смотрит в одну точку.

Перед глазами лицо парня. Рана. Кровь под пальцами. И рынок… Откуда Лену увезли.

Он закрывает глаза. Вспоминает тот день. Лица родителей, лицо дочери…

Поезд грохочет, мелькают станции.

Думает о Нине. О деньгах. О том, что парень, которого он спас бандит. А у бандитов деньги есть. И о том, что Лена погибла от таких же.

«А если бы я ему сказал: заплати? – мелькает мысль, – Если бы попросил?»

Гонит ее. Врач не берет денег с умирающих.

Поезд подъезжает к Таганской. Дмитрий выходит, идет по набережной. Смотрит на свой дом, на окна восьмого этажа. Там ждет Нина.

Ускоряет шаг.

На ходу трогает карман куртки. Рисунок на месте.

Глава 4. Выходной и рутина

Дмитрий толкнул дверь в комнату дочери. Нина уже не спала. Сидела на кровати, поджав ноги, и рисовала в альбоме. Услышала шаги, подняла голову.

– Пап, смотри.

Он сел рядом. На листе их дом, сталинская высотка на Котельнической, узнаваемая, с башенками. Набережная, Москва-река, а внизу, у парапета, три маленькие фигурки. Две большие и одна маленькая.

– Красиво, – сказал Дмитрий, – Очень похоже.

Он смотрел на дочь. Бледность еще оставалась, но уже не та, восковая, что была вчера. Под глазами тени: глубокие, лиловатые, но уже не такие страшные, как после того утра, когда они ехали к Насоновой. Одутловатость лица почти сошла. На тумбочке пустой стакан из-под воды, открытая коробочка преднизолона, утренние таблетки выпиты.

– Как самочувствие? – спросил он, касаясь ее лба. Температуры не было.

– Нормально, – Нина пожала плечами, – Руки меньше болят. И вставать уже легче, – она посмотрела на него внимательно, по-взрослому, – Таблетки помогают?

– Помогают, малыш, – он погладил ее по голове. Волосы мягкие, темные, как у матери, – Сегодня праздник. Восьмое марта. Поедем гулять, хочешь?

Нина улыбнулась.

– А куда?

– В парк Горького. Там сейчас неплохо вроде… ну, посмотрим.

– С мороженым? – спросила она с надеждой.

– С мороженым, – кивнул Дмитрий, – Обещаю.

Нина отложила альбом, обхватила его руками, прижалась щекой к плечу. Он чувствовал, какая она еще слабая, – руки обнимали несильно, будто сил не хватало.

– Пап, а мама ведь тоже любила мороженое?

Дмитрий замер.

– Любила, – сказал он тихо, – Шоколадное любила. А ты?

– А я фруктовое, – Нина подняла голову, – Я помню. Мы всегда вместе покупали, когда гуляли.

– Помнишь? – голос у него сел.

– Немножко, – Нина снова уткнулась в плечо, – Иногда мне кажется что помню. А иногда что нет. Как будто фотография старая, выцветшая.

Дмитрий обнял ее крепче. Сказать было нечего.

В прихожей Ирина Андреевна одевала Нину. Пальто не новое, осеннее, но опрятное, из хорошего драпа. Шапка вязаная, с помпоном, которую бабушка связала сама прошлой зимой.

– Бабушка, а ты с нами? – спросила Нина, пока Ирина Андреевна заматывала ей шею шарфом.

– Ой, нет, милая, – она распрямилась, поправила внучке воротник, – Я дома посижу наверно, пирожков напеку к вашему возвращению. Вы гуляйте на воздухе, – она повернулась к Диме, протянула небольшой сверток, завернутый в газету, – Дим, это вам с собой на прогулку. Бутерброды с маргарином.

Дмитрий взял, сунул в сумку.

– А это, – мать достала второй сверток, побольше, в два слоя газеты, перевязанный бечевкой, – на работу, в ночь тебе собрала, не забудь потом, а то у меня памяти совсем нет. Тут макароны с сахаром, хлеб и тушенка. Банку только на месте откроешь, а то протечет. Я ее отдельно в пакет завернула.

– Спасибо, мам, – он обнял ее, поцеловал в щеку, – С праздником.

– Спасибо, сынок, – она прижалась на секунду, потом отстранилась, заглянула в глаза, – Вы там осторожнее. На улицах сейчас… всякое бывает.

– Все будет хорошо, – сказал он, хотя сам не знал, будет или нет.

Нина уже у двери нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, держась за ручку.

Вышли на набережную. День серый, но без осадков. Морозно пощипывало щеки. Под ногами похрустывал лед, припорошенный городской пылью и песком, которым посыпали тротуары.

Пошли пешком. Дмитрий любил этот маршрут – через Якиманку, мимо доходных домов, в сторону Октябрьской. Москва просыпалась после праздничного утра.

У метро «Октябрьская» толпился народ. Мужики с цветами: мимозы в целлофане, тюльпаны, гвоздики, перевязанные ленточками. Продавцы-челноки с раскладными столиками торговали китайским ширпотребом: яркими шапками, носками, кошельками. Женщина в пуховом платке протягивала прохожим вязаные варежки.

У перехода стояли трое. Куртки яркие, импортные красно-синие пуховики, каких в советских магазинах не было. На шеях толстые золотые цепи, на пальцах перстни. Говорили громко, размахивали руками.

Нина смотрела на них с любопытством, приоткрыв рот.

– Пап, а почему они так одеваются? – спросила тихо, когда прошли мимо.

– Мода такая, – Дмитрий пожал плечами, – Странная, но мода.

Прошли мимо коммерческого ларька. На картонке фломастером выведено: «Коммерческий». В окошке жвачка, «Love is…» и «Turbo», по рублю за штуку. Рядом банки с колой пятнадцать рублей за банку. Дорого. В советском магазине кола стоила копейки, но ее не было уже года два. Нина задержала взгляд на жвачках, но ничего не сказала, не попросила.

Парк Горького. Главный вход: арка с колоннами, знакомая с детства. В 1992-м парк был уже не тот ухоженный, что в семидесятых. Большая часть территории отдана под развлекательный комплекс «Чудо-град» . Ржавые цепи каруселей, заколоченные ларьки «Союзпечати» соседствовали с яркими новыми будками, где торговали шапками, китайскими игрушками и сахарной ватой. Вход платный – очередь в кассу, билеты по рублю .

Дмитрий купил билеты, прошли. Внутри пахло жареным тестом и мясом: у ларька с чебуреками вилась очередь. Люди стояли, держа в руках тарелки из плотной бумаги, ели тут же, у шатких пластиковых столиков, присыпанных солью и крошками.

Пошли по главной аллее. Мимо проезжали редкие велосипедисты на старых советских «Украинах», с большими рамами. У Голицынского пруда кормили уток. Бабушки в пальто и платках кидали в воду крошки хлеба, утки с кряканьем дрались за добычу.

Сели на скамейку у Голицынского пруда. Скамейка деревянная, краска облупилась, на спинке вырезано чье-то имя. Дмитрий достал бутерброды. Развернул газету, протянул Нине.

Она взяла, откусила. Жевала медленно, но с аппетитом. Впервые за долгое время не ковырялась в еде, а ела по-настоящему.

Смотрела на воду, на уток, на отражение серого неба в пруду. Потом спросила тихо:

– Пап, а год уже прошел, как мамы не стало.

Дмитрий замер с бутербродом в руке. Смотрел на воду. Кивнул.

– Да, малыш. Уже год.

– Я помню, как мы здесь гуляли втроем, – Нина смотрела на аллею, туда, где когда-то стояли карусели, – Ты нас с мамой на карусели водил. Мама смеялась, а я боялась. Мне было лет восемь, наверное.

Дмитрий молчал. Перед глазами встало: Лена в светлом плаще, ветер развевает волосы. Нина маленькая, смешная, в панамке, тянется к деревянным лошадкам. Карусель кружится, играет музыка, Лена смеется и машет рукой.

– А мороженое помнишь? – продолжала Нина, – Мы всегда пломбир в вафельном стаканчике покупали. Мама любила шоколадное, а я фруктовое. Она говорила: «Ниночка, шоколадное вкуснее, давай поменяемся». А я не давала.

– Помню, – голос Дмитрия сел, пришлось откашляться.

– А как вы познакомились? – Нина повернулась к нему, смотрела в упор, серьезно, по-взрослому. – Расскажи, ну расскажи!

Дмитрий молчал долго. Смотрел на уток, на серую воду, на голые ветки деревьев. Потом начал:

– Мы познакомились здесь же, в парке. Летом было дело, – он говорил медленно, будто вспоминал вслух, – Мне был двадцать один год. Мы с друзьями гуляли, сидели на лавочке. А рядом компания девчонок. К ним пристали пьяные парни – привязались, начали хамить. Ну, мы вступились.

– Подрались? – Нина округлила глаза, на щеках выступил слабый румянец.

– Ахах, да немножко, – Дмитрий улыбнулся, – Прогнали их. А твоя мама… она подошла потом, сказала спасибо. У нее были такие глаза… зеленые, как у тебя. И она улыбалась.

– И все? – Нина разочарованно нахмурилась, – Так просто?

– А что сложного? – Дмитрий пожал плечами, – Она жила в нашем районе, на Таганке. Училась в педагогическом. Мы стали встречаться. Через год поженились. А потом ты родилась.

– И вы никогда не ссорились?

– Ссорились, конечно, – он усмехнулся, – Как все. Она упрямая была, я тоже не подарок. Но мирились быстро, – он посмотрел на Нину, – Она тебя очень любила. Всегда говорила: «Ниночка у нас будет художницей». Альбомы тебе покупала, карандаши. Помнишь?

Нина не ответила. Отвернулась, смотрела на уток. Плечи вздрагивали.

Дмитрий обнял ее, прижал к себе. Молчали долго. Где-то вдалеке играла музыка из репродуктора: старая, советская еще, пластиночная, с хрипотцой.

– Пап… а я поправлюсь? – спросила Нина вдруг, не поднимая головы.

– Поправишься, – сказал он твердо, – Доктор Насонова сказала лечить надо, и все будет хорошо. А мы будем лечить. Все сделаем, чтобы ты поправилась.

– А в школу когда?

– На следующей неделе пойдешь. Если анализы будут лучше.

– Я соскучилась по девчонкам, – сказала Нина тихо, – И по рисованию. В школе у нас кружок, а я пропустила. И на танцы уже не ходила больше недели…

– Ничего доченька, поправишься, и будут тебе и танцы и рисование. Не переживай, слышишь?

Обратно шли медленнее.

– Присядем? – предложил он, кивая на скамейку в скверике у метро.

Нина благодарно кивнула. Молча смотрели на прохожих. Женщины с цветами, мужчины с бутылками в пакетах, дети с воздушными шариками. Обычный выходной, обычный праздник.

Через несколько минут встали, пошли дальше. У дома Нина увидела знакомую девочку с их подъезда – прыгали через резиночку, смеялись. Две другие, с четвертого этажа.

– Пап, можно я тут побуду? – повернулась к нему, в глазах надежда.

– Беги, – он улыбнулся. – Только недолго, час и домой! А то пирожки бабушкины остынут. И не прыгай сильно, ноги заболят!

– Я осторожно! – крикнула она уже на бегу, забыв про усталость.

Нина подбежала к девочкам, заговорила, замахала руками. Те закивали, заулыбались, подвинулись, давая место в кругу.

Дмитрий постоял, глядя на дочь. Потом повернулся и пошел к подъезду. Лифт работал – повезло. Или кто-то важный прописон устроил, дом то не простой.

Нина вернулась через час, как обещала, вся замерзла. Рассказывала бабушке как прыгали с девочками, что их в школе опять заставляли пить молоко с пенкой.

Дмитрий одевался в прихожей. Из комнаты вышел Сергей Петрович. Остановился, глядя на сына.

– Ты куда? – спросил удивленно. – У тебя же вроде завтра смена. Ты только с прогулки пришел.

Дмитрий завязывал шнурки, не поднимая головы.

– Я взял подработку, – сказал он, распрямился.

Сергей Петрович нахмурился. Подошел ближе, встал в проходе, загородил дорогу к двери.

– Какая подработка? На скорой? Ты и так через день работаешь. А то и два через два. Когда отдыхать будешь?

– Деньги нужны, пап, – Дмитрий смотрел отцу в глаза, – Ты сам знаешь.

Сергей Петрович молчал долго. Потом вздохнул, отвел взгляд. Голос стал тише, спокойнее:

– Знаю, – он помолчал, – Только не перерабатывай. И… будь осторожнее. Сегодня праздник, пьяных много. Восьмое марта для скорой ночь тяжелая. Я в свое время насмотрелся.

– Буду.

Из кухни вышла Ирина Андреевна. В руках знакомая сумка с которой Дмитрий ездил на смены.

– Дим, я собрала тебе тут, – она протянула сумку. – Хорошо сама вспомнила! Так бы и ушел пустой!

Дмитрий обнял мать, чмокнул в макушку. Кивнул отцу. Вышел за дверь.

В подъезде достал пачку «Примы», закурил – дома не курил, только на лестнице или во дворе, редко на балконе. Затянулся глубоко, и пошел по ступенькам вниз, как раз время для сигареты. Восьмой этаж, четвертый, первый.

На скамейке у подъезда сидели бабки – их обычный вечерний дозор. Увидели Дмитрия, закивали.

– Сынок, с праздником! – крикнула одна, – Женщин поздравлять идешь?

– На работу, – ответил Дмитрий, проходя мимо.

– Ох, работа-то не ждет, – вздохнула другая, – Счастливо, сынок.

Он вышел со двора, зашагал к метро. Набережная, фонари, огни на той стороне реки. Москва готовилась к ночи.

Дмитрий приехал на подстанцию. Вечер уже взял свое: зажглись фонари во дворе 1-й Градской, окна больницы светились желтым. Во дворе подстанции стоял один «рафик», дядя Коля возился под капотом. Из-под машины доносилась густая, сочная брань.

Дмитрий подошел. Дядя Коля выпрямился, вытер руки ветошью. Лицо простое, крестьянское, в морщинах, лет пятьдесят пять. В засаленной кепке, в старой телогрейке поверх свитера.

– Здарово, Димон, – сказал дядя Коля, не оборачиваясь, – Ща, погоди, тут проводку коротнуло… А, чтоб ее, совсем достала!

– Чего случилось то? – Дмитрий заглянул под капот.

– Генератор барахлит, зарядки нет, – Дядя Коля снова вытер руки, сплюнул в сторону, – Ладно, до утра доездим, а там в ремонт отдам Степке. На соплях доедем, – он оглянулся, – Где Семеныч то? Опаздывает как всегда?

– Сегодня только мы. У Семеныча выходной сегодня.

– А, ну да, – Дядя Коля кивнул, – Ну, мы и вдвоем справимся. Ты мужик опытный, я старый, но шустрый, – усмехнулся, – Пойдем чайку попьем, пока тихо.

Прошли в диспетчерскую. Тети Зины сегодня не было. За пультом сидел молодой парень, в очках, с взъерошенными волосами. Уткнулся в учебник, шевелил губами, читая.

– Это Сережа, – представил дядя Коля, – Студент, на врача учится. Из Подмосковья, в общаге живет. Подрабатывает у нас. Тетя Зина его натаскивает.

Сережа поднял голову, смущенно улыбнулся, кивнул:

– Здрасьте.

– Привет, какой курс? – спросил Дмитрий, садясь на продавленный диван.

– Второй, – Сережа поправил очки, – Во втором Меде.

– Значит, почти коллега, – Дмитрий улыбнулся, – Я тоже там учился. Давно правда было.

Сережа просиял, хотел что-то спросить, но дядя Коля уже наливал чай из большого алюминиевого чайника в граненые стаканы.

– Молодой, – сказал дядя Коля, ставя стакан перед Дмитрием, – Ты, Димон, водилу своего не стесняйся. Я хоть и старый, а Москву знаю как свои пять пальцев. Любой двор, любой проходняк. В такси сколько лет отработал, до ГАИ еще.

– А в ГАИ чего делал? – спросил Дмитрий, прихлебывая чай.

– Начальство возил. Полковников, генералов, – Дядя Коля усмехнулся, достал папиросу, закурил в форточку, – Насмотрелся. Они там… не лучше братков. Те хоть по понятиям, а эти по-тихому, по-серому, – он махнул рукой, – Ладно, что вспоминать. Работа есть работа. Да и не все такие были…

Разговор прервал вызов. Сережа снял трубку, послушал, начал записывать в журнал. Повернулся к ним:

– Драка, есть пострадавший. Адрес… – он продиктовал, добавил: – Там, говорят, пьяный дебоширит.

– Поехали, – Дмитрий допил чай, поднялся.

Ехали в спальный район. Хрущевки, пятиэтажки, темные дворы. Фонари не горели. Улицы освещались только окнами домов да редкими фарами проезжающих машин.

Дядя Коля вел аккуратно, но быстро. «Рафик» трясло на колдобинах, движок чихал, но тянул.

– Тут у нас глухо, – сказал дядя Коля, сворачивая во двор, – Фонари уже год не горят. Местные сами разбираются, как могут. А милиция сюда не заезжает – бояться.

Подъехали к нужному подъезду. Слышен шум, крики. У подъезда трое: один лежит на земле, двое над ним. Увидели скорую – двое разбежались в разные стороны, скрылись в темноте.

Дмитрий взял сумку, вышел. Дядя Коля остался в машине, но двигатель не заглушил на всякий случай.

Дмитрий подошел к лежащему. Мужик лет сорока, пьяный в стельку. Лежал лицом в грязь, мычал. Из разбитой брови текла кровь, рассечение, не опасное. Рядом валялась разбитая бутылка. Осколки блестели в свете фар.

– Эй, – Дмитрий присел, тронул его за плечо, – Слышишь меня?

Мужик завозился, поднял голову. Глаза мутные, непонимающие. Увидел человека в форме, что-то сообразил. И вдруг рука метнулась в сторону – схватила осколок бутылки, торчащий из горлышка.

– Не подходи! – заорал он, замахнувшись, – Убью, гад! Ты ментов вызвал?!

Дмитрий отскочил. Мужик попытался встать на четвереньки, зашатался, выронил осколок, снова упал лицом в грязь. Лежал, тяжело дышал, матерился вполголоса.

– Димка, отойди! – крикнул дядя Коля из машины, – Давай милицию вызовем, пусть разбираются! Свяжешься с таким сам виноват будешь!

Дмитрий отошел. Стоял, смотрел на мужика. Тот уже не шевелился, только постанывал.

– Ну и хрен с ним, – сказал дядя Коля, когда Дмитрий сел в машину. Движок работал на холостых, в салоне пахло бензином, – Не горит у него ничего. Проспится да домой пойдет. А лезть под бутылку… наши жизни дороже. У меня семья, у тебя дочь.

Дмитрий кивнул. Сердце колотилось от неожиданности, от выброса адреналина.

– Часто такое видел? – спросил, отдышавшись.

– Бывает, – Дядя Коля тронул машину, вырулил со двора, – Ты главное не геройствуй. Семеныч правильно тебе говорит. Если пьяный с оружием лучше отойди. Даже если просто осколок. Потом менты скажут: «Сам виноват, надо было техники безопасности соблюдать». А нам оно надо? Мы людей спасаем, а не с алкашами воюем.

Дмитрий молчал. Вспомнил лицо того парня с рынка.

– Понял, – сказал он.

– То-то, – Дядя Коля прибавил газу.

Глава 5. Выходной и рутина ч.2

Новый вызов пришел, когда уже вернулись на подстанцию и Дмитрий собрался перекусить. Сережа снял трубку, послушал, повернулся:

– Ребенку плохо. Температура высокая. Адрес… – продиктовал, – Там молодая мать паникует.

– Поехали, – вздохнул Дмитрий, отставляя неоткрытую тушенку.

Панельная девятиэтажка, обычный спальный район. Лифт работал, поднялись на пятый этаж. Открыла молодая женщина, растрепанная, в халате поверх майки. Глаза заплаканные, красные. Увидела врача схватила за руку, потащила в комнату.

– Доктор, помогите! Дочка горит вся! – голос срывался, руки тряслись.

В комнате горел ночник. В кроватке лежала девочка лет трех-четырех. Красная, вялая, дышала часто, с хрипами. Глаза мутные, непонимающие.

Дмитрий сел на край кровати, тронул лоб. Горячий и сухой.

– Термометр есть?

– Есть, – женщина метнулась к тумбочке, принесла, – Тридцать девять и восемь было час назад.

– Давно начала болеть?

– Со вчерашнего вечера. Я сбивала, а она опять поднимается. Лекарств нет, в аптеке только для взрослых, а детских… – всхлипнула, – Я не знаю где искать. В поликлинику звонила, там выходной. В скорую позвонила, сказали ждать.

Дмитрий осмотрел девочку. Горло красное, насморк. Дышит чисто, хрипов нет. Скорее всего, ОРВИ. Послушал легкие – чисто. Пощупал живот – мягкий.

– Слушайте меня, – сказал он спокойно, присаживаясь на край кровати, – Не паникуйте. Температура это защитная реакция. Организм борется с болезнью.

Женщина смотрела с надеждой, но губы дрожали.

– Что делать? Я боюсь, вдруг… менингит? Я читала…

– На менингит не похоже, – сказал Дмитрий твердо, – Горло красное, насморк, это вирус простой. Сейчас будем сбивать.

Огляделся.

– Что есть дома? Водка, уксус?

– Водка есть, – Женщина метнулась к шкафу, достала початую бутылку.

– Разведите водой: одна часть водки на три части воды. Вода должна быть комнатной температуры, не холодная и не горячая. Поняли?

Она кивнула, замерла, впитывая каждое слово.

– Обтирайте дочку мягкой тряпочкой, особенно ручки, ножки, спинку, грудку, – Дмитрий говорил медленно, четко, – После обтирания не кутать. Пусть в трусиках полежит, накройте простынкой, но не одеялом. Температура будет падать за счет испарения. Поняли?

– Да, да…

– Если не поможет, то через час повторите. Главное не переохладите. Обтирать, пока кожа не порозовеет.

Она кивала, смотрела на него, как на спасителя.

– И поите много, – Дмитрий уже писал на листочке, вырванном из блокнота, – Чай с ягодами, если есть. Морс, компот, просто вода. Часто, по чуть-чуть. Проветрите комнату, но чтобы не дуло на нее.

– А таблетки? – женщина замялась, – В аптеке сказали панадол есть, но дорогой, двести рублей. Аспирин дешевле, но говорят, детям нельзя…

– Панадол лучше, – кивнул Дмитрий, – Он детский, специальный. А аспирин да, детям до пятнадцати лет нельзя. Лучше обтираение.

– Я поняла, хорошо доктор.

Он дописал: «Панадол одна таблетка при темп. выше 38.5. Обтирание водкой 1:3. Питье. Проветривание».

Протянул листок.

– Если завтра не спадет обращайтесь в поликлинику. Но думаю, за ночь справитесь. Организм крепкий, сердце чистое, легкие чистые. Все будет хорошо.

Женщина взяла листок, прижала к груди. Глаза наполнились слезами, но уже не от страха, от облегчения.

– Спасибо, доктор, – она схватила его руку, чуть не поцеловала, – Спасибо огромное! Я думала, с ума сойду… А вы приехали, объяснили…

– Работа такая, – Дмитрий улыбнулся, высвободил руку, – Выздоравливайте.

В коридоре догнала:

– А сколько вам… заплатить? У меня есть…

– Ничего не надо, – Дмитрий уже открывал дверь, – Мы скорая.

Вышел на лестницу. Дядя Коля ждал внизу, курил у подъезда.

– Ну че? – спросил, затаптывая папиросу.

– Нормально. Вирус, температура. Мать успокоил, поехали.

В машине дядя Коля спросил:

– А чего скорую то вызывала? В поликлинику бы отвела ребенка?

– Перепугалась, – Дмитрий откинулся на сиденье, – Главное мать успокоить. У них паника, а ребенок это чувствует.

Дядя Коля кивнул, тронул машину.

– А ты, я смотрю, с народом умеешь, – сказал он.

После третьего вызова – бабушка с давлением, без осложнений, просто посоветовал пить поменьше и соль убрать – возвращались на подстанцию. Но не доехали.

На полпути «рафик» чихнул, дернулся и заглох.

– Твою ж дивизию! – дядя Коля от души приложил ладонью по рулю, – Генератор таки сдох… Ну я же чувствовал!

Вылез, открыл капот. Дмитрий вышел следом, стоял рядом, курил. Ночь, морозно, дыхание паром. Звезды на небе, в последнее время их редко видно, а тут, во дворах, проглядывали сквозь облака.

– Долго это? – спросил Дмитрий.

– Не знаю. Минут сорок, если повезет, – Дядя Коля матерился, – Лезь в машину, спи. Я поковыряюсь. Там тепло, салон не остыл еще.

Дмитрий залез в салон, лег сзади, подложив под голову сумку. Слышно было, как дядя Коля гремит инструментами, ругается, что-то бормочет.

Мысли потекли сами.

Нина. Спит сейчас? Таблетку выпила? Мать проследит, конечно. Завтра снова преднизолон, сорок миллиграмм. Коробочка почти пустая. Надо искать еще.