Мамонт

– А жён и детей, разграбленных купцов, ой, то есть раскулаченных Советской властью, тоже всех расстреливали? Али сия кровавая революционная традиция распространялась тока на монаршие семьи? – с учащённым вдвое пульсом спросил Пётр Кондратьевич и зажмурился, боясь услышать от профессора страшное подтверждение своих слов.

– С вашей супругой и сыном всё в порядке. Не волнуйтесь, – сразу предупредил не на шутку встревоженного пациента Елисей Афанасьевич, искренне не желая повторной реакции его неконтролируемого организма. – С царской семьёй так произошло неспроста. На то были веские основания, о которых я не могу говорить, да и слишком я маленький человек, чтобы судить о поступках таких ответственных товарищей, как Юровский. А вот что касается простых граждан, таких как ваша жена и ребёнок, то к ним наше справедливое общество относится с уважением, как к равным. И никто не собирается в них тыкать пальцем, дразнить «буржуями» и заставлять сына отвечать за отца. Не разделяются теперь советские люди на ДАМ и ГОСПОД. Все друг для друга дорогие ТОВАРИЩИ. Малыши зовутся октябрятами и с гордостью носят на груди значок-звёздочку с изображением юного Володи Ульянова. Школьников принимают в пионеры, торжественно повязывая им на шею частицу красного знамени – галстук. Молодёжь дружно идёт в комсомол. А старшие товарищи вступают в ряды Коммунистической партии Советского Союза. Вот только принимают туда далеко не каждого. А только самых честных, добросовестных, самоотверженных, трудолюбивых и преданных делу Ленина патриотов, – фанатично произнёс Елисей Афанасьевич и, встав лицом к портретам в стойку «смирно», отдал им честь, приставив руку к белому медицинскому колпаку.

– И вы тоже коммунист? – удивлённо поднял брови Пётр Кондратьевич, не веря своим ушам и в то, что он спрашивает об этом человека с дворянским происхождением, получившего образование в царской России и вставлявшего ранее в окончание слов букву «С».

– А как же? – с важным видом произнёс Елисей Афанасьевич, выпрямив спину. – Иначе мне не доверили бы руководить этой лабораторией. Я член партии аж с 1935 года.

– А разве доверие к руководителю научной лаборатории определяется не его учёной степенью, а его партийной принадлежностью?

– Конечно! – хмыкнул профессор, поражаясь, как можно не понимать такие элементарные вещи. – Все ключевые посты в нашей стране могут занимать только коммунисты. А беспартийный человек, коим может быть даже неплохой учёный, может оказаться врагом народа, вором социалистической собственности или простым бездельником и эгоистом. Как такому можно доверить ответственный пост и позволить руководить честными людьми?

– Надо же, как за пятьдесят лет такому образованному, талантливому и умному человеку можно изменить сознание, превратив его из адекватного, интеллигентного человека – в тупую дрессированную обезьяну, – с ужасом думал Пётр Кондратьевич, слушая безумные речи профессора и жалея его в глубине души. – Надеюсь, та часть евонного головного мозга, отвечающая за реализацию сего научного эксперимента, не задета энтими пропагандистскими глупостями, и он не превратит меня тоже в послушную обезьяну. Я не хочу идти по эволюционной лестнице Дарвина в обратную сторону. Уж лучше я буду одиноким замороженным мамонтом, молча плывущем замурованным в льдине по реке времени, чем работающей за еду обезьяной, выкрикивающей подобные лозунги. Хотя, глядя на сияющее от счастья и оптимизма лицо энтого седовласого пожилого человека, трудно поверить в то, что он испытывает боль за бесцельно прожитые им годы. И прежде чем делать скоропалительные выводы, мне стоит для начала пообщаться с супругой и сыном. А вдруг всё не так плохо, как мне показалось на первый взгляд? И ежели окажется, что они также счастливы, как и энто учёное светило, то почему бы и мне не встроиться в сии дружные ряды благополучного советского обчества? – логично рассудил, сильно соскучившийся по жене и сыну глава семейства и, представив предстоящую с ними долгожданную встречу, мило заулыбался.

– А вы зря лыбитесь, – приструнил легкомысленного пациента профессор. – Я бы на вашем месте, как только рука сможет держать перо, первым делом написал бы заявление на вступление в Коммунистическую партию и как можно скорее забыл бы свою прошлую барскую жизнь. Эх, вам бы ещё обновить и ваше дворянское психо-эмоциональное состояние до менталитета простого советского гражданина, – мечтательно произнёс профессор, сжав кисть руки в кулак. – И чем быстрее, тем лучше. И у вас проблем меньше будет с социализацией и коммуникацией в обществе, и меня не будут винить в том, что я оживляю в своей лаборатории мёртвых буржуев и врагов Советской власти.

Услышав неприятные для своего сердца словосочетания: «мёртвых буржуев», «врагов Советской власти», Пётр Кондратьевич вновь заволновался о судьбе своей семьи, и в его левой части груди так сильно кольнуло, будто его купеческое сердце насквозь проколол своим революционным штыком упомянутый выше, беспощадный товарищ Юровский.

Чтобы успокоить своё сердце и услышать от профессора хоть какую-то конкретику, а не пустые слова, взятые с потолка, обеспокоенный муж и отец вернулся к болезненной ему теме:

– А откель у вас такая уверенность в том, что с моейной супругою и сыном всё в порядке? В нашем разговоре вы обмолвились, что вашу лабораторию опосля революции взял на содержание трудовой народ, а кто взял на содержание мою раскулаченную семью? Может, они умерли с голоду? Али их заколол в подворотне штыком какой-нибудь обиженный холуй, ставший красным командиром?

– Я не знаю, взял ли их кто-то на содержание, но точно могу сказать, что они живы. Так как поддерживаю с ними связь, – уверенно заявил Елисей Афанасьевич и, чтобы выглядеть более убедительно, надел вынутые из нагрудного кармана белого халата очки. – Ведь я же должен информировать ваших родных о ходе эксперимента? И кому-то сообщить, простите, о вашей гибели в случае неудачной разморозки вашего тела. В первое время ваша супруга активно интересовалась ходом нашего научного эксперимента. Однажды даже приехала на вас посмотреть. Просидела возле вас часа три. Плакала, бубнила что-то себе под нос, с вами разговаривала. Потом сказала мне, что не хочет показывать сыну отца в таком состоянии, а лучше соврёт ему о том, что его папа, отважный исследователь Арктики, пропал «без вести» в 1914 году, отправившись в экспедицию с Георгием Седовым, и, смахнув слёзы с глаз, уехала в Санкт-Петербург. С тех пор мы с ней лично не виделись. Но письма она с новых мест жительства присылала исправно. Кстати, получив недавно очередное письмо, я с уверенностью могу утверждать, что они оба пережили и войну.

– Какую ашо войну? – снова напрягся Пётр Кондратьевич, не успев толком порадоваться за то, что его жена и сын целы и невредимы.

– Великую Отечественную, – печально ответил профессор, и его желваки заходили ходуном. – 22 июня 1941 года на нашу с вами многострадальную Родину вероломно, без объявления войны, напала фашистская Германия во главе с Адольфом Гитлером. Эта нацистская сволочь дошла аж до самой Москвы, сметая и сжигая всё на своём пути. Двадцать миллионов советских граждан полегло в этой страшной войне, освобождая от лютого врага сначала родную землю, а затем и порабощённую Гитлером Европу. Вы даже не представляете, во что немцы превратили Сталинград, – простонал Елисей Афанасьевич, обхватив голову руками и, заметив на лице собеседника полную растерянность и непонимание того, о чём идёт речь, пояснил: – Вы, наверное, этот город помните под прежним названием Царицын? Так вот, эти нелюди сравняли этот населённый пункт с землёй, превратив его в подгоревшую кровавую кирпичную «кашу» с мясом убитых солдат…

– ЦАРИЦЫН?! Энтого не может быть! – взвыл Пётр Кондратьевич, вспомнив о том, как он весело гулял в 1887 году на открытии кондитерского пряничного заведения «Карамель, монпансье и печенье фабрики Лапшина». Как его основатель, мудрый предприниматель Василий Фёдорович Лапшин, азартно рассказывал гостям о том с чего он начинал: как он закупал оптом конфеты по низкой цене и собственноручно заворачивал каждую конфету в обёртку, после чего продавал их с прибылью. Как все гости, после торжественного открытия заведения, катались по этому цветущему городу на его личной конке и, жуя его фирменные сахарные пряники, радовались этой забаве, словно дети.

Представив это сверкающее блеском витрин кондитерское заведение разрушенным до основания и лежащие на развалинах окровавленные тела тех мёртвых гостей, Пётр Кондратьевич громко зарыдал. Потом он вдруг резко замолчал и, представив таким же разрушенным и свой дом в Санкт-Петербурге, кряхтя, приподнялся в постели.

Схватив в состоянии аффекта обеими руками профессора за халат, чтобы тот не ушёл от ответа, он подтянул к себе слабо сопротивляющегося Елисея Афанасьевича и прохрипел ему прямо в лицо:

– А Ленинград немцы захватывали?

– Ленинградцы этих вандалов в культурную столицу не пустили. Отстояли город, – пыхтя, промямлил профессор, тщетно пытаясь освободиться от захвата. – И Москву Гитлеру, как Наполеону, не сдали.

Пётр Кондратьевич с облегчением выдохнул и, ослабив хватку, плюхнулся обратно на подушку.

– А историческая терапия пошла вам на пользу. Вон как клешнями своими орудуете, – сдержанно обрадовался Елисей Афанасьевич, бережно расправляя смятый пациентом халат. – Такими темпами я вас через пару исторических фактов, глядишь, и на ноги поставлю.

– Давайте немного передохнём от шоковой терапии и поговорим о чём-нибудь позитивном? – устало предложил Пётр Кондратьевич, болезненно взирая на профессора. – Что-то я притомился с сих переживаний. За полвека ведь наверняка случилось и что-нибудь хорошее? Али как опосля революции перевернули всё с ног на голову, так до сих пор на голове и ходюте?

– Ну почему на голове? Советские люди давно и крепко стоят на ногах, – возразил пациенту Елисей Афанасьевич и начал хвастаться достижениями советского государства:

– К 1930 году мы построили девять тысяч современных предприятий и полностью ликвидировали безработицу. А темпы роста экономики стали такими, что в годы первых пятилеток составляли 15 процентов. В связи с чем по экономическим показателям мы догнали Европу и Америку. Советское государство обеспечило гражданам БЕСПЛАТНОЕ общее и профессиональное образование, БЕСПЛАТНОЕ медицинское обслуживание, БЕСПЛАТНЫЕ для детей ясли, детсады, пионерлагеря, а для взрослых – санатории и курорты. И самое главное – БЕСПЛАТНОЕ жильё! Правда, пока предоставляют квартиры не всем желающим, а по очереди. Но к 2000 году, когда наступит долгожданный коммунизм, обещают каждого советского человека обеспечить отдельной жилплощадью.

– А откудова энто всё берётся, коли люди за сие не платют? – недоумевая, поинтересовался Пётр Кондратьевич, ехидно ухмыляясь. – Ежели государство предоставляет энто всё за свой счёт, то откель у государства на то деньги?

– Это всё предоставляется из средств трудового народа, – гордо пояснил профессор и широко развёл руки в стороны. – Неужто такая огромная страна рабочих и крестьян, в которой ВСЕ работают, не может себе позволить бесплатно обучить своих детей и подлечить приболевших взрослых? Мы же не какая-то там Америка, в которой бедный человек может лечить себя только листом подорожника, кушать то, что найдёт в мусорном баке, и жить на улице в картонной коробке. Вот вы можете себе такое вообразить, чтобы советский человек рылся в помойном баке?

– Я себе не мог такого вообразить и при царе, – спокойно ответил Пётр Кондратьевич, давая понять собеседнику, что это вовсе не заслуга Советской власти, а черта русского характера на генетическом уровне.

– Вот и я не могу себе такого представить, – присоединился к мнению единомышленника Елисей Афанасьевич, не вникая в суть этого мнения. – Да-а-а, не зря их называют «диким западом». Что бедный человек, что богатый, а живут и ведут себя, как дикари.

– А в Якутске что нового? – спросил Пётр Кондратьевич, пытаясь разглядеть через окно преобразовавшееся в город захолустье.

– Такая же «дыра», как и прежде, – махнул рукой Елисей Афанасьевич. – Но перспективы имеются. Недавно на галечной косе «Соколиная» нашли первый кристалл. А в бассейнах рек Лена и Вилюй пытаются искать нефть и газ. Вот найдут, может, получше заживём, – подмигнул пациенту профессор и, хлопнув себя по коленкам, встал с табурета. – Хотите чаю?

– Я, по правде сказать, съел бы пару куропаток и молочного поросёнка, – жалобно морщась, прошептал Пётр Кондратьевич и мечтательно облизнулся.

– Вам ещё нельзя нормальную пищу, – категорически отказался выполнять просьбу оголодавшего гурмана Елисей Афанасьевич и сочувствующим тоном предупредил: – Вы можете умереть в один момент, если съедите, к примеру, жареную котлету. Вам можно немного жидкости: некрепкий сладкий чай, куриный бульон, белок сырого яйца. А вот о куропатке забудьте.

– А вина? – взмолился Пётр Кондратьевич. – Глоточек любого вина, красного али белого, не важно, ежели можно, то желательно из подвалов князя Льва Голицына…

– На бывшем заводе Голицына «Абрау-Дюрсо» сейчас делают «Советское шампанское», – с огорчением доложил профессор. – А куропаток сейчас можно увидеть только на картинке в книжке Михаила Михайловича Пришвина или по телевизору, а не в обеденной тарелке. Так что даже если бы вам и можно было куропатку, то я бы вам её не подал в любом случае.

– А что случилося? Немцы во время войны расстреляли ашо и всех советских куропаток? – раздражённо, с сарказмом поинтересовался Пётр Кондратьевич.

Елисею Афанасьевичу не понравилось кощунственное отношение пациента к войне на примере куропаток, но, учитывая физическое и психическое состояние полностью отмороженного человека, отнёсся к его глупому вопросу снисходительно и спокойно ответил:

– После войн с продовольствием всегда случаются перебои.

– И чем же вы питаетесь?

– Хлеб да каша – пища наша, – вспомнив известную поговорку, отшутился профессор, пытаясь разрядить обстановку. – А если серьёзно, то питание сейчас, по сравнению с купеческими временами, конечно, скудное. Из популярных продуктов могу назвать "Докторскую колбасу". Кстати, рецептуру и технологию её производства разработали наши коллеги – специалисты Всесоюзного научно-исследовательского института мясной промышленности. Изначально эта колбаса предназначалась больным, имеющим подорванное здоровье в результате гражданской войны и царского деспотизма. Она была богата белком и содержала мало жиров. Как говорится – то, что «доктор прописал». А вот из сыров сейчас можно найти только плавленый, с невероятно скромным и неброским названием "Сырок № 1". Ну и, конечно, картошка, моркошка, тушёнка, сгущёнка… Я вам как советский человек и член Коммунистической партии настоятельно рекомендую употреблять в пищу именно эти продукты, но как Доктор биологических наук – запрещаю их употреблять. Особенно в вашем «размороженном» состоянии. Кушайте в первое время овощи и фрукты. Как зайчик – морковку и капустку. А захотите выпить спиртного – пейте только хорошую водку. Однако достать её очень непросто. Поэтому пейте лучше наш, чистый медицинский спирт. Я вас снабжу им на первое время. А пока предлагаю выпить за ваше здоровье по сто граммов сладкого чая.

– Ну что ж, давайте хотя бы чаю откушаем, – нехотя согласился Пётр Кондратьевич, активно пытаясь найти причину, по которой советские люди переплавили в стране весь сыр.

Елисей Афанасьевич зашёл в закуток лаборатории, напоминавший небольшую кухню, и, подбросив пару поленьев в печь, поставил чайник на плиту.

– А что, за пятьдесят лет лучше печи ничего не придумали? – подглядывая с кровати за происходящим процессом в кухне, иронично поинтересовался Пётр Кондратьевич громким голосом. – Ашо при моёй купеческой жизни, ежели мне не изменяет память, немец итальянского происхождения Франц Карлович Сан-Галли, живя в Санкт-Петербурге, изобрёл первый отопительный радиатор. Так отчего же вы до сих пор пользуетесь дровяными печами?

– Так, то в Санкт-Петербурге, – выкрикнул с кухни профессор, протирая полотенцем и выставляя на стол кружки. – В столице прогресс всегда приходит чуть раньше, чем в глубинку.

– Ничаво себе у вас «ЧУТЬ РАНЬШЕ» затянулось, – засмеялся Пётр Кондратьевич. – Уж пятьдесят годков минуло, а он до Якутска ашо так и не дошёл.

– Дошёл, но какой-то «потрёпанный», – поддержал шутливый настрой пациента Елисей Афанасьевич. – Электричество работает с перебоями. Поэтому и приходится по старинке опираться на более надёжный источник энергии.

– А как вы с таким «потрёпанным» прогрессом умудрились войну выиграть? – удивлённо спросил Пётр Кондратьевич вернувшегося с кухни профессора. – Али как с Наполеоном, русская зима подсобила?

– О нет, – гордо возразил пациенту Елисей Афанасьевич. – Что касается оборонки, так там с прогрессом всё в порядке. Туда он никогда не опаздывает и всегда приходит в нужное время. Даже чуть раньше. К примеру, взять артиллерийскую установку «Катюша», которую наши инженеры изобрели во время войны. Знаете, какой она ужас наводила на немцев? Да они просто срались от страха прямо в окопах. Вот вы слышали что-нибудь про пулемёт «Максим»?

– Я читал об энтом адском оружии в газете, примерно, в году 1890-м… – наморщив лоб, припомнил Пётр Кондратьевич, обратив взор к небу.

– А теперь представьте этот пулемёт, только стреляющий в противника не пулями, а пушечными снарядами, – с азартом предложил пациенту профессор и, замолчав на пару секунд, дал ему время пофантазировать.

– Да разве этакое возможно? – сильно сомневаясь в услышанном, спросил Пётр Кондратьевич, представив обрушивающийся на врага «град» из снарядов.

– Возможно, – утвердительно кивнул головой Елисей Афанасьевич, закрыв глаза. – И немцы убедились в этом лично. Но, к сожалению, оружейный прогресс на этом не остановился и пошёл ещё дальше, вложив в руки человечества самое смертоносное оружие в мире – атомную бомбу.

– А разве могёт одна бомба быть страшнее цельного «града» снарядов? – уважительно, по отношению к далеко неглупому человеку, но с большой долей скептицизма, поинтересовался Пётр Кондратьевич, подняв вверх брови.

– Пользуясь вашей терминологией, эта бомба – настоящее «цунами», способное стереть с лица Земли целый город, – зловеще произнёс профессор, с болью в сердце и в голосе. – И в конце войны американцы доказали это на практике, полностью уничтожив ДВА города.

– Американцы уничтожили одной бомбой два немецких города? – опять приподнявшись с подушки, просипел Пётр Кондратьевич, потеряв дар речи.

– Два ЯПОНСКИХ города, ДВУМЯ бомбами, – уточнил Елисей Афанасьевич, выпрямив на руке средний и указательный пальцы. – Город Хиросиму и город Нагасаки.

– А японцы-то тут причём? – нахмурившись, замотал головой Пётр Кондратьевич, окончательно запутавшись в происходящих событиях.

– Они были союзниками фашистов, а американцы были нашими союзниками. К тому же японцы разбомбили американскую военную базу. Вот американцы и ответили им своей чудо-бомбой, – прояснил ситуацию профессор, прикладывая ладонь ко лбу пациента.

– Но ведь в энтих городах, как я понимаю, жили мирные люди, – взволнованно возмутился Пётр Кондратьевич, уворачиваясь от ладони профессора.

– Американцев это не волновало. Им было важно показать в действии их мощнейшее оружие, а тут подвернулся такой хороший повод. Вот они и бомбанули, – спокойно ответил Елисей Афанасьевич, настырно «гоняясь» за лбом пациента. – И не горячитесь вы так. У вас может подняться температура. В конце концов, это же они не наши города бомбанули, а японские.

– Сие, конечно, хорошо, что не наши, но военным бомбить безоружных мирных жителей, да ашо и таким страшным оружием – подло, – перестав ёрзать, произнёс Пётр Кондратьевич, позволив профессору наконец-то потрогать свой лоб. – Неприятно осознавать, что наш союзник запятнал себя кровью стариков, женщин и детей. Ведь их тень непременно ляжет и на…

– Увы, но американцы больше не наш союзник, а скорее наш противник, – перебил лежачего собеседника Елисей Афанасьевич, чтобы тот зря не распалялся.

– Как противник? – прокряхтел Пётр Кондратьевич, и его волосы встали дыбом. – Вы хотите сказать, что они и по нам могуть бомбануть?

– Сейчас уже вряд ли, – успокоил своего подопечного профессор, хитро прищурившись. – Не так давно маршал Ворошилов объявил о том, что у СССР теперь тоже есть атомная бомба. И в отличие от японцев мы сможем сдать им сдачи. Пусть только попробуют сунуться. Они, кстати, однажды надумали проверить нашу решимость и вторглись в воздушное пространство СССР со стороны Балтийского моря на своём самолёте «В-29», и наши их, не раздумывая, сбили. Получив «по соплям», американские военные нашли противника послабже и «доблестно» напали на Корею. В связи с этим «Человеком года» по версии журнала «Time» они объявили абстрактного лауреата – АМЕРИКАНСКОГО СОЛДАТА, о героизме которого сейчас без устали «трезвонит» вся американская пресса. Надеюсь, что наша страна поможет корейским товарищам новыми «Автоматами Калашникова», и американцы получат «по соплям» и от них.

– Энто хорошо, что военный прогресс нашей страны идёть в ногу с американьским, и энто вселяет в меня хоть какую-то уверенность в том, что в ближайшее время мне не упадёть на башку их чёртова бомба, – полностью вернул себе самообладание Пётр Кондратьевич, перестав нервничать. – А как в СССР, в 1950-м годе, дела обстоят с автомобильной промышленностью? Насколько я помню, в Америке аж в 1893-м начали производить «безлошадные кареты». На чём нынче ездют советские граждане? На авто? Али, судя по дровяному печному отоплению, вы по-прежнему передвигаетесь на лошадиных повозках и санях?

– А вот с этим у нас тоже полный порядок, – хвастливо заверил любознательного пациента Елисей Афанасьевич и, гордо выпрямив спину, важно сложил руки на груди. – Советские люди колесят по нашей огромной стране на легковом автомобиле «Москвич», а после войны автомобильная промышленность выпустила легендарную модель «Победа». У этой машины двигатель в 50 лошадиных сил. А скорость – 100 километров в час. По-старому – чуть меньше 100 вёрст в час.

– Сто вёрст за час?! – восхищённо воскликнул Пётр Кондратьевич, да так эмоционально, что из его рта брызнула слюна.

– Это ещё что-о-о, – многозначительно протянул профессор, стирая с лица долетевшие до него капельки генетического материала пациента. – Недавно в Великобритании состоялся первый чемпионат по автомобильным гонкам «Формула-1». Так там автомобиль "Alfa Romeo" разогнался до скорости в 160 вёрст за час.

– Профессор, голубчик, а подайте мне вместо чаю полкружечки спирту, – любезно попросил учёного Пётр Кондратьевич, обтирая об одеяло вспотевшие от волнения ладошки. – А то я боюсь, мой разум на трезвую голову с вашей фантастической былью не справится, и я сойду с ума.

– Ни в коем случае, – отрицательно замотал головой Елисей Афанасьевич. – Не знаю, насколько крепок ваш разум, но ваша размороженная печень точно не справится с этой девяноста пяти процентной жидкостью, и вы мгновенно умрёте. Ну что вы как мальчик, право.

– Ну дайте хоть валерьянки, – взмолился Пётр Кондратьевич. – Войдите в положение человека, очутившегося в сказке, в коей наяву летають «ковры-самолёты», кареты без лошадей несутся со скоростью 160 вёрст за час, волшебники в белых халатах исцеляют неизлечимые хвори, а волшебники в военной форме стреляють из пулемёта снарядами и могют уничтожить цельный город атомным «цунами»…

– Хорошо, три капли крепкой и прозрачной валерьянки я вам добавлю в чай. Но больше не просите, – сжалился над пациентом профессор и, услышав бряканье крышки чайника, колыхаемой парами закипевшей воды, побежал на кухню.

«Поколдовав» там пару минут, Елисей Афанасьевич вернулся к оголодавшему и изнывающему от жажды пациенту, держа в руках две «дымящиеся» алюминиевые кружки.

– Вот. Пейте. Только не обожгитесь, – предостерёг подопечного профессор, аккуратно вручая тому кружку, прихваченную вафельным полотенцем.

Пётр Кондратьевич, капая слюной, словно пёс, смотрел на кружку, как на раскалённую добела сахарную кость, и терпеливо ждал, когда та остынет. И как только температура чая опустилась до употребляемого уровня, он жадно отхлебнул из неё ободряющую жидкость.

– Энто что, подогретая ослиная моча? – выплюнув на пол только что отпитое из кружки поило, воскликнул Пётр Кондратьевич и, брезгливо поморщившись, отставил кружку на прикроватную тумбочку.

– Это чайный напиток из лекарственного растения «иван-чай». Ну, и добавленных в него нескольких обещанных мной капель валерьянки, – умиротворённо произнёс Елисей Афанасьевич, с наслаждением швыркая из своей кружки. – Пейте. Этот чай придаст вам силы и укрепит иммунитет. Я, между прочим, чтобы вам было вкуснее, положил в ваш чай свой кусочек сахара, и теперь мне придётся вечером пить несладкий чай. А вы им плюётесь. Как вам не стыдно?

– А вы нормальный китайский чай заварить не могли? – спросил Пётр Кондратьевич, судорожно стирая с губ остатки адского напитка.