А вечность уже началась… Проповеди

А другие, те самые товарищи, видят это. Они крайне смущены.

– Как так? Только что получил прощение такой гигантской суммы, а тут какую-то абсолютную мелочь не мог простить своему собрату!

Пошли и нажаловались тому царю. Когда царь об этом услышал, то он разгневался, велел вызвать этого не прощающего человека и отдал его истязателям, до тех пока не вернет свой собственный долг, все до последнего. А едва ли это будет возможно.

Вот такая притча, она верующим хороша знакома. Она показывает нам, как опасно не прощать, какое страшное дело непрощение. Непрощение – это такая своеобразная вещь, чтобы ею заболеть, не надо ничего плохого делать. Все грехи имеют такое свойство, что для того, чтобы согрешить, надо сделать нечто плохое. А тут плохого ровным счетом ничего делать не надо. Плохое пусть делают другие. Я же за них не отвечаю. Я ничего плохого не сделал. И вот уж я, хороший, этого и не прощу, ведь они это плохое сделали. Такая своеобразная вещь. Сам ничего плохого не делал.

Непрощение страшно по своим результатам. И на эти результаты указывает явно или подспудно притча, сказанная Господом.

– Какие?

Смотрите, этот человек получил прощение всего своего гигантского долга, он уже на свободе, с него ничто больше не причитается. Но когда он не простил своему собрату, тогда что? Тогда царь, господин, взыскал с него уже ранее прощенный долг. Вот чем опасно непрощение: уже прощенный долг теперь с меня сполна взыскивается.

Кто из нас, верующих, не склонял колени пред Господом и не слышал слова такие благостные, такое утешение несущие, произносимые священником: «Прощаются и оставляются тебе грехи твои». И Христос прощает и оставляет. Мы встаем с колен, действительно, прощенными. Грех нам больше не вменяется, его больше нет. За отсутствующий грех, естественно, никто из нас никогда не будет наказан.

И, казалось бы, это невозвратно. Есть же вещи невозвратные. Не у всякого движения есть обратный ход. Казалось бы, Божье прощение не имеет обратного хода. Если мы так думаем, то ошибаемся. Оказывается, есть. Я уже прощен, грех с меня снят. Я допущен до Святого Причащения. Я соединился со Христом. У меня все хорошо, но я не простил тому, у кого не все хорошо. Грешнику не простил, человеку, виноватому передо мной. И тогда те слова о прощении меня, которые я слышал, вычеркиваются в той небесной книге жизни и изглаждаются. У Бога есть своя «стирающая резинка», все это стирается. И я опять со своим грехом. Более того, за мой грех, теперь-то уж наверняка, будет мне наказание.

Если мы грешим, Бог далеко не всегда нас наказывает. Но если мы не прощаем грех ближнего, другого, то нас постигнет наказание за наш уже прощеный грех. И теперь с нас взыщется по полной. Ранее мы были прощены просто так: иди, все прощается и разрешается, ты на свободе. Теперь уже так не будет. Вот какую страшную опасность несет в себе непрощение грехов. У великого Бога, у Которого после «да», казалось бы, никогда не может быть «нет», у Самого у Него это может быть по причине моего непрощения.

Авва Агафон, как и любой человек, иногда подвергался искушению не простить ближнего. Он, будучи праведен, видел, что человек рядом согрешает. Но тут же сам себе говорил:

– Я этим же грехом грешу еще больше. У него сто динариев, у меня – десять тысяч талантов.

И когда сам себе скажешь, что этим же грехом грешишь еще больше, то пропадает желание считаться с тем должником.

Это не все беды, которые бывают от непрощения. От непрощения бывает еще и другая беда. Сейчас мы с вами на языке арифметики размышляли, но грех – это нечто более глубокое. Грех – это повреждение нашей природы, это порочная страсть, это духовная болезнь. И вот случается, что мы не только получаем прощение нашего греха, – это хорошо, – но это еще не главное. Происходит большее – мы освобождаемся от порочной страсти. Мы исцеляемся. Нас не просто отпустили на свободу, нас вылечили, выписали из больницы.

Господь Своею благодатью помог нам справиться с какой-то страстью, с каким-то пороком. Может быть, достаточно тяжелым пороком. Для порока не обязательны дела. Сребролюбие – для этого не обязательно воровать, достаточно страдать о деньгах. Плотская страсть – для этого не обязательно бегать в дом терпимости, в самом себе сгораешь от этой страсти. Тщеславие – для этого не обязательно быть звездой, о которой все говорят. Сам себя постоянно нахваливаешь! У нас есть страсти, и вдруг происходит великое дело, которое верующий, совестливый человек очень ценит. Господь дает освобождение от страсти, и больше она не мучает. Ушла страсть. Даже искушения нет.

Но вот мой ближний, мой должник грешит, и я ему этот его долг, его грех, возможно, и в отношении меня совершенный, простить не могу. И тогда не только отменяется мое прощение, и я подвергаюсь наказанию, тогда происходит нечто более глубинное, – ко мне возвращается порочная страсть. Я опять болен. Причем эта страсть может вернуться в еще большей силе, чем она была раньше. Это страшно!

Если за грехи поступков как-то можно получить прощение, забыть, то со страстями так не получается. Если у меня порочная страсть, а ты мне говоришь:

– Батюшка, я тебе прощаю, что ты сребролюбивый.

– А мне от этого легче?

Если это меня томит и томит, хоть десять раз мне прощай. Это мне не помогает. Мне от этого толку нет, меня исцелить надо.

Смотрите, как страшно, будучи уже исцеленными, будучи уже свободными от какой-либо страсти, а это великий дар, это, и правда, десять тысяч талантов, это, действительно, некие миллионы в сокровищнице Царства Небесного – и, вдруг, мы вновь в этой страсти. Она опять тут как тут.

– Бойтесь не прощать ближних! Порочные страсти опять вползут, как тот древний змий не постеснялся и в Эдемский сад заползти. Опять вползут в мою душу, где вроде бы уже был Эдемский сад, где я уже был освобожден от страсти и, вот – опять! Вот такая беда бывает от греха непрощения.

И это не последнее. Преподобный Иоанн Лествичник говорит о том, что, кого в чем осудишь, в том согрешишь сам. Ведь если я не прощаю своего ближнего, значит, я его осуждаю. По притче этот человек своего должника, всего-то за сто динариев, кинул в темницу. Он его осудил. И в результате был осужден сам. Если мы не прощаем, тогда по слову Иоанна Лествичника, мы сами этим же грехом согрешим.

Я знаю одного человека, которого очень сильно обидел его начальник. Очень жестоко поступил по отношению к нему. И, конечно же, этот человек не мог быть вполне свободным от осуждения, он осуждал своего начальника. Он не прощал его. А сам-то был тоже неким маленьким начальничком, у него тоже были подчиненные. И случилось один к одному то, что причинил ему его большой начальник, то сделал и он своей подчиненной. После этого сел он, да, что называется, за затылком чешет, – теперь дошло. Ты своего начальника не простил, и сам поступил так же.

Прощают ведь не потому, что тот оказался прав, прощение не предполагает правоту прощаемого. Те десять тысяч талантов были прощены не от того, что он не был должник, что сумел доказать свою правоту. Нет, тут все было очевидно, он был должен. Иногда мы говорим:

– Он же виноват, он же плохо поступил со мной.

– Да, виноват, да, плохо поступил. А ты не хочешь быть виноватым и поступить так же плохо? Тогда поторопись простить того, кто так поступил с тобой!

Вот какая беда от непрощения. Сам начинаешь поступать таким же образом, как это показано в притче.

И это не все! Теперь перейдем вовнутрь, там у нас сердце. Сердце имеет свойство быть в одном из двух состояний. Или окамененное нечувствие, или умиление – бывает то или другое. Наверно уже догадываетесь, если не прощаешь своего ближнего, будет ли сердце в состоянии умиления?

– Чему тут умиляться? – Какой ты хороший и как с тобою плохо поступили?

Это не умиление, это саможаление. И оно является следствием тонкой гордыни, которая живет в нашей душе. Если мы не прощаем ближнего, то наше сердце ожесточается, оно становится каменным. Так вот, если хочешь, чтобы здесь в груди у тебя был камень, тогда не прощай. Будет окамененное нечувствие. И толку нет говорить Господу:

– Помилуй.

Помилования не будет.

Помилование – это не просто амнистия, когда выпустили на свободу, это глубже. Помилование – это когда умилилось твое сердце. А в умиленном сердце не бывает страстей, оно готово для Царства Небесного. Только его не будет, если не простим.

Доводилось видеть ситуацию, когда один человек обидел другого и был далеко не прав. Обиженный обиду простить не мог. Шло время. Обидчик потихоньку стал отходить, стал осознавать, что был не прав, что был виноват и стал просить прощения у Бога и у обиженного. Но обиженный простить не мог, слишком больно ему было, и он ожесточился. Обидчик уже имел сердце близкое к умилению, а обиженный все больше ожесточался. Быть обиженным, не прощающим даже хуже, чем быть обидчиком.

Вот какая еще беда от непрощения. От непрощения ожесточается и опустошается наше сердце, наш внутренний мир, наша душа. Соответственно, не может быть никакого духовного роста. Соответственно, не может быть даже какой-то внешней успешной деятельности. И это еще не все. Непрощение – худая штука.

Есть еще одна вещь, ее понимают те, кто понимает, что такое благодать. Есть люди, для которых слово благодать – как бы ни о чем. Или благодать – это хорошая погода, арбуз, теплая вода в море и еще что-нибудь такое. И, правда, перечисленное – это тоже благодать, тоже дары Божьи. Это крошки со стола Небесного Щедродателя, но все-таки всего лишь крошки.

А есть благодать Святого Духа, если она посещает человека, то внутри его чудеса происходят. Нет, не обязательно, что он будет ходить чудотворцем, направо-налево всех исцелять и так далее. В нем самом будут чудеса происходить! А может быть и внешние тоже, но это уже как Бог судит. Есть благодать, и я думаю, что всякий верующий в большей или меньшей степени знает ее.

Без благодати в воскресенье с утра в храм не соберешься, все-таки будет отсыпной. Благодать дает нам больше, чем подушка. Ради благодати мы сегодня здесь. Благодать Божья – это самое большое, что мы можем получить.

– И что?

– Когда мы не прощаем, то благодать из души уходит.

И душа твоя, как та пушкинская старуха, уже была вольною царицей – и вот опять у разбитого корыта. Все, что имела, все ушло.

Благодать ушла. И ты один на один с самим собой.

Из истории древних мучеников хорошо известен случай, когда одного пресвитера (священника) стали истязать и требовать от него отречения от веры. Он, благодатью Божьей укрепляемый, мужественно устоял во всех пытках. Пытки – это страшно, а древние были очень изощрены в различных видах пыток. Они это умели делать очень профессионально. Он прошел суд, все пытки, все допросы, все прошел. И наконец, отчаявшиеся мучители приговаривают его к смертной казни. Благодатью укрепленный, он принимает этот приговор. И он уже готов был возликовать, потому что небесный венец вот-вот сойдет на него. Еще чуть-чуть, и он будет в сонме святых в Небесном Царстве у Царя Царей!

И тут появляется тот человек, который его сдал. Совесть его замучила, проснулась. Он подбегает к пресвитеру, к этому батюшке и просит у него прощения, за то, что так пакостно поступил. Но наш великий страдалец видит только Небесную Обитель, идет за мученическим венцом. А тут экая мелочь, какая-то грязь, какая-то бяка, видите ли, еще прощения просит. Да никогда, ни в этом веке, ни в будущем! Кто же Иуду прощает?!

Страдалец идет к месту своего мученичества, видит орудие смертной казни. Вы знаете, если на то пошло, то смертная казнь, – как ни странно, – не так страшна, как орудия пыток. И вот в момент перед казнью у пресвитера, который не простил согрешившего человека, отнимается благодать. Он остается таким, каким был, таким же героем, таким же умным, такой же силы воли. У него никто ничего не отнял, из принадлежавшего ему. Все его способности остались при нем.

– Так, что же, давай – совершай геройский поступок!

Однако, увидев орудие казни, лишенный благодати, он уже ни к чему не способен. Он отрекается от Христа и мученический венец не получает. Вместо мученика – отреченец от веры.

Вот чем опасно непрощение. Божья благодать у нас отнимается. Если ее не было, то и не дается. Божья благодать несовместима с непрощением. Верующие знают такое состояние, когда мы безуспешно бьемся и не чувствуем благодати, не получаем ее. Причина может быть не одна, но эту не забудем проверить. А вдруг мы кого-то из своих должников не простили?! Тогда все бесполезно: бесполезен Великий пост, бесполезен Великий покаянный канон, бесполезны поклоны, бесполезно торжество Пасхи. Никакой благодати все равно не получим, будем делать вид, что каемся и будем делать вид, что радуемся. Благодати у нас не будет. И всего-то – лишь не простили…

Вот, дорогие, какое страшное дело непрощение. И в притче Господней все эти стороны есть, они в ней сокрыты. Когда ее читаешь, то они раскрываются. А возможно, это еще и далеко не все, к чему ведет непрощение. Убоимся, дорогие, убоимся непрощения! Оказывается, чужой грех, не мой, страшнее для меня, чем мой. За свой грех, худо-бедно, как-нибудь перекрещусь, да, «Господи, прости», скажу. А непрощенный чужой грех все сводит к нулю. И не только к нулю – человека даже близко находящегося к Царству, даже уже находящегося в Царстве, извергает вон.

Якорь безопасный в житейском море

В Апостольском чтении из Послания к Евреям мы слышали сейчас такие слова о христианах, о нас, прибегнувших взяться за «предлежащую надежду, которая для души есть как бы якорь безопасный и крепкий, и входит во внутреннейшее, за завесу, куда предтечею за нас вошел Иисус, сделавшись Первосвященником навек по чину Мелхиседека»[21].

Якорь безопасный. Что это такое очень хорошо знают люди, которым случалось плавать или даже служить во флоте. Для того, чтобы корабль не кидало по водам, для того, чтобы он не отплыл, куда ему не следует, матросы бросают якорь. Он достаточно массивный, у него обязательно есть такая часть, которая хорошо цепляется за дно. Между кораблем и землею большая толща воды, якорь опускается туда вниз и цепляется за землю. Корабль, хотя его немножко и побрасывают из стороны в сторону ветер и волны, однако он надежно закреплен.

И, наверно, в истории мореплавания еще никто не видел, чтобы однажды моряки, собравшись на палубе, взяли якорь достаточно массивный такой и бросали его вверх, пытаясь там наверху за что-то зацепиться. Если бы кто-нибудь такое начал делать, то естественно, его сочли бы сумасшедшим, от него бы попытались поскорее избавиться – куда-нибудь его на берег, подальше от корабля. Сегодня мы слышали о таковых.

Странные люди, бросающие якорь вверх – это мы, верующие христиане. Мы, прибегшие взяться за якорь безопасный и крепкий.

Храм осенью

Куда обычно бросают якорь?

Якорь бросают по обычаю вниз, чтобы он зацепился за землю. Тем более, что там есть, за что зацепиться.

Например, за свое богатство. Самое конкретное и примитивное, зацепить наш якорь за пару миллиончиков. Ну вот, теперь корабль наш в безопасности. Мы не пропадем! В случае чего у нас есть заначка, у нас есть средства. Нам есть, за что держаться.

Можно бросить якорь туда вниз к земле, чтобы зацепиться за знакомство.

– У меня замгубернатора знакомый.

– У меня приятель олигарх, очень богатый человек.

– А у меня такой-то знакомый человек.

– У меня в полиции знакомые. Там все свои.

И так далее. Человек цепляется за знакомства. У кого-то и повыше рангом, где-нибудь в Кремле знакомые есть. Там тоже можно зацепить свой якорь, тогда уже совсем надежно. Кто уж здесь в глубинке, против меня что посмеет сказать, если у меня якорь туда в Кремль заброшен.

Бывает туда, вниз, к земле забрасывают якорь к своим способностям.

– Я одаренный человек – куда им?! Меня не превзойти, я человек талантливый.

И цепляем якорь за свои таланты, за свой ум, за свой опыт, за свои способности. Укрепились покрепче, ощутили, что все – якорь зацепился. Теперь нас не взять, попробуйте!

Есть, пожалуй, и еще много других вариантов, когда мы пытаемся якорь безопасный и крепкий зацепить за землю. Так все моряки и делают, а жизнь есть житейское море, почему бы и нам так не делать? Все нормально, все естественно, одно с другим сходится – якорь надо цеплять за землю.

Только эта земля размывается водой. И если сегодня, казалось бы, я так надежно зацеплен, то завтра вода уже размыла эту мою зацепку. И знакомый мой помер; и, переболев, я потерял свою способность; и обвал рубля – все мои деньги превратились в фантики. И все эти зацепки могут оказаться очень даже ненадежными. Тогда наш корабль кидает туда-сюда. Беспомощно и бестолково он передвигается по водам, уже не способный надежно сохраниться в безопасности, в необходимом месте.

– И вот, апостол говорит нам, что мы имеем якорь как бы безопасный, крепкий, который входит куда?

Во внутреннейшее, за завесу.

– Это что такое?

Образ берется древний, ветхозаветный, а собственно говоря, и у нас в православном храме он мало чем отличается. Есть завеса в Царских вратах, она закрывается, и не каждый входит за нее в алтарь, в святое святых храма. В древности только архиерей, только первосвященник великий мог входить во внутреннейшее, за завесу.

И вот теперь Иисус, Которого распяли на Кресте. Иисус, Которого сокрыли подальше, в землю – Он воскрес из мертвых и с Елеонской горы, чудной, прекрасной горы на восток от Иерусалима, поднялся туда на Небо, за завесу. Завеса – это то, что отделяет от нас святое святых. Святое святых здесь означает Небо, небесный Престол, на котором восседает Бог Отец. Вот туда, за завесу, вознесся Господь Иисус. Когда выйдете из храма, посмотрите на голубое небо. Это такая простертая завеса. За эту завесу туда, в небеса небес ушел Господь наш Иисус Христос. Не в те небеса, где космонавты летают, а в те, где ангелы Божии, архангелы, где херувимы и серафимы, где небо и небеса небес. И Он прошел за эту завесу, туда к Престолу Всевышнего, и сел по правую сторону от Отца. Он теперь наш Архиерей Великий по чину Мелхиседека. Он теперь там, на небесах.

И теперь появились на земле, с точки зрения земнородных, этакие странные люди. Они стали свой якорь бросать не вниз, чтобы зацепиться за землю и как-то в этом житейском море сохраниться в безопасности, а вверх. Представьте себе: моряки, житейское море. Моряки – это вы, это я, и вот мы бросаем наш якорь туда, вверх.

– Это что за такой якорь?

Он у апостола конкретно назван, у нас даже имя такое есть, – Надежда.

Наша надежда не на сильных мира сего, наша надежда не на богатство мира сего, наша надежда не на какие-то собственные достоинства и возможности. Наша надежда относится к Первосвященнику вовек, она относится к Иисусу Христу, и мы забрасываем теперь свой якорь наверх. Не туда в глубину, в пучину морскую, надеясь достать дно и зацепиться, а туда, в небесные высоты.

– Так за что мы там пытаемся зацепиться, на что у нас надежда? Может быть на рай, на райские сады, где очень хорошо? Где нет ни болезней, ни печалей, ни воздыханий, где жизнь бесконечная. Может, мы за это хотим зацепиться? За рай?

У апостола сказано, что мы бросаем якорь безопасный, действительно, не вниз, а вверх. Мы бросаем его не на дно морское, а на высоты высот, которые выше небес. Но не за рай мы пытаемся зацепиться, а за Христа, Который воссел одесную Бога Отца. Это очень важно! Потому что рай – это дело хорошее, конечно, но это всего лишь хорошее место. И если в этом хорошем месте нет Христа, то зацепиться там не за что. Тогда это хорошее место пустое.

– Вы бывали в хорошем доме?

Очень хороший, но совершенно пустой. Там нет никого. Нет ваших детей, нет ваших родителей, нет мужа, нет жены, ни брата, ни сестры, ну, никого. Хорошие стены, прекрасные светлые окна.

– Посмотреть все было интересно, но захотелось ли зацепиться за это и там остаться?

– Да пусть муж, дети, пусть они в лачуге, но в ней хорошо. С милым рай в шалаше.

Поэтому мы не цепляемся за рай, а цепляемся за Христа. За Того, Кто вознесся превыше небес и Который сейчас там, у Престола Всевышнего ходатайствует за нас с вами.

– Какое дело священников, архиереев?

А это – входить за завесу, во святое святых и там пред Богом ходатайствовать за народ. Это сделал Иисус Христос, искупив нас на Древе Крестном, пролив за нас Свою Честную Кровь, принеся Себя в Жертву любви за нас с вами. Он туда вознесся. И теперь надеждой, этим безопасным якорем, мы цепляемся за Него. И кто туда забросил якорь, и чья надежда на Христа, Который там, тот сам, находясь еще здесь, в этом житейском море находится в совершенной безопасности.

В Константинополе, когда он еще был православным, когда еще там было благочестие, жил один достаточно богатый человек. Он был не только богат, но и благочестив, и от своих сокровищ, своих богатств он много раздавал нищим. Но однажды он задумался: «Я все раздаю нищим, у меня еще неплохое здоровье, даст Бог, еще поживу. Если таким же темпом буду раздавать, то я скоро успею все раздать, а у меня сын растет». Тогда он зовет своего сына и говорит: «Сынок, смотри, вот мои богатства – их немало, а вот Христос, Которому я подаю, когда раздаю богатство нищим. Тебе жить, на кого надеешься, на Христа или на эти богатства?»

– А ну-ка, никому из нас так папа еще не сказал?

Окажитесь в положении такого сыночка: отцовское наследие, которое по праву принадлежит ему. И отец предлагает выбор: хочешь, бросай свой якорь, цепляйся за них, все твое – или все же за Христа? И этот сын нашел в себе силы и сказал: «Отец, надеюсь на Христа». Лицо отца, конечно, просветлело, а здоровьице, и правда, у него было совсем не худое и пока жил, успел все раздать. Потом все-таки помер. Остался сынок, наследства нет, но есть Христос.

Гигантская столица, а столица всегда столица, она от нынешних мало чем отличается: народ, власти, интриги, страсти, возможности и уж очень большая потребность в богатстве. Без денег там что делать-то? А у него их нет, у него только Христос. Он бросил свой якорь туда, на небо, и зацепился за Христа.

И вот такой случай был. Другой, тоже не бедный человек, жил в этом же Константинополе. Тоже человек благочестивый. Имел супругу. Дочь их подросла, достигла возраста невесты, пора замуж. В те времена, как знаете, не столько романтика, а все определяло родительское благословение. Родители выдавали замуж своих дочерей. Между собой говорят:

– Ну, что – доченьку-то пора замуж отдать?

– Да, конечно, пора.

– И как?

– А пойдем в храм.

Храмов в Константинополе много было.

– Пойдем в храм, помолимся. После молитвы, кто первый в храм зайдет, тот и жених.

Родители пошли в храм и давай крепко молиться за свою дочь, чтобы Господь устроил ее жизнь ко благу. Какие родители за доченьку свою не переживают? Завершилась молитва. Невольно глаза отца и матери – к входной двери. Недолго ждали – двери открываются и входит молодой человек. Они его не знают. Подходят к нему, спрашивают:

– Как тебя зовут?

Называет имя.

– А какого ты роду, племени?

– Да вот отец мой недавно преставился.

– А как его звали?

– А, этого человека мы знали. Да его весь Константинополь знал. Богатый человек, все имущество свое бедным раздал. Так ты его сынок?

– Я его сын.

Подошла и дочь.

Вот твоя невеста. Вот твое наследство.

И получил невесту и богатое наследство. Стал, как у нас в русских сказках говорится, жить да поживать. Только это все правда.

Вот якорь, который брошен туда, на небо, и там зацепился за Христа. Некоторые думали, может быть, что этот сын умершего скоро уйдет в затвор, скоро у него будут вериги. Наверное, в неделю будет один раз только кушать, будет великий подвижник, ведь Христа же избрал. И смотрите, все совсем по-другому у него сложилось по жизни. Стал он достаточно богатым, с прекрасной женой, с хорошей семьей. Так что не только вериги у Господа.

– Куда же будем якорь забрасывать?

– Где наша надежда? На папины, мамины достатки, которые они заработали? Или на то, другое, третье, десятое? Земля нам много чего может предоставить, за что можно свой якорь зацепить.

Апостол Павел пишет о тех, – и себя к ним причисляет, – что имели прибегнуть к предлежащей надежде, которая для души есть как бы якорь безопасный и крепкий, и входит туда в небеса небес, во внутреннейшее, за завесу, куда предтечею за нас вошел Иисус, сделавшись Первосвященником навек по чину Мелхиседека.

– Если дерзнем, давайте туда забросим якорь.

Кто мой ближний? Кому ближний я?.

Притча о добром самарянине

Один иудейский книжник, не потому что искренне искал и чаял Царствия Божия, но человек, профессионально живущий в религии и желавший как-то искусить Иисуса, этого, как казалось, странного Проповедника из Галилеи, задает Ему вопрос: