Дважды Ники

Стражники окинули нас коротким, привычным взглядом — Горазда явно узнали, мазнули по мне чуть дольше, задержавшись на босых ногах и простой одежде, но ничего не спросили — видимо, решив, что человек в таком виде либо местный дурачок, либо слишком беден, чтобы быть опасным. Оба варианта, если честно, были недалеко от истины. Горазд бросил им пару слов — я не разобрал, о чём, слишком быстро и на незнакомом мне наречии, — и нас пропустили без задержки.

— Держись позади на полшага и не открывай рот без нужды, — тихо сказал он мне уже за воротами. — Пока ты для всех просто мой родственник из дальней деревни — этого хватит, больше никто ничего не спросит.

Внутри частокола Криница оказалась ещё более людной, чем я ожидал по одному только дыму, — узкие улицы, забитые телегами, скотом, снующими между всем этим детьми, лотками у обочин, где торговали всем подряд: горшками, тканью, мешками зерна, живой птицей в клетках. Скрип колёс, чьи-то перебранки, кудахтанье и смех сливались в один сплошной гул. Пахло навозом, печёным хлебом, дымом, потом и чем-то ещё, сладковатым, что я не смог опознать сразу, — и весь этот сплав запахов и звуков был настолько густым и настоящим, что на секунду я почти забыл, что нахожусь не в обычном историческом музее под открытым небом, а в мире, где двумя днями раньше видел, как между двух сосен дрожит воздух там, где никакого жара быть не могло.

II

Мы пробирались к торговым рядам, и чем ближе подходили, тем плотнее становилась толпа — крестьяне, продающие излишки урожая, ремесленники за прилавками, пара всадников в потрёпанной, но явно не крестьянской броне, проехавших мимо, не разбирая дороги, так что толпа сама расступалась перед ними без единого слова возмущения. Горазд, не останавливаясь, обменивался короткими кивками с полудюжиной знакомых лиц, — было ясно, что здесь его знают, пусть и не особенно близко.

Меха он продал скупщику, чью лавку явно посещал не первый год, — короткий, деловой разговор, в котором я не понял ни единой цифры, потому что местная система счёта денег была мне пока совершенно неизвестна. Я стоял рядом с видом туриста, кивающего на любую названную цену с умным выражением лица, не понимая ни слова, — благо хотя бы торговаться от моего имени было некому. В результате Горазд отсчитал себе в кошель горсть тусклых монет разного размера, часть тут же протянув мне. Монеты оказались тяжелее, чем я думал, — тёплые, со стёртыми почти начисто чеканными профилями.

— Держи, — сказал он. — На первое время. Отработаешь — если совесть заест. А нет, так нет, невелика потеря.

Я не стал спорить — не время было отстаивать принципы, когда у меня буквально не было ни гроша своего, — и сунул монеты в карман, мысленно отметив ещё один пункт в списке того, что предстояло изучить: сколько тут вообще стоит хлеб, ночлег, дорога.

Тогда-то я и увидел первое настоящее, дневное доказательство того, что случилось у костра ночью. Никакого намёка, никакой дрожи воздуха между деревьями — спокойный, будничный факт посреди торговой площади, на который никто вокруг даже не оборачивался.

В нескольких прилавках от нас кузнец — крупный, закопчённый мужик с руками, каждая из которых была толще моего бедра, — держал в клещах раскалённую полосу металла над жаровней. Обычная кузница, обычная работа, если бы не то, как он время от времени, не глядя, проводил над углями свободной ладонью — и пламя послушно взметалось выше, потом опадало, ровно настолько, насколько было нужно для нужного жара, без единого меха, без единой лишней подкачки воздуха. Даже за добрый десяток шагов до жаровни к лицу подкатывал сухой, плотный жар. Никто из покупателей рядом не вздрагивал, не оборачивался, не тыкал пальцем, — люди ждали своей очереди, переговариваясь о своих делах, будто человек, управляющий огнём одним движением руки, был не более примечателен, чем человек, помешивающий угли палкой.

Я остановился, глядя на это чуть дольше, чем следовало бы для человека, старающегося не привлекать внимания, — и Горазд, заметив мой взгляд, тронул меня за плечо, не грубо, но настойчиво.

— Не пялься, — негромко произнёс он. — Огневик обычный, из ремесленной гильдии, таких на весь торг штуки три. Мелкая работа с огнём тут никого не удивит. А вот чужак, глазеющий на неё как на диво дивное, — это уже повод для пересудов.

Я взял себя в руки и отвёл взгляд, но внутри что-то отчётливо, окончательно сдвинулось с места. До этой секунды магия была для меня рассказом Горазда, дрожью воздуха в темноте, чем-то на грани веры и суеверия, что ещё можно было при желании списать на игру теней и собственное перенапряжённое воображение. Теперь это был кузнец, зажигающий угли голой ладонью посреди рыночного дня, и никто вокруг не считал это достойным даже второго взгляда. Не редкость. Не диво. Просто ещё один инструмент труда, такой же обыденный, как молот у него в другой руке — и, судя по всему, так же исправно учтённый где-то в реестрах гильдии: три штуки на торг, не больше и не меньше. У местных кудесников, выходит, тоже была своя система квот и лицензий — только вместо разрешения на торговлю выпечкой выдавали разрешение на укрощение огня голыми руками.

III

Мы прошли дальше вдоль рядов, и Горазд, похоже, решил, что раз уж мы уже в Кринице, стоит воспользоваться этим и купить кое-что из припасов на обратную дорогу, — крупу, немного соли, новую верёвку взамен истрепавшейся. Я шёл рядом, стараясь держаться той самой инструкции — на полшага позади, рот на замке, — и потому в основном смотрел по сторонам, впитывая мир, который теперь окончательно перестал быть просто декорацией.

У самого края торговых рядов, там, где прилавки редели, уступая место паре покосившихся навесов, сидела старуха — маленькая, сморщенная, кутавшаяся в шаль, несмотря на дневное тепло, перед ней на расстеленной тряпице были разложены пучки сушёных трав и несколько мутных склянок, от которых тянуло чем-то горьким и травяным. Обычная травница — такие, наверное, находятся на любом торге в любом мире, — я скользнул по ней взглядом так же, как скользил по десятку других лотков, и уже собирался идти дальше, когда заметил, что она не отвела глаз.

Она смотрела на меня в упор — слишком пристально для случайного, мимолётного любопытства к чужаку в маленьком селе. Взгляд был другим: острым и прицельным. Она явно знала, кого ищет. У меня противно засосало под ложечкой. Её губы шевельнулись — то ли она сказала что-то вслух, то ли беззвучно произнесла слово одними губами, — и хотя расстояние между нами было достаточным, чтобы я не расслышал ни звука за шумом торга, само это движение губ показалось мне почти узнаваемым, будто она произносила имя.

Моё имя.

Я замедлил шаг, всерьёз раздумывая, не подойти ли прямо сейчас и не спросить ли в лоб, что она такое обо мне знает, — но в этот момент между нами прошла гружёная телега, на секунду закрыв обзор, а когда она проехала, старухи на прежнем месте уже не было: тряпица с травами осталась расстелена на земле, а сама она исчезла — ни в толпе поблизости, ни у соседних прилавков, нигде, куда я мог дотянуться взглядом за те несколько секунд, что телега закрывала обзор.

— Что там? — спросил Горазд, заметив, что я остановился и уже не иду рядом.

— Ничего, — соврал я, и мы оба, кажется, это понимали. — Показалось.

Горазд посмотрел на меня чуть дольше обычного, без недоверия — так же настороженно, как тогда в лесу, после дрожащего воздуха между соснами, — но переспрашивать не стал.

Я ещё раз обвёл взглядом торг — прилавки, людей, дым над крышами, — и не нашёл в этой картине ничего необычного, кроме одного: ощущения, засевшего где-то под рёбрами и не желавшего уходить, что кто-то в этом мире заметил не просто безымянного чужака в толпе. Этот кто-то знал, кого именно ищет, — знал ещё до того, как я вообще здесь появился.

Долго стоять на месте и прокручивать это в голове смысла не было — ни зацепки, ни направления, куда с этим ощущением идти, у меня всё равно не было. Факты — тогда и разберусь, когда они появятся. Мурашки по спине к делу не пришьёшь, как бы неприятно ни было это признавать.

IV

Остаток дня прошёл заметно спокойнее — Горазд закупил крупу, соль и новую верёвку, поторговался с точностью человека, для которого лишняя монета имеет вес, и ближе к вечеру объявил, что заночуем на постоялом дворе у восточных ворот, а с рассветом двинемся обратно.

Постоялый двор оказался длинным бревенчатым домом с общим залом внизу — низкие закопчённые потолки, длинные столы, гул голосов, стук глиняных кружек, чадящие масляные лампы по стенам. Пахло жареным мясом, кислым пивом и мокрой шерстью от плащей, развешанных у входа сушиться после недавнего дождя, который застал часть посетителей на подходе. От очага в углу шёл ровный жар, и после целого дня на ногах хотелось просто сесть поближе и не двигаться.

Мы устроились за дальним столом, Горазд заказал похлёбку и хлеб на двоих, коротко переговорив с хозяином — так же деловито и без лишних слов, как незадолго до этого со скупщиком мехов. За соседними столами шёл вечерний гул, ничем не примечательный: кто-то спорил о цене на зерно, кто-то травил байку под общий смех, двое стариков в углу молча играли в какую-то настольную игру с деревянными фишками, напомнившую мне то ли шашки, то ли что-то среднее между ними и нардами, — судя по скорости их реакций, партия шла не первый час и, возможно, не первое десятилетие.

Ничего из этого не касалось меня напрямую, и поэтому я позволил себе сидеть, есть горячую похлёбку и слушать чужую, обычную жизнь, текущую вокруг, — без магии, без кругов на камнях, без старух, растворяющихся в толпе. Люди здесь заканчивали свой день, не подозревая ни о чём, кроме цены на зерно.

— Заночуем здесь, — сказал Горазд, дожёвывая хлеб. — Наверху есть общая комната, недорого. Утром решим, что дальше.

— Я ещё не решил насчёт «дальше», — сказал я, повторяя то, что уже говорил ему у костра. — Но, кажется, начинаю понимать, в какую сторону думать.

Горазд посмотрел на меня спокойно и буднично, примерно как слушают прогноз погоды — без особого удивления, скорее по привычке.

— В Городец, — обронил он. Это было утверждение, не вопрос. — По крайней мере, чародеи там.

— Похоже на то, — согласился я. Мысль оформилась только сейчас, вслух, но, если задуматься, она была очевидной ещё с самого утра у кузницы: раз в этом мире вообще существуют настоящие профессионалы магии, логичнее довериться им, а не слухам с рыночной площади. Там, глядишь, найдётся настоящий ответ — вместо очередной порции суеверий.

Горазд кивнул — этого ответа он, кажется, и ждал.

— Дело твоё, — сказал он. — Я тебя туда не провожу — не с руки мне так далеко от дома, да и ни к чему тебе старик под ногами в чужом городе. Но до развилки на большаке* доведу, а там дорога прямая, не заблудишься.

Ободряющие напутствия явно не входили в число сильных сторон Горазда — но, если вдуматься, честное равнодушие подкупало больше, чем фальшивая забота.

Я кивнул, ощущая при этом странную смесь благодарности и одиночества заранее — чувства, которое возникает, когда прощание ещё не случилось, но его контуры уже видны наперёд.

Наверху, в тесной, пропахшей пылью общей комнате с рядом соломенных тюфяков вдоль стен, я лёг спать раньше, чем рассчитывал, — усталость от целого дня новых впечатлений оказалась тяжелее, чем усталость от самой дороги. Засыпая, я в последний раз подумал вовсе не о старухе и не о кузнеце. Я думал о простом, практическом факте: завтра я останусь один в этом мире впервые с момента пробуждения у реки — и, как ни странно, эта мысль пугала меня куда меньше, чем должна была бы.

* * *

* Большак — просторечное название большой проезжей дороги, главного тракта между сёлами.

Тюфяк — плоский мешок-матрас, набитый соломой или сеном, служащий постелью.

Глава 6

Развилка

I

Проснулся я от гула снизу — постоялый двор оживал рано, задолго до того, как в узкое оконце под самой крышей начал пробиваться настоящий дневной свет. Пахло дымом от печи и подгоревшей кашей, где-то во дворе фыркала лошадь. Горазд уже сидел на своём тюфяке, деловито перематывая онучи*, и на мой вопросительный взгляд мотнул подбородком в сторону лестницы: пора.

Мы позавтракали внизу быстро, без разговоров, — чёрствым вчерашним хлебом и кружкой чего-то кислого, отдалённо похожего на квас, — и вышли за ворота Криницы, когда солнце ещё только-только оторвалось от горизонта, окрасив дым над крышами в неожиданно тёплый, розоватый оттенок.

Дорога до развилки заняла меньше времени, чем мне казалось, — версты три, не больше, — и всё это время мы шли молча, каждый занятый своими мыслями. Молчание было другим, чем в первый день: тогда молчали два настороженных чужака, теперь — двое людей, которым уже не нужно ничего друг другу доказывать.

II

Большак раздваивался у старого, потемневшего от времени столба с двумя грубо вытесанными табличками — одна указывала направо, к Городцу, надо думать, вторая — куда-то в сторону, названия которой я не разобрал.

Горазд остановился, снял с плеча котомку, порылся в ней и протянул мне свёрток — хлеб, кусок вяленого мяса, немного соли, завёрнутые в чистую тряпицу.

— На первое время, — сказал он, повторяя ту же фразу, что говорил про монеты. — Дальше сам разберёшься, ты, гляжу, из тех, кто разбирается.

Я взял свёрток, чувствуя странную тяжесть в груди, которую не ожидал почувствовать, — меньше недели назад этот человек был для меня просто первым встречным с копьём, а сейчас прощание с ним ощущалось как потеря чего-то более весомого, чем несколько дней знакомства вроде бы должны были стоить.

— Спасибо, — сказал я. — За всё. Не просто за еду и нож. За то, что не выгнал сразу, хотя мог. И за то, что вообще стал разговаривать — с тем, кто свалился тебе на голову без единого внятного объяснения.

Горазд посмотрел на меня секунду, потом пожал плечами — скупым, экономным движением.

— Живём в лесу одни — быстро забываем, каково это, когда есть с кем словом перекинуться. Ты не самый плохой собеседник вышел, хоть и странный. — Он помолчал, потом добавил, уже другим тоном, чуть более серьёзным: — В Городце не лезь на рожон почём зря. Город большой, правила там свои, и не все из них написаны на воротах. Слушай больше, чем говоришь, — как и здесь.

— Буду, — пообещал я.

— И насчёт того в Кринице, — сказал он, не глядя на меня, разглядывая дорогу впереди. — Про старуху эту. Не знаю, что ты видел, врать не буду, что знаю. Ты головой не мельтеши, а по делу иди — дальше видно будет.

Мудрецом, знающим больше, чем говорит, Горазд не был — я уже понял это про него достаточно хорошо. Просто трезвый человек, проживший долгую жизнь ровно так: не теряя голову раньше времени и не тратя силы на то, что не мог изменить прямо сейчас. И, как ни странно, этого хватило.

III

Мы попрощались коротко, без лишней сентиментальности, которая была бы неуместна что для него, что для меня, — крепкое рукопожатие, кивок, и Горазд развернулся, зашагав обратно в сторону дома, туда, откуда мы пришли двумя днями раньше. Я смотрел ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом дороги, а потом повернулся к другой развилке — той, что вела к Городцу, — и пошёл вперёд.

Идти одному оказалось совсем другим ощущением, чем идти в компании. Без чужого ритма, под который нужно подстраивать шаг, без чужих реплик, разбавляющих тишину, зато с непривычно настойчивым, никуда не девающимся ощущением собственных мыслей, крутящихся по кругу без остановки. Собеседник из них, впрочем, был так себе — за неделю мысли ни разу не сказали мне ничего такого, чего бы я уже не знал.

Дорога до Городца, по словам Горазда, занимала два полных дня пешком — и первый из них прошёл в размеренном, почти медитативном ритме: поля сменялись перелесками, перелески — редкими деревнями, пахнущими дымом и навозом, где я, следуя совету не привлекать лишнего внимания, останавливался только у колодцев набрать воды, не вступая в разговоры без нужды. Тело, за неделю освоившееся в новом облике заметно увереннее, чем я мог рассчитывать в первую ночь у реки, несло меня вперёд без жалоб — ни сбитых ног, ни настоящей усталости, только ровная, привычная работа мышц, вроде долгого забега, растянутого на целый день.

IV

Их я заметил издалека, там, где тракт после долгого прямого участка изгибался, огибая невысокий холм, — трое, идущие навстречу, громко, не стесняясь, переговариваясь между собой так, что смех и обрывки фраз долетали задолго до того, как можно было разглядеть лица.

Двое парней и девушка, все на вид не старше двадцати пяти. Один из парней был тощим, жилистым, с реденькой светлой бородкой, которая, судя по неровности, отращивалась без особого успеха уже не первый месяц, — он то и дело нервно поправлял пояс, на котором висел широкий кинжал в потёртых ножнах. Второй, покрупнее, с тяжёлой челюстью и коротко остриженными тёмными волосами, шёл вразвалку, с нарочитой ленцой в движениях — так двигаются люди, привыкшие, что их боятся первыми, — у него на поясе висел точно такой же кинжал, только рукоять была обмотана потемневшей от пота тряпицей. Девушка держалась чуть впереди обоих — невысокая, крепко сбитая, с широкими плечами и хорошей, поджарой фигурой, которую совершенно не красили резкие, грубоватые черты лица: тяжёлый подбородок, шрам, рассекавший нос, коротко остриженные тёмные волосы, неровными клочками — похоже, отхваченные вслепую, ножом, без зеркала. Не красавица — но что-то в её посадке головы и уверенной, чуть развязной походке ясно говорило: она здесь не для того, чтобы её защищали.

Я мысленно взвесил варианты — свернуть с тракта, сделать вид, что не заметил, — и отбросил их: свернуть на открытом поле значило только привлечь больше внимания, чем просто пройти мимо, глядя перед собой, как советовал Горазд. Иду вперёд, подумал я. Просто иду вперёд, и всё.

Не вышло. Когда нас разделяло шагов десять, все трое как-то естественно, не обменявшись ни единым словом, растянулись веером — тощий забежал слева, крупный справа, девушка осталась по центру, прямо на моём пути, — и через пару секунд я уже стоял внутри плотного, неслучайного кольца.