Межмирье. Калинов Мост

Бажен был младшим сыном того самого купца Агафона — статный, изящный, и отец давно желал сосватать его с купеческой дочкой из соседнего села. Но тот заявил, что сам себе суженую найдёт, и перебирал одну за другой местных девок, не торопясь с выбором. Девкам он был люб — всем, кроме Яги.

Завидев мать Ясены, Бажен поклонился до самой земли и спросил с той особой учтивостью, что бывает только у тех, кто точно знает, чего хочет:

— Соблаговолит ли такая красота, как ваша дочь, Прохор Веленыч и Хаврония Авдотьевна, провести этот праздник рядом со мной?

Прохор был не многословным дядькой, но тут расплылся в улыбке и повернулся к жене:

— Хаврошенька, душенька...

В их семье всё решалось ладно и по общему согласию. Хаврония, чуть помедлив, тихо сказала:

— Одобряю, Бажен Агафонович.

Прохор подхватил и громче добавил:

— Идите, дети мои!

Бажен приобнял красавицу Ясену и вальяжно повёл её по дороге — так, чтобы все любовались той, которую он урвал на этот праздник. Ясена, рыжеволосая и сияющая, шла рядом, и в её глазах плясали искорки счастья.

Все двинулись к столам. Ува с Ягой шли вместе, и никто не обернулся на черноволосую Сияну, что осталась позади. Но Яга, оглядев толпу и не заметив привычного надоедливого смеха, вдруг поняла: Сияны нет.

— Я сейчас, — шепнула она матери и скользнула обратно.

Вернувшись на место, где последний раз видела соперницу, она остановилась. Вокруг раздавались радостные крики — праздник набирал ход. Но Сияны нигде не было. И тут в поле, среди ещё не перепаханных сорняков, послышался тихий, приглушённый всхлип.

Яга пробралась сквозь заросли и увидела её. Сияна сидела прямо на земле, в своём роскошном синем платье, среди примятых стеблей. Черноволосая красавица подняла глаза — полные слёз, но по-прежнему гордые.

— Что тебе нужно, юродивая?

— Чего слёзы проливаешь, Сияна?

— А тебе-то что?

— Да ничего, — хмыкнула Яга.

— Вот и иди, Ягинья, отсюда, пока не получила! — рявкнула на неё Сияна, и в голосе её дрожала не только злоба, но и боль.

Яга зыркнула на неё и поняла: по-хорошему с этой девкой не получится никогда. Слишком много колючек, слишком много гордости. И, уже поворачиваясь, чтобы уйти, бросила через плечо:

— От того, что ты себя жалеешь, мужчины в мире не заканчиваются.

И ушла, оставив Сияну среди сорняков. А за спиной её, над полем, разгорался праздник.

Празднество было с размахом: столы ломились от угощений, кувшины с медовухой и взваром ходили по кругу, песни звучали одна за другой — то протяжные, застольные, то озорные, плясовые. Дети носились между лавок, старики, изрядно захмелевшие, затянули старую кологоднюю песню, и голоса их, хрипловатые, но слаженные, плыли над поляной. Молодёжь уже собиралась у реки — девушки с венками в руках, парни с лукавыми улыбками. Ещё немного — и начнут пускать венки по воде, загадывать на суженых.

И тут к столу подошла Сияна.

Она появилась из-за спин, как тень, и молодняк, что уже было двинулся к реке, замер. Старики примолкли, оборвав песню на полуслове. Девушка была зареванная: глаза красные, опухшие, тушь размазана по щекам, но взгляд — горящий, полный отчаянной, пьяной решимости. Она схватила со стола бутыль горилки и, не поморщившись, залпом выпила несколько больших глотков. Как на душе было худо — так и пила.

Отец с матерью зыркнули на дочь. Мать прижала ладонь к груди, отец подался вперёд, готовый вскочить, но супруга осадила его, схватив за рукав. Не надо. Не сейчас. Сияна же их не замечала. Она обвела всех присутствующих мутным, горячечным взглядом и заговорила — громко, срывающимся голосом, в котором звенели слёзы и злоба:

— Эвано какое празднество вы сделали, да, тётка? Всё-то у вас ладно... А я? Обо мне кто-нибудь вспомнил?

Отец дёрнулся, но мать снова удержала его, всем видом показывая: не вмешивайся.

— А вы что, папенька с маменькой? Тоже праздник радует вас? — Сияна горько усмехнулась. — Да пропадите вы все пропадом! Как я вас ненавижу! Пусть провалится всё ваше худое село!

Все переглянулись. Кто-то охнул, кто-то отвёл глаза. А Сияна повернулась к Бажену, что стоял рядом с Ясеной, и голос её дрогнул:

— А ты, Бажен... Совет тебе да любовь с такой ведьмой, как Ясена. И будьте вы прокляты со всем селом. Горько!

Она выпила ещё — почти четыре глотка, больших, с расстановкой, словно каждый был тостом на собственных похоронах. Потом взяла со стола пучок лука, откусила, прожевала, запила ещё парой глотков и, пошатываясь, побрела в сторону леса.

Отец вскочил, но было поздно. Сияна уже скрылась среди деревьев, и только колыхнулись ветки там, где она прошла.

Сначала повисла тишина. Густая, неловкая, какая бывает, когда кто-то обнажает душу перед всеми — рвано, больно, без прикрас. Гости переглядывались, не зная, куда деть глаза. Но тишину нарушила тётка Хаврония. Она поднялась, обвела всех спокойным, уверенным взглядом и сказала громко, так, чтобы слышал каждый:

— Что же, господа, не будем омрачать праздник. Сияна просто бражки перепила. Завтра всё будет ладно.

Голос её прозвучал ровно, почти буднично, и это подействовало. Кто-то выдохнул, кто-то закивал, старики снова затянули песню. Хаврония еле сгладила конфликт, и постепенно веселье вернулось на поляну — пусть и не такое громкое, как прежде, но всё же.

Ува, всё это время молча наблюдавшая, наклонилась к дочери и тихо шепнула ей на ухо:

— Яга, родная, найди её. Лучше нас никто тропы в лесу не знает. А искать её начнут только поутру. Неизвестно, что дурёха с собой вздумает учудить.

Яга кивнула. Она и сама уже думала об этом. Тихонько, стараясь не привлекать внимания, она растворилась в толпе — мимо пересудов, мимо ссоры матери с отцом Сияны, что уже начинали выяснять, кто виноват, — и побрела к лесу. Туда, где среди деревьев скрылась черноволосая красавица с бутылью горилки и сердцем, полным отчаяния.

Глава 3 Русалий Берег

Яга зашла в лес и почти сразу заметила примятую траву. Для чужого глаза — просто сбитые стебли, но для неё — ясный след, читаемый, как строка в книге. Она пошла по нему быстро и бесшумно, привычно огибая коряги и перепрыгивая замшелые валуны. В тишине леса раздались знакомые всхлипы — сдавленные, горькие, — но потом они затихли.

Яга пробралась через кусты и поваленные поленья легко и очень тихо, как учила мать: ни одна ветка не хрустнула, ни один лист не шелохнулся. На берегу зацветшей речки, чья гладь мерцала зелёной ряской, стояла старая ива. Она склонила свои длинные, плакучие кроны к самой воде, и под этим живым шатром, на замшелом корне, сидела Сияна.

Яга уже хотела выйти к ней, но вдруг услышала тихий-тихий шёпот. Он был незнакомым, женским, тягучим, как мёд, и красивым, как песня, что звучит только раз в году.

— Он не достоин твоей красоты, Сиянушка. Ты молода, юна, а он лишь тень твоего прекрасного лика...

Яга замерла за стволом ивы и осторожно выглянула. То, что она увидела, заставило её сердце пропустить удар. Рядом с Сияной, у самой кромки воды, сидела русалка. Волосы её были синими, как глубокая вода в омуте, и струились по плечам, переливаясь, будто живые. Лицо — тонкое, нежное, с огромными глазами цвета речной тины. Сложена она была ладно и гибко, а ноги её прикрывал зелёный настил из водорослей и речных трав, так что нельзя было понять, то ли это хвост, то ли просто обман зрения.

«Дело худо, — мелькнуло в голове у Яги. — Спугнёшь — утащит Сияну в свой омут. Что делать? Что делать?»

Сияна сидела неподвижно, заворожённая, слушая сладкие речи русалки. А та всё шептала, всё гладила воздух вокруг неё своими бледными руками. И вдруг — глянула в сторону ивы. Их взгляды встретились. Глаза Яги — и глаза русалки, зелёные, глубокие, знающие. Русалка улыбнулась — не зло, не страшно, а скорее понимающе, словно они были старыми знакомыми. А потом, махнув на прощание хвостом, резко скрылась в воде. Только круги разошлись по поверхности, да ряска сомкнулась обратно.

Сияна встала, пошатываясь, и растерянно спросила в пустоту:

— Куда ты?..

Она ещё не понимала, что только что стояла на краю. Яга выдохнула и шагнула из-за ивы.

— Сияна, — тихо позвала Яга, выходя из-за ивы.

Сияна обернулась на голос, всё ещё затуманенная, всё ещё во власти чужих сладких речей. И в этот самый миг из воды, взметнув фонтаном брызги, вылетела бледная рука — длинные пальцы с перепонками, острые ногти, — схватила её за щиколотку и резко, с нечеловеческой силой, потащила в омут. Сияна даже вскрикнуть не успела — только взметнулись чёрные волосы над поверхностью, и вода сомкнулась над ней с глухим, утробным звуком.

Яга не раздумывала ни секунды. Она нырнула следом, прямо в ледяную глубину. Холод обжёг тело, платье намокло и потянуло вниз, но Яга отчаянно работала руками и ногами, пробиваясь сквозь толщу воды. Впереди, в зеленоватом сумраке, она видела, как рука Сияны уходит всё глубже, увлекаемая тёмными тенями. Яга тянулась к ней изо всех сил, но пальцы скользили, не ухватывали. А потом откуда-то из глубины, из тёмных заводей, подплыли другие — русалки. Бледные, с распущенными волосами цвета тины и ряски, они окружили её со всех сторон. Их лица были прекрасны и страшны одновременно: большие, немигающие глаза, тонкие улыбки, острые зубы. Они не нападали — они хватали её за платье, за руки, за волосы, тянули вниз, в след за Сияной.

«Худо дело», — мелькнуло в голове у Яги. Она билась, вырывалась, но их было слишком много. Холод проникал в кости, воздух в лёгких заканчивался. «Вот и закончилась история Ягиньи, дочки волколака Юмэя», — подумала она, и эта мысль была почти спокойной.

И тут над головой озеро озарилось синим пламенем. Оно вспыхнуло прямо в толще воды — яркое, ослепительное, невиданное. Русалки взвизгнули, отпустили её, шарахнулись в стороны, как рыбы от огня. Яга, не теряя ни мгновения, рванулась вперёд, схватила уже потерявшую сознание Сияну за волосы и, работая ногами с такой силой, какой сама от себя не ожидала, вырвалась на поверхность. Она вылезла из реки, задыхаясь, волоча за собой обмякшее тело.

Их отнесло течением довольно далеко. Яга огляделась — лес, камни, узкая полоска берега. Она вытащила Сияну на большой плоский валун и уложила на спину. Девушка лежала бездыханно: губы посинели, лицо бледное, грудь не вздымалась. Яга чертыхнулась, проверила дыхание — нет. Тогда она, как учила мать, начала делать массаж грудной клетки: ритмично, сильно, надавливая обеими руками. Раз, два, три... Потом зажала ей нос, приоткрыла рот и вдохнула воздух. Снова нажатия. Снова вдох. Вода стекала с её собственных волос, платье прилипло к телу, руки дрожали от холода, но она не останавливалась.

— Давай, Сияна, давай! — шептала она, вдавливая ладони в грудь. — Ты же боевая девка! Не смей!

И вдруг Сияна дёрнулась, захрипела, изо рта хлынула вода. Она закашлялась, перевернулась на бок, судорожно хватая воздух. Яга откинулась на пятки и закрыла глаза. Жива.

Откашлявшись, Сияна глянула на свою спасительницу и вместо слов благодарности рявкнула:

— Кто тебя просил, юродивая?!

Яга приподняла уголок губ и процедила сквозь зубы:

— Вот и помогай после всего людям.

Сияна обняла свои ноги, мокрое платье прилипло к телу и заставило её дрожать — то ли от холода, то ли от пережитого ужаса. Несколько мгновений она молчала, глядя на тёмную воду, что ещё недавно едва не стала её могилой. А потом неожиданно тихо, почти шёпотом, произнесла:

— Благодарю тебя, Ягинья.

Яга кивнула, приняв эти слова так же спокойно, как принимала всё в своей жизни. Оглядела Сияну — мокрую, дрожащую, жалкую и одновременно красивую в своей растерянности — и сказала:

— Глупости эти прекращай. И иди к матери с отцом, они очень переживают за тебя, дурёху. А Бажен твой... глупый и пустозвон. Не знаю, что вы все в нём нашли.

Сияна, едва протрезвевшая, еле-еле кивнула, осознав, какую глупость только что чуть не совершила. Слёзы снова навернулись на глаза, но теперь это были другие слёзы — не злые, не горькие, а очищающие.

— Прости меня за всё, Ягинья. Ты не дурёха и не юродивая... Глупая из нас только я. Прости за всё...

Она встала, покачнувшись на ослабевших ногах, и протянула Яге руку. Ладонь её была холодной, мокрой, но жест — искренним.

Яга посмотрела на эту ладонь, потом на Сияну и спокойно ответила:

— Ты иди. А то сейчас батька твой будет по лесу рыскать, тебя искать. Не ровён час — заблудится и сгинет.

— А ты?

— Я дух переведу и за тобой сразу.

Сияна помедлила, потом кивнула и, подобрав подол тяжёлого от воды платья, побрела по тропе обратно к деревне. Яга проводила её взглядом, убедилась, что та идёт ровно, и только тогда позволила себе опуститься на камень и выдохнуть.

Как только Сияна скрылась за деревьями, взор Яги изменился. Она устремила взгляд на озеро, и глаза её — зелёно-карие, — только что уставшие и почти безразличные, стали острыми, цепкими, как у зверя, почуявшего опасность. Она знала: та, что прячется в глубине, никуда не ушла.

И верно. В тёмной воде, среди колышущейся ряски, блеснули знакомые глаза. Русалка, поняв, что никого из людей рядом нет, чуть вынырнула из воды — сначала одни глаза, потом бледное лицо, потом плечи, покрытые синими прядями. Она оглядела берег, уперлась тонкими руками в камень и заговорила. Но теперь голос её не был сладким — скорее, любопытным.

— Чья ж будешь, ведунка?

— Сама своя, — ухмыльнулась Яга, но взгляд остался суровым, не изменился ни на миг.

— Врёшь, — русалка склонила голову набок, и в её зелёных глазах мелькнуло что-то древнее, знающее. — Ты не людям не принадлежишь. Не нам. Не духам... Чья ж ты будешь? — повторила она.

Яга молчала. Русалка протянула руку — длинную, бледную, с перепонками между пальцев, — и снова запела. Тихо, вкрадчиво, так, что звук этот не шёл через уши, а проникал прямо в грудь, обволакивая сердце.

— Вижу, вижу, ты наша, родная. Ты Межмирец. Дай мне руку... Я провожу тебя в Царствие покоя. К твоим покойным родителям. К твоей судьбе...

Глаза Яги помутнели. Мир вокруг поплыл, стал мягким, туманным, ненастоящим. Она уже не чувствовала холода мокрого платья, не слышала плеска воды. Только этот голос. Только эта рука. Она протянула свою — медленно, как во сне. Туда, где ждала её та, что только что чуть не утащила её в темноту.

Но над самой её головой раздалось громкое, резкое:

— Кка-а-а-ар!

Птица — крупная, чёрная как уголь, — пронеслась над водой и каркнула так пронзительно, что Яга вздрогнула всем телом. Она отшатнулась от воды, часто задышала, осознав в одну секунду, что делала. Русалка оскалилась, сверкнула острыми зубами и без всплеска ушла в глубину.

Яга сидела на камне и тяжело дышала. Над озером снова плыла тишина. Только где-то в кронах старой ивы хлопала крыльями чёрная птица.

Небо озарило небесное светило — луна вышла из-за туч и залила лес серебром. «Неровён час и заболею», — подумала Яга, чувствуя, как мокрое платье липнет к телу, а холод пробирается до самых костей. Она встала, выжала подол тугим жгутом, встряхнула и отжала волосы — с них тоже ручьями текла вода. А затем решительно зашагала прочь от русалочьей речки, туда, где за лесом ждала деревня и праздник, который сейчас казался чем-то далёким и почти ненастоящим.

Ворон, тот самый, что спас её от наваждения, будто провожал её. Он перелетал с дерева на дерево, каркая над каждой елью, словно страж, что не хочет оставлять подопечную одну. Яга шла, не оглядываясь, пока не вышла на знакомую поляну — ту самую, где ещё вчера они собирали зверобой.

В лучах луны, посреди поляны, стоял мужчина. Крепкий, мускулистого телосложения, он был обращён к ней спиной. Рыжая шевелюра, густая и волнистая, спускалась до лопаток, и в лунном свете казалась почти огненной. Одет он был в чёрный кафтан и длинные чёрные штаны — нездешний покрой, не деревенский. Что-то в его осанке, в том, как он стоял, замерев, заставило Ягу остановиться.

Мужчина едва повернул голову, и в его глазах блеснул огонь — не отражённый, а живой, жёлтый, с вертикальным зрачком.

— Негоже юным девам шастать по лесу да с русалками речи водить, — произнёс он низким, тягучим голосом.

Яга испуганно посмотрела на него. Сердце забилось где-то в горле.

— Ты... ты... — заикаясь, выдавила она.

Мужчина аккуратно зашёл за ближайшее дерево — и в ту же секунду, словно по волшебству, очутился прямо рядом с ней. Без шагов. Без звука. Только воздух дрогнул.

— Да, я, — улыбнулся он, и улыбка эта была до странного обаятельной, хоть и хищной. Лицо его оказалось совсем близко — резкие скулы, прямой нос, тонкие губы, изогнутые в лёгкой усмешке. От него пахло чем-то тёплым, сухим, как от нагретого солнцем камня.

Яга лишь смогла открыть рот. Мужчина вытянул палец и легонько, почти невесомо, прикрыл ей губы.

— Негоже спасителям рты раскрывать. Надо представиться. Но раз не учили тебя манерам — я научу.

Яга опешила от страха. Русалки так не пугали, как этот странный мужчина — нахальный, самодовольный, уверенный в себе до кончиков своих огненных волос.

— Саламандр, — произнёс он и едва поклонился, не сводя с неё своих жёлтых глаз.

Яга не могла сказать ни слова — только зубы стучали от холода. Она стояла, прижимая руки к груди, не в силах пошевелиться, и смотрела в эти жёлто-красные глаза, что горели перед ней, как два угля.

Со спины послышался едва уловимый голос — грубый, низкий, загадочный:

— Оставь её, Саламандр.

Яга хотела обернуться, но Саламандр поймал её за руки и устремил её взгляд на себя. Пальцы его были горячими — не обжигающими, но тёплыми, как печь в зимний вечер. Он осторожно подул на её озябшие ладони, и лицо его вдруг начало меняться: кожа местами трескалась, и в этих трещинах, словно жидкое золото, проступал огонь. Он пульсировал, дышал, переливался, завораживая Ягу. Она не могла отвести взгляд. Глаза его менялись на глазах: зрачки стали продолговатыми, как у змеи, а радужка налилась красно-жёлтым свечением — цветом пламени, цветом заката, цветом самой стихии.

Саламандр расплылся в улыбке и тихо, гортанно захохотал — всего на секунду. Потом глянул через плечо девушки и рявкнул:

— Не тебе мне указывать, ворон!

Он снова поднял голову, будто прислушиваясь к чему-то неслышному, и лицо его на мгновение стало серьёзным. Потом он вернул взгляд к Яге и, понизив голос до шипения, процедил:

— Ну, рано так рано.

Он щёлкнул пальцами — сухо, резко, как треснувшая ветка. И в тот же миг поляна опустела. Только лунный свет лился на траву, ворон каркнул где-то в вышине, ветер шевельнул листья. Яга исчезла — словно её никогда и не было.

Глава 4 Утес Печали

— Яга! Яга, да проснись же ты, непутевая девка!

Она открыла глаза и несколько мгновений просто смотрела в потолок, не понимая, где находится. Потом огляделась: чердак. Родной чердак. Знакомая перина под спиной. Паук Сиян в углу. Мотанка на подушке. Травы под потолком. Всё было на своих местах. Но в голове — тысячи вопросов. Почему она не помнит праздника? Как оказалась дома? Кто её принёс? И тут память накрыла волной: русалка, холодная вода, Сияна бездыханная на камне, а потом — он. Этот рыжий мужчина с огненными глазами. Саламандр. Его горячие пальцы, его трескающееся лицо, его шёпот: «Ну, рано так рано».

Она протёрла глаза и увидела перед собой Пересвета. Тот сидел на корточках у её перины и смотрел на неё с тревогой, смешанной с привычным добродушием.

— Пересвет? — голос у неё был хриплым, сонным. — А ты как тут?

— Что вообще с тобой, Яга? — он вытащил из её волос какую-то запутавшуюся водоросль и покосился на неё — по-братски, без осуждения, но с явным беспокойством. — Впрочем, не важно. Хватит спать. Мать просила отправиться за тобой. Сказала, это срочно.

Она собралась быстро — так быстро, как никогда. Когда мать зовёт вот так, через Пересвета, без записки, без объяснений, значит, дело и правда худо. Яга натянула первое попавшееся платье, накинула на плечи сухой платок и, не заплетая волос, бросилась вниз по лестнице. Пересвет едва поспевал за ней.

Вдвоём они вылетели из дома, даже не захлопнув калитку. Яга побежала в сторону выгона, туда, где держали скот, — обычно мать помогала там: то корова отелится, то лошадь захромает. Но Пересвет догнал её и дёрнул за плечо:

— Нет! Не туда!

Яга удивилась, но спорить не стала. Она развернулась и побежала следом за ним. Парень петлял по улицам, пока не остановился у знакомого дома — добротного, с резными наличниками, с красным петухом на флюгере. Дом Хавроньи и Прохора. Дом Ясены.

Яга замерла у ворот, и сердце ёкнуло. Это не обычная хвороба. Если мать здесь, а не в поле, значит, случилось что-то такое, с чем ни Хавронья, ни кто другой справиться не смогли. Она перевела дыхание и толкнула калитку.

На пороге стояла заплаканная тётка Хаврония. Всегда крепкая, всегда властная, она сейчас выглядела постаревшей на десять лет: плечи опущены, лицо серое, руки дрожат. Рядом с ней стоял Бажен — растерянный, бледный, без своей обычной вальяжности. Чуть поодаль — Прохор, отец Ясены, молчаливый и мрачный, с тяжёлым взглядом, устремлённым куда-то в пол.