Пока Ты читаешь

Евгения Рыжий

Пока Ты читаешь

Эти тексты случились из попытки соревноваться с другими творцами. Не везде я вышла победителем, но в общем зачете победа за мной.

Черная пантера

Последнее сердце, что билось его именем, замерло той ночью. Остановилось. Через несколько часов погас и последний огонь на его алтаре. Дым ушел. Пепел остыл.

Других богов, лицемерных и слабых, будут помнить до скончания веков. В них еще теплится жидкая вера трусов. Они «добрые». Удобные. Безопасные.

А его вычеркнули. Забыли. Но разве можно убить то, что было сердцем мира? Разве можно похоронить тьму, что живет в каждом из вас? Нет. Он просто затаился. Ждёт. И час его возвращения близок.

***

Кухня была залита солнцем. Совсем как на ретро-фото, как бывает только в детстве, когда мир кажется простым и понятным. За окном дурниной орали какие-то птахи – в городе таких не услышишь, там другие звуки, правильные. Пахло пирогом. Яблочным, конечно. Мама по-другому не умеет. И фирменным травяным чаем, от которого, если честно, меня всегда клонило в сон. Но пахло домом. Безопасностью.

– Мам, ну как же у тебя хорошо, – сказала я скорее по привычке, чем по искреннему порыву. Обняла, вдохнула этот приторный запах правильности происходящего.

– Это у тебя везде плохо, – отшутилась мама, но в глазах плескалась радость. Искренняя, неподдельная. Вот умеют же люди так радоваться простым вещам. Я, кажется, разучилась. – Садись лучше. Пирог стынет. Чай налила. Всё как ты любишь. Хоть что-то в мире не меняется.

Вот это точно. В мире мамы мало что меняется. Время здесь течет как кисель, события ползут неторопливо, как ленивые мухи по окну. И вроде бы это хорошо. Покой. Но после городской беготни и вечного напряга от этой медлительности начинало сводить скулы.

Мы уселись за стол, и разговор потек легко и непринужденно. О работе, о новостях, о соседях. Обо всем и ни о чем – как всегда бывает в мамином доме. Мама жила этими мелочами. И была счастлива. Или делала вид.

– А помнишь… – мама улыбнулась как-то по-детски, задумчиво помешивая чай в кружке. – Игрушка твоя любимая. Черная, каменная. Ты с ней даже спала в обнимку, нет бы с плюшевыми медведями, как все дети, – она посмеивается, но не злобно. Я была у неё странным, но любимым ребенком, который вырос в среднестатистического взрослого.

Да. Была такая. Отец, кажется, привез её из какой-то командировки. Мексика? Перу? Что-то южное, экзотическое. Вроде как сувенир. А для меня – целый мир. В детстве. Сейчас как-то не верится.

Мама встала, подошла к буфету. Старый шкаф, помню еще бабушкин, скрипучий, как мой внутренний мир. Покопалась там в недрах, потом вернулась, неся в руке черное и блестящее.

– Вот, погляди-ка, – поставила на стол прямо передо мной. – Как новая. Вечная какая-то.

Она. Пантера. Черная как смоль, гладкая, холодная. Обсидиан играл кухонным светом, отражал лампу, окно, мое собственное лицо – уставшее, чужое. В детстве она казалась проще. Игрушка и игрушка. Сейчас… от нее несло чем-то древним. Молчаливым. И немного зловещим. Глупости, конечно. Просто камень. Но ощущение не отпускало.

Взяла ее в руку. Обсидиан обжег пальцы холодом. Тяжелая. Плотная. Гладкая как стекло, но в то же время словно живая. Я посмотрела в эти темные глаза-углубления. И мне показалось… нет, показалось, конечно. Но на миг мелькнуло что-то там, в этой черной пустоте. Тень какого-то движения. Отблеск не света, но тьмы. Или просто усталость сказывается. Перегрелась на солнце. Мамины пироги слишком сладкие.

Пантера – просто камень. Игрушка из детства. Ничего больше. Совершенно точно.

***

Тьма. Вечная, вязкая, молчаливая тьма. Он привык к ней. Когда-то он сам был этой тьмой, ночным небом, зеркалом, отражающим хаос и безграничность. Теперь он был лишь ее отголоском, запертым в камне, забытым сном.

Веками – или, быть может, миллениумами? Время здесь не имело значения – он дремал, погруженный в пустоту. Лишь слабые отголоски мира живых достигали его: шепот ветра, стук дождя, тепло солнца, прикосновения. Бессмысленные, пустые ощущения.

Но сегодня что-то изменилось. Тьма дрогнула. В ней зародилось слабое мерцание. Сначала едва заметное, потом всё ярче и ярче. Это был не физический свет, нет. Это была энергия. Странная, незнакомая, но насыщенная чем-то… знакомым. Чем-то первородным.

Разочарование.

Первая волна ощущений захлестнула его, словно горький яд. Разочарование в жизни, в мечтах, в самом себе. Оно исходило от нее – от той, что держала его сейчас в руках. Взрослая, уставшая, смотрящая на мир сквозь пелену цинизма. В детстве она была другой. Полной надежд, веры в чудо. Куда всё это делось? И это разочарование питало его, как влажная земля питает корень сорняка.

Раздражение.

Вторая волна – жгучая, колючая, словно тысячи крошечных игл. Раздражение на близких, на окружающих, на саму жизнь, которая не оправдала ожиданий. Мелкие уколы недовольства, накопившиеся за годы, превратились в непрерывный поток негатива. И это раздражение также вливалось в него, разогревая затекшие от длительной дрёмы мышцы.

Скрытая зависть.

Третья волна – холодная, скользкая, как змея, обвивающая сердце. Зависть к чужому успеху, чужому счастью, чужой легкости бытия. Тихая, непризнанная зависть, гноящаяся внутри, отравляющая мысли и чувства. И эта зависть проникала в каждую трещинку камня, наполняя его темной энергией.

Усталость.

Четвертая волна – тяжелая, изматывающая, словно свинцовый груз. Усталость от борьбы, от необходимости быть сильной. Всепоглощающая усталость, желание всё бросить, отдаться течению, погрузиться в апатию. И эта усталость окутывала его, как мягкое одеяло.

Эти волны пороков омывали его, пробуждали его дремлющее сознание. Он чувствовал, как камень вокруг него начинает теплеть, оживать. Потянулся. Зевнул. Сначала медленно, неохотно, потом все увереннее и сильнее, расправляя невидимые крылья, разгоняя вековую пыль забвения. И наконец, самое главное.

Любопытство.

Пятая волна – острая, жгучая, непреодолимая. Любопытство к этому новому миру, к этой новой эпохе, к этой женщине, которая его разбудила.

Он распахнул глаза.

Он взглянул на мир.

Мир, который ждал его возвращения.

***

Город встретил привычным гулом и серостью. Офис – бесконечной чередой задач, звонков и лиц, сливающихся в одно размытое пятно. Пантера, незаметно проскользнувшая в сумку, теперь стояла на столе, черным пятном среди офисной бежевости.

Раздражение – вот что я чувствую постоянно. Звонки телефона, раньше просто рабочая необходимость, теперь вызывали почти физическую неприязнь. Каждый звонок казался вторжением, наглостью, требованием немедленного подчинения. Раздражали коллеги, их вечная болтовня, бессмысленные совещания, их самодовольные улыбки. Раздражал шеф, его менторский тон, его некомпетентность, его постоянные придирки. Я считала себя терпеливой. Теперь терпение испарилось, как утренняя роса под палящим солнцем. Вместо него: острая как лезвие раздражительность.

Появилось циничное отношение к работе. Раньше я старалась делать всё качественно, добиваться результата, гордиться своими достижениями. Теперь всё казалось бессмысленным и бесполезным. Зачем стараться, если всё равно никто не оценит? Зачем рвать жилы, если это не приносит ни удовлетворения, ни признания? Работа превратилась в рутину, в бесконечную гонку по замкнутому кругу. Мотивация упала до нуля. Вместо нее – пустота и усталость. Хроническая, непроходящая усталость, от которой не спасает ни сон, ни выходные.

Раньше пыжилась, делала «хорошо». Зачем? Кому нужно? Я пашу, они жрут. Цинизм – как щит. Пусть катится всё в ад. Усталость – вязкая трясина, но в ней уют. Не надо дергаться. Не надо хотеть. Просто тонуть. Спокойно.

И вот оно – сладкое зло. Мелкие пакости. Подставить, навредить, усмехнуться в кулак. Раньше никогда. Теперь кайф. Стереть файл с общего диска? Легко. Сплетню пустить, да такую, чтобы еще неделю развеять пытались? С удовольствием. Замечаю их растерянные лица и бальзам на душу. Вкусно. Хочу ещё.

Смотрю на пантеру. Черный камень, холодный, гладкий. Глаза – бездна. Но я чувствую, что она знает. Она видит всё это во мне. Ей нравится. Так же, как и мне.

И я слушаю.

Шепчу что-то бессвязное, глядя ей в глаза. Звуки льются сами, непонятные, древние. И вдруг четко и ясно, как выдох. На губах само собой возникает имя, незнакомое, непривычное, непонятное. Родное.

Тескатлипока.

Мамихлапинатапай

Лингвистическая ремарка: mamihlapinatapai (с языка яган по трактовке Т. Бриджерса) – взгляд между двумя людьми, каждый из которых надеется, что другой начнет то, чего оба желают, но ни один не хочет начинать.

Хотя перевод Бриджеса красив и популярен, он, вероятно, является упрощением и романтизацией. Более точное понимание mamihlapinatapai скорее связано с ситуацией взаимного осознания необходимости действия, но нежелания или нерешительности брать на себя инициативу, что приводит к взаимному ожиданию и своего рода тупику. Это слово может быть уместно и для вождей, которые стремятся к миру, но не могут переступить через свою гордость, и для совершенно бытовых ситуаций. Например: два человека хотят убрать мусор, но каждый ждет, пока другой возьмет веник.

Но… вернемся к тексту, ты всё поймешь.

Комната наполнялась светом – мягким и ровным – проникающим сквозь жалюзи, настроенные на утренний режим. Стены цвета слоновой кости казались бархатистыми на вид, хотя на ощупь были совершенно гладкими. Запах: легкий, едва уловимый, травяной, с синтетической нотой: настоящие цветы были заменены имитацией, более совершенной и безопасной, чем оригинал. Утренний чай обладал нежной сладостью, но в нём не было землистого, живого аромата настоящего чая.

Я поднялся, ступая босыми ногами на пушистый тёплый ковёр какой-то особенной выделки, идеально ровный. Все здесь было подчинено выверенному до мелочей порядку, способствующему истончению чувств. Почему? Этого мне никогда не говорили. Устроители говорили лишь о необходимости создавать идеальный сенсорный фон.

Из отражения ростового зеркала на меня смотрел бледный юноша, почти мальчик, с тёмными глазами, слишком большими для его худого лица. Тонкая пергаментная кожа обнажала синие нити вен, сетью тянущиеся под молочной тканью. Первое, что бросалось в глаза – хрупкость. Однако, если присмотреться внимательнее, можно было заметить, как его глаза оценивающее прищуриваются.

Смотритель ждал меня в гостиной. Каждое утро он ждал там, с неизменной улыбкой и газетой в руках. Газета была из тонкой шелестящей бумаги. Пожалуй, она была единственным несовершенством в моём мире. Я потянулся было к ней, но Смотритель резко кашлянул, предупреждая меня. Никаких прикосновений.

– Доброе утро, Эмиль. Сегодня музыкальная терапия и тактильный сеанс, – произнес он, не отрываясь от газеты. – Для текстуры важно не пропускать.

Слово «текстура» звучало все чаще и чаще. Оно преследовало меня повсюду: в разговорах Устроителей, в расписании процедур, даже в моих собственных мыслях. Текстура тканей, текстура пищи, текстура звуков, текстура света. Все было подчинено непонятной цели текстурирования.

– Доброе утро,– ответил я, стараясь не выдать своего смутного беспокойства. – Помню, но спасибо, что напоминаешь.

– Как спалось?– спросил Смотритель, разворачивая газету.

– Снилось поле лаванды, – ответил я, слегка улыбнувшись. – Сны в последнее время стали пастельными, и я, признаться, не ожидал такой яркости.

Смотритель кивнул, не поднимая глаз.

– Это хорошо. Яркость – признак хорошей текстуры.

Его слова звучали как похвала, но что-то в его тоне заставило меня поежиться. «Текстура, текстура…» Словно мы были не людьми, а какими-то диковинными фруктами, выращиваемыми ради особенной кожуры.

Внезапно, словно споткнувшись о неровность на идеально гладком полу, я провалился в другой сон. Резкий, пронизывающий холод липкого мрамора под щекой. Тусклый свет, исходящий откуда-то сбоку, зеленоватый и неровный. Сырость, плесень, что-то гнилостное. Передо мной – плиты, серые, неровные, покрытые какими-то темными пятнами. И чавканье. Тихое, мерзкое чавканье, откуда-то из темноты.

Я вздрогнул и резко открыл глаза. Солнечные полосы на полу, запах овсянки, шелест газеты. Всё на месте, всё правильно. Смотритель напротив, так же невозмутимо погруженный в чтение.

– Всё в порядке? – спросил он, не поднимая головы, но, мне показалось, в его голосе промелькнула едва уловимая тревога.

– Да, всё хорошо, – выдохнул я, пытаясь унять учащённое сердцебиение.

Смотритель медленно опустил газету. Серые глаза посмотрели на меня спокойно и внимательно. Слишком внимательно.

– Сны лишь отражение нашей внутренней структуры, – сказал он мягко. – Иногда они бывают неровными. Но это временные шероховатости. Не стоит концентрировать на них внимания.

Слова Смотрителя звучали успокаивающе. Я кивнул, стараясь соответствовать тону и стряхнуть липкий осадок сна, словно паутину с лица. Нужно было сосредоточиться на чем-то определенном, вернуть себе ощущение контроля. Игра. Утренняя партия со Смотрителем – неизменный ритуал, островок порядка в зыбком мире сенсорных обманов. Я обернулся к Смотрителю, стараясь улыбнуться естественно, и прошел к столику.

– Сыграем?..

Я всегда выигрывал. Доска из гладкого черного дерева лежала между нами, и резные фигуры застыли в сложном танце. Смотритель хмурился, взвешивая в пальцах свою последнюю фигуру. Я ждал спокойно, наблюдая за игрой света на полированной поверхности фигур. Солнце, проникая сквозь витражное окно, окрашивало комнату в мягкие янтарные тона. Здесь всегда было красиво, спокойно, совершенно.

– Пассаж, – тихо сказал я, и Смотритель вздохнул, откладывая фигуру.

В его серых глазах не было досады, лишь усталая снисходительность. Игра требовала тонкого сенсорного восприятия. Нужно было не только просчитывать ходы, но и чувствовать. Вес фигуры в руке, тепло дерева, легкую вибрацию доски. Я ощущал это всем телом, как будто доска и фигуры были продолжением моей нервной системы.

– Ты снова превзошел себя, Эмиль, – несколько отстраненно обронил Смотритель. – Неудивительно.

– Это не сложно, – лукаво улыбнулся я, выставляя фигуры на стартовую позицию для игры следующим утром.

Утро продолжалось по заведенному распорядку. Легкий завтрак – плоды с нежным ароматом и шелковистой кожурой, настой из горных трав, оставляющий во рту ощущение чистоты и свежести. Каждый вкус, каждый запах – на своем месте. Мир был гармоничен. Я был гармоничен.

Музыкальная терапия – мягкие звуки, вибрирующие в самом теле, успокаивающие и обволакивающие. Тактильный сеанс – нежные прикосновения Настройщика, скользящие по коже, настраивающие каждую клеточку существа. Он был молчалив и сосредоточен, а его движения – точны и бесстрастны.

– Настройщик, – тихо позвал я, лежа на мягком мате, пока пальцы скользили по спине. – Что такое текстура? Почему это так важно?

Пальцы замедлили движение, но не остановились.

– Это гармония, – ответил он бесцветным голосом. – Гармония форм, ощущений, состояний. Идеал, к которому мы стремимся. Твое существование – служение этому идеалу. Ты приближаешься к моменту расцвета.

– А что потом?

Настройщик снова замер, на этот раз дольше. Его пальцы остановились на шее, и я почувствовал легкое, почти неощутимое давление.

– Тогда наступит гармония в полноте, – сказал он наконец, и в его голосе промелькнуло что-то неуловимо похожее на… жажду?

После тактильного сеанса я отправился в Сад. Но сегодня обычная гармония сенсорных ощущений не приносила успокоения. Мягкий мох под ногами казался скользким и ненадежным, гладкая кора деревьев – холодной и чужой, шершавые лепестки цветов – похожими на сухую кровь. Даже пение птиц звучало как-то фальшиво.

Я сел на камень у пруда, смотря на спокойную гладь воды. Слова Настройщика кружились в голове, как назойливые насекомые, отравляя сладкий воздух Сада.

Отражение в пруду дрогнуло, растеклось чернильной кляксой, поглощая свет. Запах гнили и металла ударил в ноздри. Из этой черноты пополз шепот проникающий в самое сознание, несущий с собой ощущение чего-то враждебного.

Я отшатнулся от пруда, закрывая уши руками. Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Вода вновь заблестела на солнце, птицы так мирно щебетали, а запах цветов был сладким и нежным. Но вкус горечи остался во рту, и холод пробежал по спине, неизбежно выводя меня из резонанса.

Вечером, перед сном, Смотритель принес мне чашку с теплым травяным отваром.

– Хорошо провел день? Устроители сегодня особенно довольны.

– Да, всё хорошо, – ответил я, принимая чашку. Хотя аромат был сладким и успокаивающим, но в нём мне почудился тот самый металлический привкус, который преследовал меня весь день.

– Спи спокойно, – сказал Смотритель, уходя из комнаты и оставляя меня одного в мягком свете ночника. – Завтра текстура станет еще лучше.

Я остался сидеть в кресле, держа в руках чашку, содержимое которой теперь казалось мне отравленным.

Веки слипались от усталости, но сон не приходил. Беспокойство усиливалось, перерастая в навязчивую тревогу. Стараясь побороть ее, я вышел из комнаты, осторожно ступая по мягкому ковру. В коридоре было тихо и темно, лишь слабый свет струился из-под двери кабинета Смотрителя. Я приблизился и стал внимательно слушать голоса, которые сливались в неясный гул. Даже приложил ухо к двери, пытаясь уловить отдельные слова.

«…текстура почти созрела, осталось немного. Неделя, максимум две…» – голос Смотрителя, тихий, приглушенный.

«…качество исключительное. Профиль идеален. Покупатель будет в восторге…» – другой голос, незнакомый, резкий и деловой.

«…эмоциональный фон тоже в норме? Постарайтесь не допускать стресса… текстура должна быть нежной…»

Текстура. Текстура. Текстура. О чем идет речь? Покупатель? Качество? Созрела? Слова звучали странно, неуместно, случайно вырванными из контекста. Но что-то в их сочетании тревожило.

Я отпрянул от двери, словно обжегшись. В голове гудело, в груди клокотал страх. Вернувшись в свою комнату, закрыл дверь на засов, хотя никогда раньше не делал этого. Залез под простыни, пытаясь успокоиться, но тревога не отпускала.

Ночь не принесла покоя. Напротив, она лишь усилила смутный ужас. Наконец явившийся сон был размытым, бесформенным, как вязкая темнота, наполненная бормотанием и прикосновениями. Не рук Настройщика, но чем-то скользким, холодным, обвивающим тело, проникающим под кожу. Я проснулся в липком поту, сминая влажные от пота простыни, прислушиваясь к приторно-сладкому, почти удушливому запаху в комнате.

Сегодня полосы света солнца не казались частью общей гармонии, разве что насмешкой над ней. Запах овсянки вызывал тошноту, даже шелест газеты Смотрителя звучал особенно неровно. Вся идеальность мира, которая еще вчера казалась незыблемой, сегодня рассыпалась в пыль, оставляя лишь ощущение неестественности.

Нужно было найти ответы, прорваться сквозь стену лжи, которой меня окружили. Первым делом – газета. Единственное несовершенство, куда Смотритель позволял себе погружаться без моего ведома. Может быть, там скрыт какой-то ключ к разгадке?

Спустившись в гостиную, я увидел его на обычном месте. Сегодня он был особенно молчалив, лишь шелест страниц нарушал тишину.

– Доброе утро, Смотритель, – сказал я спокойно, но улыбки выдавить не смог. – Как спалось?

Он поднял глаза, взгляд стал более резким, оценивающим. Словно он уже знал, чем я занимался этой ночью.

– Твоя текстура сегодня неровная, Эмиль, – сказал он вместо приветствия. – Снова беспокоили сны?

– Нет, все в порядке, – ответил я быстро, слишком быстро. – Просто немного не выспался.

Он прищурился недоверчиво, но продолжать допрос не стал. Опустил взгляд на газету.

– Сегодня у тебя сеанс цветотерапии, – сказал он будничным тоном. – Нужно вернуть ровность текстуры. Устроители настаивают.

Страх перед неизвестным ужасом был сильнее страха перед непослушанием.

– Смотритель, – сказал я, стараясь сохранить спокойствие в голосе. – Я хочу посмотреть газету.

Он замер, не поднимая головы.

– Зачем тебе газета, Эмиль?

– Просто хочу посмотреть, – настаивал я, чувствуя, как напряжение сплетается в тугой комок ядовитых змей.

Пересечение взглядов. В его серых глазах теперь читалось что-то похожее на раздражение.

– Газета – не для твоих глаз, Эмиль, – сказал он твердо. – Не стоит забивать себе голову лишним. Сосредоточься на текстуре. Это твое предназначение.

– Но почему нет? Что такого в ней?

Смотритель тяжело вздохнул, свернул и отложил на столик бумагу.

– Я понимаю твое любопытство, но есть вещи, которые тебе знать не положено.

Сладкая оболочка размеренности треснула, обнажив горький привкус. Я не мог просто отступить. Не сейчас, когда правда казалась такой близкой. Протянул руку к газете, лежащей на столике, намереваясь выхватить её, пока он не успел среагировать. Глупая, отчаянная попытка. Ответное движение было почти незаметным, молниеносным, его рука перехватила мою, сжав запястье с неожиданной силой. Ему нельзя было касаться меня, и по ноющей боли в костях я осознал почему.

– Я сказал – нет, – процедил Смотритель, его взгляд стал жестче, чем я когда-либо видел. – Не испытывай мое терпение. Это не в твоих интересах.

Он не повышал голоса, не кричал, не угрожал. Но в его спокойствии, в ледяной вежливости, было что-то гораздо более пугающее. Отчаяние схлынуло, уступая место парализующей волне ужаса.

Вежливое лицо Смотрителя поплыло, кости черепа неестественно вытянулись, кожа стала мертвенно-бледной, покрытой тонкой сетью пульсирующих вен. Маленькие бусинки черных глаз смотрели сквозь меня. Вместо рта у него вились тонкие розовые щупальца, которые извивались и пульсировали, покрываясь влажной слизью.

Смотритель медленно разжал пальцы, отпуская мою руку, и наваждение рассеялось. Некоторое время я глупо моргал, пытаясь соотнести увиденное с холодным выжидающим взглядом такого знакомого мне человека.

Стыд обжег щеки, заставив опустить взгляд. Слова застряли в горле, превратившись в нечленораздельное мычание.

– Извини, – прошептал я почти неслышно, не поднимая глаз. – Я не буду больше.

Смотритель слегка смягчился, удовлетворенный моим повиновением. День пошел своим чередом.

Иногда меня просили помочь с уборкой в кабинете Смотрителя для разнообразия ощущений, но после того случая с газетой этого не допускали больше недели. Я выжидал, с каждым разом видя всё более ужасающие картины в моменты помутнения сознания. И всё же, если вести себя так, как ожидают Устроители, их бдительность ослабнет.

Оставшись там в одиночестве, я спешно перебирал бумаги в верхнем ящике стола, пока не наткнулся на тонкую папку. Внутри было несколько страниц с прикреплёнными фотографиями и подписями внизу. Первый же документ, выпавший из папки, обжёг глаза лицом зеленоглазой девчонки крепкого телосложения.

«Текстура кожи: шелковистая, упругая.

Эмоциональный фон: несдержанный, позитивный.

Рекомендации: готова к потреблению.

Сорт: Премиум.»

«Потребление» резануло глаз. Я пролистал и другие фотографии, другие описания, те же слова: текстура, потребление, сорт. И вдруг моя фотография. Глаза жадно впились в строки под ней.

«Текстура кожи: исключительная, нежная, с едва уловимой мраморностью.

Эмоциональный фон: тонкий, чувствительный, склонен к рефлексии.

Рекомендации: высокая степень зрелости. Готов к покупателю.

Сорт: Эксклюзив.»

Кровь отхлынула от лица. Руки задрожали, папка выскользнула из пальцев и упала на пол с тихим хлопком. Слова плясали перед глазами, теряя всякий смысл, превращаясь в бессвязный кошмар. Все процедуры, утонченное сенсорное окружение для того, чтобы подготовить меня к потреблению, чтобы продать меня покупателю. Чтобы меня… съели.

Я стоял неподвижно, глядя на фотографию в папке. Приговор, вынесенный мне задолго до моего рождения. Вся моя жизнь, ощущения, мысли, чувства – лишь подготовка к моменту потребления.

Я – элитный сорт товара, выращенный на убой.

Медленно я опустился на колени, собирая рассыпавшиеся листы. Фотографии – зеленоглазая девчонка, улыбчивый парень с ямочками на щеках, пожилая женщина с мудрым взглядом – каждый из нас оказался товаром, выращенным на продажу, как отборный скот. Их текстуры описаны с циничной дотошностью характеристики в мясной лавке: шелковистая, упругая, нежная, мраморная… Ярлыки, которыми отмечают лучший стейк. Мы – вино, выращенное для чьего-то пиршества.