Серафима

Григорий и Захар натянули брезентовую палатку, подпёрли у основания двумя жердями, закрепили кругом растянутые бока колышками, расстелили внутри несколько кусков кошмы, бросили внутрь шубы и завалились спать. Девушки последовали их примеру и нырнули следом.

Дмитрий долго стоял в одиночестве, не принимая участия в приготовлении, прислушивался к птичьим голосам. Не сразу приметил, как в сумерках приблизился к нему отец, не почуял он и занесённой руки для оплеухи.

– Бать, ты чего? – обижено хмыкнул парень, потирая могучую шею.

– Сам, поди, знаешь «чего»! Ты это чего принялся девок портить, а? – глаза Матвея метали искры, в этот раз он мог и поколотить нерадивого сына за пакости.

– Кого это я опять спортил? – обиженно пробасил тот.

– Ты мне не прикидывайся! – глухо зарычал отец и потряс увесистым кулаком у самого носа здоровенного плечистого парня.

Плюнув в сердцах, Дмитрий удалился подальше от становища, не обращая внимания на сердитые возгласы отца, долетавшие ему вдогонку. Тут к гадалке не ходи, всё было ясно, что парень не просто так пошёл к озеру, не дождавшись возвращения девушки, но пока не знал, что про меж ними случилось.

С первыми лучами солнца Матвей Егорыч поднял работников. Расхаживались лениво, нехотя. Трудно было заставить тело вновь трудиться до захода солнца с редкими передышками.

В течение дня отец то и дело поглядывал то на сына, то на Серафиму, гадал, прикидывал, но мыслей своих не обозначал, и даже вкусный обед не разгладил сурово сведённых к переносью бровей. Весь день прошёл в каком-то молчаливом недовольстве отца. Он ворчал, покрикивал, недовольно подгонял работников.

После сделанной работы, к вечеру, как обычно девушки побежали к озеру. Внизу уже были слышны голоса пришлых ребят из дальнего стана. На противоположном пологом берегу озера находились мостки для рыбалки. Раньше здесь был небольшой хутор, а при нём колхоз, но лет десять назад колхозы окончательно объединили, и хутор перестал существовать – люди до последнего бревна свезли свои разобранные избы в иное место, но некоторые строения бросили за ненадобностью. Те мосточки тоже остались после некогда обжитой и богатой колхозной деревеньки.

Последний сенокосный день молодёжь решила отметить купанием. Собрались все на родниковом озере. Пришлые парни были не из драчливых, что недавно приставали к Серафиме, там были ребята иного склада. Девушки плавали в прогретой воде, а шутливые парни ныряли с мостков и щекотали их за ноги под водой. Над озером стоял весёлый гомон. Если какой девчонке удавалось взобраться на мостки, то тут же пара крепких ребячьих рук подхватывала её и окунала обратно.

Дмитрий сонно сидел на противоположном берегу и краем глаза следил за веселящимися. Прошлая ночь оказалась для него бессонной, натруженное тело ныло и просилось на покой. Он уже успел окунуться, но прохладная вода не в силах была унять подступившую усталость и дремоту. За происходящим следил в полглаза.

Мелькала фигурка Серафимы в пёстром купальнике. Один поджарый парень, на пядь выше девчонки, ходил вокруг неё гоголем. Пару раз Дмитрий заметил, как тот приобнял её и играючи подталкивал к краю мостков. Она цеплялась за его мокрую скользкую руку, смеялась, потом плюхалась в воду с головой. Девушки пытались схватить босые ноги парней и стащить их следом за собой в озеро, но парни ловко уворачивались и выскальзывали щучками из цепких рук. Смотреть на ребячество и восторг Дмитрию вскоре надоело, сильно раздражал чернявый, хватавший Серафиму то за руки, то за талию. За сестёр он почему-то даже не переживал, вероятно, доверял братьям – знал, что заступятся в случае чего. Для уставшего мозга не осталось сил для негодования или гнева. Обсохнув, Дмитрий как ни в чём не бывало поднялся к своему стану и даже не поев, ушёл под полог на обеденный сон. Над станом повисла сонная тишина.

Весь остаток дня он был хмур и молчалив, тщательно избегал разговоров с отцом, отчего тот ещё больше сердился. Вечером снял путы с Гнедка и поскакал за дальнюю рощу, где молодёжь зажгла костры и собрались на прощальные гулянья и танцы. Оттуда неслись песни, смех, мелодичные переборы гитары и басистые переливы гармони. Матвей Егорыч проводил сына суровым взглядом, взял под уздцы Вихря и повёл к озеру. Братья переглядывались у костра, но на сей раз не зубоскалили – видели, что промеж отцом и старшим чёрная кошка пробежала. После ужина девушки засобирались в соседний стан на гульбу, уговаривали и Серафиму, но та отказалась, залезла в телегу и мирно засопела под шубой.

Утром, чуть свет, снялись с места и отправились к причалу. Обратная дорога была не веселая: братья меж собой негромко переговаривались, сёстры сонно разговаривали, Матвей Егорыч молчал, а Дмитрий был необычайно хмур.

Серафима отстранилась от подруг, её не тешили девичьи сплетни, она погрузилась в собственные мысли, раз за разом вспоминая тайную встречу у озера. И теперь ей было не по себе от тех чувств, что она пережила в тот миг. Это было и сладостно, и страшно. Слава богу, что подруги не допытывались, что произошло в тот вечер у озера, потому что на коварные вопросы она не смогла бы сейчас ответить. в голове всё путалось

14.

Летние дойки располагались поблизости пастбищ и водоёмов. Каждое утро доярки добирались к своим бурёнкам на грузовой машине, в кузове которой были установлены лавки в два ряда. Отдоив молочное стадо, доярки грузили разлитое по бидонам молоко. Смена длилась с шести до двенадцати. Вечером, после возвращения коров с выпасов, вторая смена доярок встречала своих подопечных. Так продолжалось всё лето, пока трава после осенних заморозков не начнёт жухнуть, теряя сочность и силу.

В середине июля зной и жара не торопились спадать. От мошкары, слепней и оводов страдали животные и люди. Частенько можно было увидеть молодёжь на речке или озере.

– Самохин, пойдём на речку! – крикнула Танька через скотный двор, завидев знакомую фигуру рядом с раскрытыми настежь воротами.

Он сидел на гнилом чурбаке и задумчиво курил папиросу. Девушка подошла к Дмитрию, взяла его за руку и потянула за собой:

– Чего как бирюк тут сидишь? Пойдём купаться!

С неохотой он поддался уговорам, в голове прокручивая мысль: «Не лучше ли отправиться домой, оставив доярок плескаться в реке?» Само ожидание вызывало в нем раздражение.

– Я слышала, что с вами Серафимка на покос ездила, – как бы невзначай протянула Танька.

– Ездила. Тебе какая разница? – хмуро ответил он.

Татьяна обижено поджала губы, недоверчиво взглянула на Дмитрия и с обидой проговорила:

– Я что тебя в чём-то упрекнула? Просто интересно. Много нынче косите?

Дмитрий строго посмотрел на девушку и, не меняясь в лиц, бросил:

– Как обычно.

Татьяна поняла, что выспрашивать бесполезно, если Самохин не хочет рассказывать, то и не будет.

Речка, которая служила водопоем для бурёнок, была неглубокая. Недалеко от дойки было ещё три озера рядом с телятником. Совсем недавно эти озёра выкопали для нужд колхоза. Но туда идти было долго – пять километров в один конец. Молодёжь предпочитала речку – вода не цветёт, не застойная, тиной не пахнет, да и от водопоя далеко.

Издалека доносились смех, крики, свист. Татьяна, завидев своих подруг, бросилась к ним бегом. Дмитрий отстал, не доходя до купающихся, скинул рубаху и сапоги, сел, обняв колени. Вся эта суета и толкотня были ему не по душе, и он уже раздумывал вернуться к машине. Он задумчиво вложил в рот стебелёк и наблюдал за копошащимися в речке людьми. Сразу заметил Серафиму: её светлая голова над водой блестела белым золотом. Поймав себя на мысли, что слишком долго смотрит на неё, он принял безразличный вид и заодно выругал себя за то, что согласился выползти на солнцепёк.

– Самохин! Ты чего сидишь? Охраняешь нас, что ли? Идём купаться! – крутнулась рядом Катька Лебедева.

Дмитрий одарил её пристальным взглядом, но так и не двинулся с места. Чтобы больше ни у кого не возникало желания его потянуть в воду или замучить бестолковыми вопросами, он растянулся на солнышке, прикрыв лицо локтем, притворившись спящим.