Серафима

В это время из магазина с полными авоськами вернулась Серафима, Дмитрий заметил краем глаза, что она открыла калитку и шмыгнула во двор. Он замер, внимательно провожая её взглядом, что-то прикидывал, затем с довольным выражением лица оглядел старушку. Та недоумённо замигала в ответ, но ни слова не проронила, а также продолжала сидеть, нахохлившись. Парень залихватски подмигнул и сквозь широкую улыбку выпалил:

– Не, старая, с тобой не поеду. По лесам шастать интереснее с девчатами.

– Да, это как же? Вот я тебе? Вот бесстыдник! – растерянно возмущалась бабушка, подыскивая нужный ответ.

Дмитрий весело зыркнул на неё, мотнул вихрастой головой в сторону дома и слегка толкнул её в бок:

– Иди-ка, позови квартирантку, с ней поеду.

Бабушка открыла рот, чтобы продолжить возмущаться, но, быстро поразмыслив, передумала – ей ли, старой, сено метать? К концу дня ручки сложит и испустит дух. Она шустро слезла с подножки и засеменила к дому. Вскоре вышла Серафима, в руках у неё была бабушкина корзинка со съестным. В фуфайке, ватнике и вязаной шапке она походила на мальчишку. Девушка ловко и легко запрыгнула в кабину и тихо сказала:

– Здравствуйте.

– Привет, соседка! – весело отозвался Дмитрий. – Ну это другое дело! – крикнул он Агафье, стоящей у старенькой перекосившейся калитки. Та махнула рукой: мол, езжайте с богом.

– А Ольга и Марья, что ж, не едут? – испуганно спохватилась девушка, вспомнив про подруг.

Дмитрий стал серьёзен и нехотя сказал:

– Ольга с простудой слегла, а Марья за матерью ухаживает – с сердцем опять что-то. Ей врачи строго запретили хвататься за тяжести. А она утром вёдра с молоком таскала, отцу помогала…

Серафима сочувственно кивнула и больше не проронила ни слова.

До реки ехали молча. Дмитрий исподволь посматривал на девушку, та с интересом вглядывалась вдаль: на заснеженную реку и дальние заросли ивняка, на вскинувшуюся из кустов сороку и весело облепивших рябину красногрудых снегирей. Машину подбрасывало на торосах, Серафима испуганно хваталась за дверную ручку, то и дело вопрошающе смотрела на водителя. Дмитрий, заметив это, серьёзно предупредил:

– Такое бывает, что машина начинает проваливаться под лёд. Тут главное не ждать, а сразу выпрыгивать из кабины и отбегать подальше.

Серафима испуганно начала озираться, словно ожидая глухого треска поломанного льда под колёсами.

Парень заметил это и добавил:

– Такое редко бывает, но мало ли…

Проехав заросли ивняка и лесок осокори и выехав на заснеженные инские луга, уже можно было не думать о ледяной речке и страхе переправы. Навстречу попадались люди, грузившие сено, поодаль кто-то разжигал костры погреться. Народ был весьма разношёрстный: мужички на санях-розвальнях, гусеничные трактора с арбами и вилами, грузовые машины.

– Долго ещё? – нетерпеливо спросила Серафима.

Дмитрий вгляделся вдаль и, не отнимая руки от руля, показал пальцем:

– Видишь, левее густо растут тополя? – посмотрел на девчонку, она пригляделась и кивнула. – Там наша деляна, там и наши стога. Захар с отцом уже ждут нас. – И тут же он, увидев друга, широко заулыбался и поднял ладонь в знак приветствия: – Вот и Гордей тут!

На широком заснеженном поле крутился пока единственный гусеничный трактор, ловко подбирая стожки и укладывая их в сани-розвальни. Мужики радовались, благодарили, а водитель гордо смотрел на них из своей кабины и вскоре, крутнувшись на месте, ехал к очередному стожку. Гордей, приехав на тракторе, ловко и быстро загрузил в свою арбу стог и хотел было возвращаться, но многие стали к нему подходить и просить «подсобить» за символическую плату. Парень никогда не скупился на помощь: придёт время, и они ответным добром отплатят.

Дмитрий взял из кузова лопаты, вилы и грабли, велел Захарке скидывать с копны снег, а сам взял вилы, намереваясь в первую очередь загрузить отцовы сани. В этот момент подъехал Гордей и, высунувшись наполовину из кабины, весело крикнул:

– Помощь нужна?

Дмитрий в ответ махнул рукой: подъезжай, мол. Трактор сердито затарахтел, выпуская чёрные клубы дыма из выхлопной трубы, вилы низко опустились, и машина медленно подалась вперёд, угрожающе пыхтя. Ловко подцепив копну и поставив её на сани-розвальни, Гордей принялся за вторую. Пока грузил в машину Дмитрия, отец с Захаром возились у саней, хорошенько подвязали копну, чтобы по дороге её не растерять. Увидев, что машина почти нагружена доверху, Матвей Егорыч что-то крикнул старшему сыну и довольно махнул рукой. Тот в ответ кивнул, и сани медленно тронулись в путь. Последними грузили сани Захара. Парню впервые доверили править гружёными санями. Отец строго-настрого наказал не гнать коня, не мучить, чтобы сил у жеребца хватило и на второй заход.

– Так мы за день можем управиться! – радостно выкрикнул Захар, приминая сено и усаживаясь в сани.

– С отцом выгрузите? – крикнул Дмитрий.

– Ага, и сразу обратно! – с этими словами Захар стегнул коня, и он, тяжело стронувшись с места, медленно перешёл на лёгкую рысь.

Серафима удивлённо наблюдала за происходящим и в толк не могла взять, для чего она поехала, если помощь её оказалась не нужна, но в то же время она, как и все, радовалась нечаянной подмоге в лице Гордея, стояла у машины и терпеливо ждала обратного пути.

Когда трактор Гордея удалился, таща за собой большую телегу, Дмитрий принялся увязывать страховочные верёвки на арбе, потом спрыгнул с кузова и скомандовал:

– Садись, пора ехать.

Девушка тщательно скрывала досаду, отвернувшись к окну.

– Редко так везёт, – с удовольствием сказал Дмитрий. – Гордей выручил, а так целый день вилами махали бы.

–Так выходит, я не нужна была, – тихо проговорила Серафима.

– Как это «не нужна»? Ещё как нужна! – весело посмотрел он на девушку и тут же осёкся, добавив серьёзно: – Разгрузимся и снова поедим. Ты как?

– Нормально, только есть хочется.

Парень достал одной рукой корзину, стоявшую за его сиденьем:

– Держи. Домой некогда будет зайти.

Девушка раскрыла остывшие пироги, один протянула парню, он с благодарностью принял угощенье. Обратно ехали медленно – сказался груз. Разгрузились быстро на подворье Самохиных, две взъерошенных копны (одна большая, другая намного меньше) стояли как солдатики посреди заснеженного огорода. С Матвеем Егорычем и Захаром вновь разминулись, он встретился лишь за рекой, на обратном пути:

– Не сидится ему на месте, – с досадой кинул Дмитрий. – Всё сам норовит…

– А сколько лет Матвею Егорычу?

Парень задумался, подсчитывая в уме, неуверенно протянул:

– Так с двадцать второго… это сколько… пятьдесят, значит.

– А я думала… – но осеклась и покосилась на парня, густо покраснев.

Дмитрий понял внезапное молчание девушки и объяснил с долей иронии:

– Война на нём сказалась, состарила до времени. А из-за бороды ему даже семьдесят некоторые дают. У меня и дед такой же был, бородатый, как монах. Его так и дразнили. Раньше ведь и ходили с бородами, почётно считалось, по-мужски. Помню, дед Егор мне сказку такую рассказывал про богатыря, будто ему хитростью остригла девушка бороду. С того момента и пропала у богатыря богатырская сила. Это у них, у казаков, так ведётся, бороду не стричь, потому что мужская сила и удаль пропадает. И я, пострел, верил в эти сказки.

– Так вы из казаков? – заинтересовалась Серафима и посмотрела так, словно впервые увидела Самохина, и был перед ней не сосед, а какой-то заезжий иностранец.

Дмитрий даже немного смутился, но задор не унял:

– Да, мы из казаков. Отец до сих пор старается чтить законы дедов. Ими нас с младенчества поучали. Как сейчас слышу голос деда Егора: «Для казака Родина – что мать родная: он её любит, оберегает и жизнь положит за её свободу».

– Поэтому в селе вас казачатами зовут?

– Ну да. Мы всё никак своими не можем стать. Живём со своими уставами, как бельмо на глазу у народа. Хотя уже много времени прошло, как дед Данило семью в Сибирь перевёз.

– А я своих дедов почти не помню… – с досадой проговорила Серафима.

– Бывает. А я деда Егора хорошо запомнил. Говорят, что у него много братьев и сестёр было, но их почему-то не помню и о них нам не рассказывали. У нас не принято об этом говорить. Я думаю, что об их жизни боялись много рассказывать, потому как они тяжело пережили репрессии, многих расстреляли, кого-то раскулачили и выслали на поселение. В общем, глотнули горя прилично. А теперь и вспоминать боятся те времена.

– А дед Егор, значит, выжил?

– Он не просто выжил, на его долю много выпало: и Первая мировая война, и Гражданская, и коллективизация… А в селе он до самой старости славился не дюжей силой, местных парней в свои шестьдесят легко на лопатки укладывал. И был крепким до самой кончины. Он-то меня и научил с шашкой обращаться. После армии она куда-то девалась, не нашёл я её.

– А где ты служил?

– Так в Краснодаре. Однажды с одним парнишкой схлестнулся, а офицер это увидел. Дрались, конечно, мы не на жизнь, а на смерть. Этот офицер у нас занятия по рукопашному бою преподавал. Он потом меня долго пытал: откуда я этот стиль боя знаю, а я ему – мол, дед обучил. Он: «Что за дед?» А я: «Так мой. Егор Данилыч». Тут мой командир рассмеялся. Это он думал, что я говорю про его учителя, прозвище ему дали ещё в молодости «Дед», – неожиданно Дмитрий радостно выдохнул: – Приехали!

Матвей Егорыч с Захаркой подъехали чуть позже. Кони тяжело хрипели – не часто они целый день в упряжке бегали на большие расстояния. Морды покрылись искристым инеем, они дружно согнули шеи и принялись жевать снег. Самохины решили сразу сани не загружать, чтобы дать вволю наесться коням и отдохнуть. Принялись грузить машину.

Сено метали дружно, до изнеможения, вилы взмётывали смёрзшиеся клочья травы, Серафима весело утаптывала намётанное в арбе, ходила по кругу и устало улыбалась. Неподалёку метали сено и братья Глашки, она тут же вертелась и искрами негодования осыпала Дмитрия. Не в первый раз он отказывал ей во внимании. Любой парень, завидев Глашку поблизости, о других девушках вмиг позабудет, а Самохин и бровью не ведёт. «Что он нашёл в этой недотёпе? Улыбается ей, смеётся! Надо было ему с собой это недоразумение притащить!» – озлобленно думала Глашка, отправляясь за хворостом для костра. Вновь не получив должного внимания, она остервенело пробиралась по сугробам и тихо ругала Дмитрия, на чём белый свет стоит.

Когда по лету под ракитами он рыбачил на щучку. Глашка, завидев Дмитрия, ненароком отправилась следом искупнуться. Она и на песочке по кошачьи вытянулась перед ним, и в речку зашла – плюхалась напоказ. Когда вышла вся мокрая, бесстыже облепленная белым сарафанчиком, что все женские прелести видны, думала, что Дмитрий голову потеряет, а Самохин и бровью не повёл, только строго сказал ей: «Ты бы, Глаша, в другом месте купалась, а то всю рыбу распугала». Так в сердцах она прямо в воде ножкой и топнула. Дмитрий лишь строго на неё посмотрел, а потом снова на поплавок уставился. Быстро и нервно удалилась девка, затаив обиду на парня. Упрямый он был, сам себе на уме, и ничем его было пронять.

Сначала было легко управляться с сеном, хотя и пришлось скинуть фуфайку: от упорного труда в жилах закипала кровь и лёгкий морозец уже не щипал за оголённую шею и щёки, а ветер к тому времени успокоился и не пронизывал жестокими иглами, как раньше. Но под конец Серафима уже еле волочила ноги, однако не жаловалась на усталость и круг за кругом шагала по арбе, смахивая рукавом пот со лба.

Матвей Егорыч уставал быстрее, чем сыновья, и порой остановившись и тяжело дыша, он с удовольствием смотрел за ловкостью соседки и по-доброму подтрунивал над ней:

– Такие работяще невесты нам нужны!

Серафима отворачивалась и краснела, тайком улыбаясь, а Дмитрий недовольно осекал отца:

– А сам что ж? Не могёшь уже?

Матвей Егорыч надувал щёки, пыжился придумать, что позаковыристее, но проходило время, а шутка не рождалась.

Сумерки стали сгущаться, третьи сани наполнили с натугой, торопились домой, усталость брала верх и движения выходили сонными и ленивыми. Вскоре Матвей Егорыч и Захарка, понукая своих коней, отправились в путь. Дмитрий проверил машину, завёл, прогрел немного, гружёный газик нехотя стронулся с места.

Тёмное небо без единой звёздочки устало качалось впереди, ничего не различишь – лишь белый снег и чернеющие стволы деревьев, а в свете фар временами попадались кусты багряно-красной калины. Внезапно машина остановилась, Серафима вздрогнула, сонно осмотрелась. Дмитрий стоял возле куста калины и рвал мёрзлые ягоды в опорожнённую корзину Агафьи.

– Видела, сколько нынче ягоды? – весело заскочив в машину, спросил раскрасневшийся с мороза парень.

Серафима робко ответила:

– Бабушка говорит, что к холодной зиме. А птицам – лишь на радость и сытую зимовку.

– Не знаю, к холодной или нет. Но еды здесь, действительно, пернатым навалом.

Тепло печки убаюкивало, и оттого тело становилось ватным. Дмитрий почувствовал, как голова Серафимы медленно сползает на его плечо, как она тихо посапывает, невольно навалившись на него боком. Дремота отступила, он бы ещё рейс смог сделать, если бы не темень непроглядная. Его уморить было сложно, сам это сено летом в стога метал, правда, не один, с братом и отцом. И долго мог без ýстали, с утра до вечера, косить траву на заливных лугах, потом, придя домой, по хозяйству управиться и в мастерской долго вырезать кружевные наличники, а вечером, на последних петухах, ополоснувшись в баньке, отправиться на гулянья с друзьями. Молодому телу неведома усталость…

«Поди, уж дома баньку затопили, и матушка ждёт с ужином? Попариться бы, и усталость как рукой снимет», – мелькнула в голове ленивая, сонная мысль.

Показалось ледяное поле реки, неровное с наехавшими друг на друга льдинами, топорщившимся острыми ступеньками. Торосы… Машину неприятно и жутко начало подкидывать, но Серафиму это уже не пугало: сказались то ли усталость, то ли уверенность в водителе. Поехали тише, медленнее, вдалеке виднелись огоньки колхозного трактора с тяжело покачивающейся из стороны в сторону высокой арбой. Дмитрий время от времени поглядывал на попутчицу, она мирно спала, пуховый платок скатился с головы и обнажил золотистые волосы. В какой-то момент она нежно задела его бедро рукой и уронила голову на его плечо. Парень почувствовал, как мурашки пробежали по спине, нега спустилась вниз живота. Дмитрий напрягся, стиснул руль до треска в ладонях, попытался вынуть пачку папирос из кармана, но обронил, с досады тихо ругнулся, в голове проносились мысли, от которых стало тошно. Вспомнилась Серафима в тонком ситцевом платьице, тонкий и хрупкий девичий стан на стылом ветру. Тогда он не задумываясь смахнул с себя овечий полушубок и накинул на худенькие плечи девушки. Но сейчас перед глазами словно промелькнула её фигурка, облепленная пузырившимся платьем и светлый подол, бесстыже задираемый ветром. Тогда ему хотелось защитить её от всех бед, а сейчас вдруг захотелось обнять, почувствовать её тепло и нежное биение сердца. Тряхнул головой, отгоняя наваждение: «Ох, не нужно было её брать с собой».

Опять подкинуло машину. Серафима испуганно спросонья дёрнулась, лениво протёрла глаза, сонно повертела головой, но сквозь темноту было не разобрать дороги:

– Где мы?

– Уже подъезжаем, почти у Крутого взвоза, – бодро откликнулся Дмитрий.

– Темно-то как! – неподдельно удивилась она, пошарила рабочие рукавицы, оброненные во сне, невольно прикоснулась к бедру парня, замерла, немного повозившись, в конце концов, подняла верхонки, валявшиеся в ногах, отодвинулась к окну и принялась рассматривать далёкие огоньки медленно приближающегося села.

Бабушка Агафья уже открыла ворота в ожидании машины. Дмитрий запятил грузовик во двор, вывалил сено, отъехал, соскочил с подножки и посмотрел на свою работу – стожок стоял ровно, чуть наклонив верхушку.

– Ты ничего не делай, завтра приду и сам поправлю.

Бабушка шла следом и благодарила бесчисленное количество раз, пока Дмитрий закуривал и посматривал на девчонку, пытавшуюся закрыть на задвижку старые покосившиеся скрипучие ворота.

Агафья взглянула на Серафиму, потом на Дмитрия, приблизилась к парню и спросила так, чтобы не услышала девушка:

– Ну-у, помогла тебе Серафима?

Парень покосился на старушку, немного помедлил с ответом, выдыхая дым в небо, и наконец, прищурившись, ответил:

– Не-е, бабушка, в следующий раз с тобой поеду. – Агафья вопрошающе посмотрела в его глаза, а он добавил тише: – Всё-таки с девчатами лучше на сеновале, а не на арбе, не сподручно…

– Ух, стервец, – захохотала бабушка и толкнула его сухим кулачком в бок, – как не совестно-то?!

Парень раскатисто с удовольствием засмеялся в ответ, заскочил в машину и уехал.

8. Дедова шашка

В родном селе Серафимы было около двадцати казачьих семей. Это были семьи, которые во время Столыпинской реформы сорвались с насиженных мест в поисках лучшей доли и отправились в необжитую далёкую Сибирь. Местные встречали переселенцев неохотно: не хотели пускать в свои поселения «рассейских», ведь приходилось новосёлам земли под пахоту и покос выделять, а старожилы не хотели делиться землёй: ей кормились, она обогащала крестьян, давала возможность увеличивать поголовье скота, больше сеять льна и пшеницы. Тогда частенько даже случались столкновения между местными мужиками и пришлыми.

Теперь уже в селе было много приезжих. На то она и советская власть, чтобы всех уравнять и даже породнить разные народности и культуры. Но казаки чётко разделяли своих и чужих, к не-казакам относились снисходительно, и поначалу с ними старались не родниться, втайне соблюдая свои родовые устои.

Со временем, как бы они ревностно ни блюли свои традиции, однако стали понемногу забываться казачьи обычаи, и постепенно они пустили в свою культуру нечто чужеродное, «мужицкое», как говаривали деды, «лапотное». После коллективизации было уже не зазорно жениться на крестьянских дочерях. Иначе, где сыщешь казачек, коли в округе только родственники и проживают? А закон крови пуще всего соблюдали казаки, никогда не сватались к ближайшим родственникам.

Дед Егор не успел посвататься, как началась Империалистическая война, он отбыл на фронт. Спустя годы оттуда он привёз красавицу-казачку Павлинку, а вместе с тем и множество трофеев. Чудом смог уберечь даже шашку. Особое место заняла она в доме Самохиных – на стене, над хозяйской кроватью. Вскоре огненным колесом прокатилась по Алтаю Гражданская война. Дед и здесь не остался в стороне – воевал за красных. Братоубийственная война сильно его изменила, словно коростой покрылась его душа. По возвращении домой, обнаружив, что многие из его семьи сгинули, Егор стал скрытным и недоверчивым, мало говорил, а шашку надёжно припрятал.

Советская власть ревностно принялась изымать холодное и огнестрельное оружие у населения. В первую очередь принялись за ветеранов Империалистической и Гражданской войны. Деда долго таскали на допросы, он упрямился и повторял суровому чекисту, что сгинуло, дескать, оружие в пылу гражданских сражений. Учинили обыск, перевернули всё вверх дном в доме, в сарае, в скотном дворе, на сеновале, даже в курятник забрались, но кроме паутины и вони ничего не нашли.

Долго его держали под арестом, не доверяли: в Империалистическую до ефрейтора дослужился, не сразу на сторону красных перешёл, долго раздумывал, за брата – разведчика белых, вступился. Егор же терпел побои и пытки, а на всех допросах пожимал плечами: «Дак, где ж я вам найду шашку-то? Она давно где-то в полях сгнила». Не добившись от него путного слова, отпустили домой, при этом наказав местным осведомителям, ярым коммунистам, присматривать за «ненадёжным элементом». Надо же, как жизнь повернулась, былой казак, воевавший за свободу русского народа от угнетателей-буржуев, стал ненадёжным элементом. Он понимал, почему к казакам возникло недоверие – казаки всегда были опорой царя, а в Гражданскую стали главной ударной и идейной силой белых. Он краем уха слышал, что недавно прошли страшные гонения на казаков; узнал, как проходило «расказачивание» на Дону и Кубани – земля слухами полнилась, да и свидетели того стали нет-нет да появляться. Говорили меж собой тихо, знали, что и тут, в Сибири, следует готовиться к худшему.

Шашку ту нашёл уже внук Егора – Дмитрий, когда полез на крышу боровок переложить. Раскопал землю вокруг кирпичной кладки и совершенно случайно наткнулся на тканный свёрток с красивыми ножнами. На все вопросы дед отмахивался, боялся говорить, но горячему парню было не уступить в упрямстве. Дед покряхтел в кулак, помялся и поведал тайну сей находки:

– С этой шашкой я воевал в Первую мировую. Потом в Гражданскую. А после случилось расказачивание. Потому и спрятал, приберёг на всякий случай….

– Как это «расказачивание»? По истории такого не помню что-то! – оживился парень.

– Хе, ясно-дело не помнишь, об этом и не писали в книжках. Как это тебе там напишут, что тысячи казаков расстреляли только за то, что они казачьего роду были?!

– То есть как это? – в голове не укладывались слова деда.

Егор нехотя отмахнулся:

– Потом расскажу, сейчас недосуг…

Дмитрий вертел в руках шашку, рукоять её приятно лежала в ладони, он попробовал взмахнуть ей, та молнией рассекла воздух. В глазах его озорно заблестели бесовские огоньки, парень воодушевился:

– Вот это находка! Она же до сих пор острая, как бритва!

– На кой тебе это? Оставь. Уже другие времена, не этим теперь воюют, – с напускным безразличием рассуждал дед.

Дмитрий с жалостью посмотрел на блестящий клинок, провёл пальцами по острому лезвию, ещё помнившей вкус вражеской крови, оценил остроту и вдел в ножны, но мыслей своих не оставил и с озорством принялся упрашивать:

– А управляться с ним научишь?

Егор поправил седые усы, серьёзно исподлобья поглядел на парня и загадочно ответил:

– Посмотрим, на что ты гож.

Сам дед Егор не раз примечал, что в парне бушует казацкая кровь – он прекрасно держался верхом даже на неосёдланной лошади. Когда начал поучать мальца джигитовке, тринадцатилетний парнишка хватал всё налету: ловко вставал на круп лошади, пролезал на бегу под брюхом, спрыгивал и вновь вскакивал в седло. О таком чудачестве деда вскоре уже знал весь околоток. Егор с усмешкой отшучивался: «В цирк парня готовлю». И постепенно кривотолки стихли.

А тут ещё малец на шашку наткнулся, а это холодное оружие, за такое могут и в тюрьму посадить. Здесь нужно было по-другому. Тогда Егор приготовил кожи сыромятной, сплёл нагайку и стал юношу поучать с ней управляться. До казацкого оружия дело не дошло – дед помер на Покров. Шашка тоже куда-то запропастилась…

Матвей Егорыч с облегчением вздохнул – теперь уж точно парень забудет про свою затею. Но в сердце затаился страх – стал за сына бояться, видя его неутомимую лихость и бесстрашие.

Год, когда помер дед Егор, для Дмитрия был самым тяжёлым. Поначалу он места себе не находил, глубоко и болезненно переживал его кончину. Не знал он и про наказ дедов, что перед смертью был дан Матвею: «Парень крепко к нашей воинской науке прикипел. Сам, поди, видал, что он на коне вытворяет, сущий бес… Сейчас у него кровь в жилах кипит, горячий шибко, но погляди, придёт время, кровь поостынет, он разумнее станет, тогда и можно ему мою шашку отдать… А упражнения, коими его учил, пусть не оставляет, может, сгодится в жизни…»

Про тот разговор, конечно, отец не рассказал. Вскоре проводил сына в армию, и всё забылось.

Спустя два года Дмитрий вернулся другим, возмужавшим и забыл былые увлечения. Теперь его больше не интересовало оружие. Девушки вились вокруг него цветастой стайкой: сначала Лида поманила пальчиком, потом Танюшка подолом вокруг него крутила, Глашка проходу не давала,а тут ещё и Серафима парню приглянулась, нет-нет да и засматривался на миловидную девушку. Выбирай любую – всякая рада за бравого парня пойти замуж.