Маятник эпох

Линии судьбы были залиты кровью.

Он попытался пошевелить пальцами. Не вышло. Связь с телом прервалась.

«Тяжело», — подумал он отстраненно. — «Как тяжело быть камнем».

Шум битвы начал отдаляться. Крики, ржание, звон бронзы — всё это уходило куда-то вверх, становясь тихим шелестом тростника.

Пришло спокойствие.

Он выполнил свою работу. Он удержал небо.

Рахотеп закрыл глаза.

Он ждал прохлады. Ждал, что сейчас придет Анубис с головой шакала, возьмет его за руку и поведет в Дуат.

Там, в зале Двух Истин, его сердце взвесят на весах против пера богини Маат.

Он не боялся суда. Он не лгал богам. Он умер за Фараона. Его сердце было легким.

Почти.

На самом дне его лежало что-то маленькое и тяжелое, как речной камешек. Глаза мальчишки-возничего под перевернутой колесницей. Вода, текущая по безбородому подбородку. Пальцы, вцепившиеся в руку Менны.

Перевесит ли это перо Маат? Он не знал. Он впервые не знал.

Он увидит Менну. Увидит старого шердана. Увидит Небу.

Темнота сгустилась. Стала плотной, бархатной.

Тишина.

Но Анубис не пришел.

Весов тоже не было.

Вместо покоя он почувствовал рывок.

Жестокий, грубый, выворачивающий душу наизнанку.

Словно мясник подцепил кусок мяса на железный крюк.

Крюк вонзился в саму суть того, чем был Рахотеп. Прямо в центр, в солнечное сплетение.

Его потащило вперед — мимо звезд, мимо подземного мира, сквозь вязкую, холодную, серую пустоту, где не было ни богов, ни времени.

Он хотел закричать: «Нет! Я выполнил долг! Отпустите меня! Я хочу покоя!»

Но у него больше не было рта. У него не было легких.

В этой бесконечной пустоте прозвучал голос.

Он скрежетал, как бронза по камню жернова. Так мог бы говорить сам жернов, если бы умел, — вечный, безжалостный, не знающий ничего, кроме вращения.

— Вахта не окончена.

Боль в левом плече вспыхнула с новой силой. Она стала центром вселенной. Единственной точкой реальности в океане небытия.

Она жгла. Она клеймила.

Личность Рахотепа рассыпалась в прах. Память о жене, о Ниле, о вкусе хлеба — всё исчезло.

Осталось только одно.

Умение держать строй. Умение стоять насмерть.

Суть Часового.

Темнота закрутилась спиралью. Скорость стала невыносимой.

Удар.

ЭПОХА 2. КРАСНАЯ ЧЕРЕПАХА

ГЛАВА 1. ХЛЕБ И КАМНИ

1. Тяжесть железа

Темноту прогнал звук. Протяжный, низкий, вибрирующий рев. Сначала ему показалось, что это трубы храма Птаха, возвещающие победу над хеттами. Он хотел улыбнуться — мы выстояли, Рамзес спасен, — но губы не слушались. Они потрескались от холода.

Марк Валерий, центурион Десятого легиона, открыл глаза. Вместо ослепительного египетского солнца над ним висело серое, тяжелое небо Галлии. Низкие тучи цеплялись брюхом за верхушки холмов. В лицо дул сырой, пронизывающий ветер, несущий запах мокрой древесины, дыма и далекой, сладковатой гнили — запаха огромной армии, запертой в клетке.

— Смена караула! — рявкнул кто-то внизу, и рог протрубил еще раз. — Вторая центурия, на стену!

Марк моргнул, сгоняя остатки сна. Он стоял, прислонившись спиной к шершавому деревянному частоколу сторожевой башни. Египет исчез. Песок, кровь, ущелье — все это ушло на дно памяти, оставив лишь фантомную, тянущую боль в левом плече. Там, под тяжелой кольчугой, на коже был старый шрам. Метка Часового.

Он посмотрел на свои руки. Широкие ладони, мозоли от рукояти меча и черенка лопаты. Лопата здесь была важнее меча: последние три недели легионеры больше копали, чем воевали. Марк положил ладонь на рукоять гладиуса. Пальцы привычно легли на теплое дерево. Он чуть выдвинул клинок. Испанская сталь, серая, матовая, смертоносная. После мягкой бронзы, которая еще жила где-то в памяти ладони, железо казалось живым.

— Центурион! — по лестнице на башню поднимался опцион Тит.

Марк знал это лицо так же хорошо, как собственный щит: шесть лет походов, сотни ночей у одного костра. Молодое, грубое, злое лицо, белая полоса шрама от глаза до подбородка.

— Разъезд вернулся с запада, — доложил Тит. — По всей Кельтике собирают войско. Идут все: эдуи, арверны, секваны. Говорят, такого войска Галлия еще не видела.

Марк выпрямился, расправляя плечи. Вес доспеха был привычным, как вторая кожа. Он был Марком Валерием. Он служил Гаю Юлию Цезарю шесть лет и прошел с ним всю Галлию, от Гельвеции до Британии. И сейчас они сидели в самом сердце ада — под Алезией.

— Пусть собирают, — ответил Марк ровным голосом. — Когда придут, тогда и умрут.

Он поднялся на парапет башни и посмотрел вокруг.

Картина могла бы свести с ума любого, кто не был римлянином. Римская армия сидела между двумя кольцами укреплений. За спиной Марка, за внутренним кольцом, возвышалась гора Алезия, где заперся Верцингеторикс с восемьюдесятью тысячами воинов. Они умирали от голода, но все еще были опасны. А снаружи, за внешним кольцом, лежала пустая серая равнина. Скоро ей предстояло почернеть от людей: вся Галлия поднималась, чтобы раздавить Цезаря.

Шестьдесят тысяч легионеров между молотом и наковальней. Любой другой полководец ушел бы, пока путь открыт. Цезарь приказал копать.

Марк обвел взглядом линию обороны. Это было произведение искусства — искусства убивать. Перед внешней стеной тянулось поле смерти, созданное руками легионеров. Сначала шли «стимулы» — вбитые в землю колья с железными крючьями, скрытые в траве. За ними — волчьи ямы, замаскированные ветками, на дне которых торчали заостренные колья. Потом — два глубоких рва. Один сухой, другой заполнен водой из отведенной реки. И только потом — стена. Вал высотой в двенадцать футов, частокол, башни через каждые восемьдесят футов.

— Они думают, что придут на битву, — усмехнулся Марк. — А придут на стройку.

Он повернулся к центурии, которая уже строилась у подножия вала. Красные туники. Блеск начищенных шлемов. Прямоугольные щиты, стоящие в ряд, как зубья пилы. Десятый легион. Любимцы Цезаря. Лучшие из лучших.

— Десятый! — рявкнул Марк. — Слушать команду! Занять посты на стене!

Солдаты ответили слаженным гулом. Страха в этом гуле не было, только привычка к тяжелой работе.

2. Изгнанники Алезии

Прошло три дня, и за эти три дня Марк так и не согрелся.

Чаще всего война пахнет дерьмом. Тридцать дней осады превратили лагерь Десятого легиона в выгребную яму. Шестьдесят тысяч солдат, запертых на узкой полосе земли между двумя стенами, каждый день ели, пили и испражнялись. Дождь, не прекращавшийся ни на сутки, смешал все это в единую серую жижу, которая чавкала под сандалиями.

Марк Валерий шел вдоль внутренней стены укреплений, проверяя посты. Его калиги потяжелели от налипшей глины. Каждый шаг давался с усилием, словно земля пыталась утянуть его вниз, в Аид, раньше срока.

— Холод… — пробормотал он, кутаясь в грубый шерстяной плащ, пропитанный овечьим жиром.

Холод был его личным врагом. Он пробирался под доспехи, сводил пальцы судорогой. В моменты, когда Марк проваливался в короткий, тревожный сон, ему снилось другое место. Желтое. Горячее. Там песок скрипел на зубах, а солнце было похоже на расплавленную медь. Там было больно, но там было тепло. Он просыпался с фантомным ощущением жара на коже, но реальность тут же окатывала его ледяной галльской моросью.

— Центурион! — окликнул его голос из темноты караульной будки.

Это был Спурий, молодой легионер, который в первые дни осады дрожал от страха. Теперь он дрожал от холода и голода.

— Что там, Спурий?

— В крепости тихо, — парень кивнул на темный силуэт горы Алезия, возвышающийся над ними. — Слишком тихо. Даже собаки не лают.

— Собак они съели еще неделю назад, — буркнул Марк. — А сейчас доедают лошадей.

— А мы? — спросил Спурий. — Когда придет обоз, центурион? Парни в третьем контубернии варят ремни. Зерна осталось на два дня.

Марк посмотрел на солдата. Лицо парня осунулось, глаза запали, скулы обтянуты серой кожей. Римская армия тоже голодала. Огромная орда галлов снаружи отрезала подвоз провианта. Цезарь посадил легионы на половинный паек, а потом и на четверть.

— Мы — римляне, Спурий, — жестко сказал Марк. — Мы можем жрать землю и запивать ее дождевой водой, но мы будем стоять.

— Да, центурион, — покорно ответил парень.

Марк пошел дальше. Он врал. Римляне тоже были людьми. И они слабели. Если Верцингеторикс не сдастся в ближайшие дни, легионеры начнут падать в обморок прямо на стенах. Марк чувствовал, как его собственный желудок скручивает спазм. Он привычно подавил его глотком поски — кислой смеси воды и уксуса — из фляги. Кислая дрянь обманывала голод на час-другой.

Вдруг со стороны крепости донесся звук. Скрип. Тяжелый, протяжный скрип несмазанных петель. Марк замер.

— Тревога! — рявкнул он, выхватывая гладиус. — К бойницам! Они открывают ворота!

3. Милосердие Рима

Это не было похоже на вылазку. Ворота Алезии приоткрылись, и оттуда потекла темная масса. Ни боевых рогов, ни знамен, ни блеска оружия. Толпа двигалась медленно, молча, спотыкаясь. В предрассветных сумерках она напоминала реку призраков.

— Что за… — прошептал Тит, встав рядом с Марком на стене. Опцион щурился, пытаясь разглядеть врага. — Где их мечи?

— Это не воины, — сказал Марк, и меч в его руке опустился.

Солнце, лениво выползающее из-за туч, осветило равнину перед внутренней стеной. Из крепости вышли женщины. Старики. Дети. Тысячи людей. Они были похожи на скелеты, обтянутые кожей. Грязные лохмотья висели на них мешками. Многие не могли идти — их несли на руках или тащили волоком. Это были мандубии — племя, которому принадлежал этот город до прихода Верцингеторикса.

— Зачем он их выпустил? — спросил Спурий, опустив пилум.

— Чтобы не кормить, — голос Марка был сухим, как песок пустыни. — У вождя галлов кончается еда. Каждый кусок хлеба, который съест этот старик, — это кусок, который не достанется воину. Он выгнал «лишние рты».

Толпа подошла к первому римскому рву и остановилась. Их было около десяти тысяч. Вперед вышла женщина с ребенком на руках. Она упала на колени прямо в грязь и протянула руки к римской стене.

— Хлеба… — донеслось снизу на ломаной латыни.

— Милосердия! — закричал старик.

Десятки, сотни голосов слились в единый стон. Они просили пропустить их. Просили еды. Просили рабства — чего угодно, лишь бы не смерть.

Римляне на стене молчали. Солдаты смотрели на женщин, напоминавших их матерей и жен. Смотрели на детей, чьи животы вздулись от голода.

— Центурион… — Тит повернулся к Марку. В глазах рубаки, прошедшего десяток походов, была растерянность. — Что делать? Мы не можем стрелять в них.

— Ждать, — ответил Марк. — Ждать приказа.

Приказ пришел быстро. Всадник в красном плаще проскакал вдоль стены, выкрикивая волю Цезаря.

— Никого не впускать! Никого не кормить! Держать строй! Любая попытка передать еду врагу — смерть!

Слова упали в тишину, как камни в колодец.

— Это же дети… — прошептал Спурий. Парень полез в свою сумку, достал черствый сухарь. — Я только один кусок…

Рука Марка перехватила его запястье. Железная хватка.

— Нет.

— Но они умрут! — в глазах Спурия стояли слезы.

— Если ты дашь им этот сухарь, — негромко, но страшно произнес Марк, глядя парню в глаза, — завтра у тебя не будет сил поднять щит. И тогда галл на той стороне, который сожрал паек этой женщины, убьет тебя. А потом убьет меня.

Он вырвал сухарь из рук легионера и швырнул его в грязь под ноги.

— Ты здесь, чтобы быть Стеной, Спурий. А у стены нет сердца.

4. Пепел сострадания

День превратился в пытку. Мандубии не уходили. Им было некуда идти. Сзади были запертые ворота Алезии, на стенах которых стояли лучники Верцингеторикса. Спереди — римские укрепления. Они остались в «ничейной земле». В каменном мешке.

К полудню начался дождь. Ледяной, секущий. Женщины прижимали детей к себе, пытаясь согреть их теплом своих истощенных тел. Старики просто ложились в грязь и больше не вставали. Крики о помощи сменились воем. Потом тихим скулежом.

Марк стоял на посту, не шелохнувшись. Вода стекала по козырьку его шлема. Он смотрел на женщину, которая сидела у самого края рва, шагах в тридцати. Она держала на руках сверток. Сверток уже не шевелился. Она качала его и пела какую-то галльскую песню. Марк закрыл глаза. В темноте всплыло лицо. Женское лицо. Темные глаза, подведенные сурьмой. Запах лотоса. «Рахотеп… ты вернешься?»

— Нет, — ответил он призраку. — Я не вернусь. Я никогда не возвращаюсь.

— Центурион, — голос Тита вырвал его из оцепенения. Опцион стоял рядом, опираясь на пилум. Он жевал травинку, глядя вниз.

— Жестокий ублюдок наш Лысый, — сказал Тит. Так легионеры между собой звали Цезаря. Осуждения в голосе опциона не было, только какая-то философская печаль. — Заморит их всех.

— Это война, Тит, — ответил Марк. — Голод — это оружие. Такое же, как твой меч. Только бьет медленнее.

— Я бы предпочел меч, — сплюнул Тит. — Честнее как-то. Смотреть на это… тошнит.

— Тошнит — значит, живой, — отрезал Марк. — Смотри внимательно. Запоминай. Это цена порядка.

К вечеру начались смерти. Первыми ушли младенцы. Матери выли, поднимая маленькие тела к римским стенам, проклиная и Цезаря, и Верцингеторикса. Потом начали умирать старики. Те, кто был посильнее, пытались карабкаться на вал, раздирая руки о «стимулы».

— Назад! — кричали легионеры, выставляя копья. — Не подходить!

Один галл, обезумевший от горя, бросился на колья грудью, чтобы прекратить мучения.

Марк видел, как Спурий отвернулся и его вырвало. Легионеры — ветераны, убийцы, грабители — отводили глаза. Они прошли Галлию огнем и мечом, но это… это ломало что-то внутри. Это ломало душу.

Но Марк Валерий не отворачивался. Он смотрел. Он был Часовым. Его проклятие — видеть всё. Он чувствовал, как внутри него каменеет то, что когда-то было человеческим. Сострадание выгорало, оставляя лишь холодную, серую золу долга. «Стань камнем», — шептал голос Египта. «Я уже камень», — отвечал Рим.

5. Предвестники бури

Ночь принесла тишину. Страшную тишину. У большинства мандубиев уже не было сил кричать. Они лежали кучами тряпья во тьме, ожидая конца.

Перед второй стражей Марк сам обошел посты на внутренней стене. Дождь перестал, и из-за туч вышла луна, мутная, как глаз дохлой рыбы. В ее свете ров внизу казался полем, засеянным камнями.

Один камень шевельнулся.

У самой кромки рва, шагах в двадцати от частокола, сидела девочка. Лет семи, не больше, в мужской рубахе до пят, подпоясанной веревкой. Рядом с ней, свернувшись, лежала старуха, и девочка держала ее за руку. Она не плакала и ничего не просила. Она просто смотрела на стену, на темную фигуру центуриона над частоколом, и ждала, как ждут собаки у порога, — без надежды и без обиды.

Марк постоял и сунул руку в сумку на поясе. Там лежал его сегодняшний сухарь. Он так и не съел его: желудок свело еще днем, когда умирали младенцы.

«Любая попытка передать еду врагу — смерть».

Он оглянулся. На мостках никого не было, часовой у шестой башни стоял к нему спиной.

Марк размахнулся и бросил сухарь через частокол. Тот перелетел через колья, шлепнулся в грязь в двух шагах от девочки и откатился к старухе.

Девочка поняла не сразу. Когда поняла, она поползла на четвереньках, схватила сухарь обеими руками и прижала к груди. Есть она не стала. Она повернулась к старухе и принялась совать сухарь ей в рот.

Из темноты рва поднялся мужчина. Высокий, костлявый, с бородой, свалявшейся в колтун. Он шагнул к девочке, вырвал сухарь у нее из рук и, когда она вцепилась ему в запястье, отшвырнул ее ударом наотмашь. Она упала лицом в грязь. Мужчина отвернулся и принялся рвать сухарь зубами, жадно, по-волчьи, сгорбившись над ним.

Девочка поднялась, вытерла лицо рукавом и вернулась к старухе. Снова взяла ее за руку. Снова стала смотреть на стену.

Пальцы Марка сжали заостренный кол частокола так, что дерево впилось в ладонь.

— Я ничего не видел, центурион, — негромко сказал за его спиной Тит. Опцион стоял на мостках, опираясь на пилум. Давно ли он там стоял, Марк не знал. — Только Лысый за такое распял бы тебя прямо на этом частоколе. Меня рядом.

— Знаю.

— Утром ты вырвал сухарь у Спурия.

— Знаю, Тит.

Опцион помолчал, глядя вниз, на девочку.

— И чего ты добился?

Марк ничего не ответил. Он отпустил кол, посмотрел на занозы в ладони и пошел к костру.

Марк сидел у костра, грея руки. Огня почти не было, они экономили дрова. Рядом сидел Тит, точа меч. Вжик. Вжик. Вжик. Звук успокаивал.

— Знаешь, о чем я думаю? — спросил Тит.

— О жареной свинине? — усмехнулся Марк.

— О том, что мы прокляты. — Тит отложил точильный камень и покосился на ладонь Марка, где запеклась кровь от заноз. — Мы строим дороги, Марк. Мы строим акведуки. Мы несем закон. Но этот закон стоит на горах трупов. Стоит ли оно того?

Марк посмотрел на огонь.

— Без закона нет мира, Тит. Без нас эти галлы резали бы друг друга еще тысячу лет. Мы приносим порядок.

— Порядок… — Тит кивнул в сторону рва, где умирали тысячи. — Вот такой порядок?

— Любой, — жестко сказал Марк, и сам услышал, как громко это прозвучало. — Хаос хуже. Я видел хаос. Я помню его вкус. — Он потер шрам на плече. — Хаос — это когда небо падает на землю. А мы держим небо. И если ради этого нужно заморить голодом племя… пусть будет так.

В этот момент земля дрогнула. Едва заметно. Вибрация прошла по подошвам калиг. Марк напрягся. Инстинкт взвыл, как пес, почуявший волка. Так дрожит земля под маршем большого войска.

Он вскочил, опрокидывая шлем.

— Тревога! — заорал он так, что спящие солдаты подскочили. — На стены!

Со стороны внешней равнины, из темноты лесов, донесся звук. Свист. Тонкий, пронзительный, как крик хищной птицы. И сразу за ним — гул. Тысячи факелов вспыхнули во тьме, освещая горизонт. Армия освобождения пришла.

Внизу, у внутреннего рва, умирающие мандубии подняли головы. Факелы горели далеко, за двумя кольцами римских стен. В глазах матерей вспыхнула надежда и тут же погасла: им было не дожить до этой помощи.

— По местам! — Марк надел шлем. Нащечники сомкнулись у подбородка, превратив лицо в маску. — Двойную стражу на внешнюю стену! До рассвета никому не спать!

Он посмотрел на Тита.

— Забудь о жалости, брат. Утром они пойдут.

Факелы на холмах горели до самого рассвета. Их было столько, что казалось, будто звезды упали на землю и продолжают тлеть в мокрой траве.

ГЛАВА 2. ДВОЙНОЕ КОЛЬЦО

1. Лилии и скорпионы

С рассветом пришел гул, и в этом гуле был ритм. Галлы били копьями о щиты, трубили в карниксы — длинные бронзовые трубы с головами зверей. Звук карниксов был похож на вой умирающего животного.

Марк стоял на стене, между двумя зубцами частокола. Дождь прекратился, но воздух был влажным и холодным. Он видел, как огромная масса людей выплескивается из леса. Их было бесконечно много. Конница, пехота, лучники. Вожди в дорогих доспехах на колесницах. Они текли, как река в половодье, заполняя равнину.

— Они не знают про «лилии», — сказал Тит, встав рядом. Опцион проверял запас дротиков. — Сейчас будет весело.

«Лилии» — так солдаты прозвали ряды ям-ловушек. Красивое название для страшной смерти. Первая волна галльской конницы, разогнавшись для атаки, влетела в зону ловушек. Эффект был мгновенным. Кони проваливались в ямы, ломая ноги. Всадники летели через головы лошадей, напарываясь на скрытые в траве колья. Атака захлебнулась криками боли. Передние ряды падали, задние налетали на них, создавая кучу-малу.

— Скорпионы! — скомандовал Марк.

На башнях щелкнули механизмы. Тяжелые стрелы, толщиной с руку, с визгом ушли в полет. На таком расстоянии промахнуться по толпе было невозможно. Одна стрела скорпиона пробивала всадника вместе с лошадью. Или сшивала двоих пехотинцев.

— Так их! — заорал кто-то из солдат.

— Молчать! — одернул Марк. — Беречь дыхание. Это только пена. Волна еще не пришла.

Галлы были в бешенстве. Видя, что конница завязла, пехота ринулась вперед. Сотни тысяч ног месили грязь. Они бежали по трупам своих лошадей и друзей, перекрывая ямы телами. Они приближались ко рвам.

Марк почувствовал знакомое напряжение в животе, холодное и ясное. В Египте он был одним человеком с мечом против армии и пытался удержать небо плечами. Здесь он был кирпичом в стене. Слева стоял Тит. Справа — Спурий. А за спиной, где-то там, в ставке, был Цезарь. И пока стена стоит, небо не упадет.

— Pila! — скомандовал Марк, когда передние ряды галлов начали спускаться в первый ров, пытаясь завалить его фашинами — связками хвороста. Сотни тяжелых копий полетели со стены. Сверху вниз. С убийственной силой. Пилумы пробивали щиты, прибивали галлов к земле, к фашинам, ко дну рва.

— Еще залп!

Второй дождь смерти.

Ров превращался в братскую могилу. Но галлов было слишком много. Они лезли по телам, как муравьи. Они тащили лестницы. Они швыряли крючья на веревках, пытаясь зацепить частокол.

— Они подходят к валу! — крикнул Тит. — Центурион, они лезут!

Марк вытащил гладиус. Он вспомнил слова, которые пришли к нему в ущелье. Стань камнем. Здесь камень был повсюду: в валу, в стене, в людях.

— Мы и есть камень! — крикнул он своим людям. — Десятый! Ни шагу назад! Сбрасывай их!

2. Удар в спину

Битва на стене быстро превращается в мясорубку. Первая лестница ударилась о частокол прямо перед Марком. Сверху показалась голова галла в рогатом шлеме. Глаза выпучены, рот перекошен яростью. Марк не стал фехтовать. Он просто ударил умбоном щита в лицо врага, сбивая его вниз. Галл полетел в ров, сшибая тех, кто лез следом.

Вторая лестница. Третья. Галлы лезли отовсюду. Они кричали, грызли дерево зубами, метали топоры. Римляне работали методично. Укол копьем сверху. Удар щитом. Камень на голову.

— Масло! — заорал Марк. — Лей масло!

Двое легионеров опрокинули чан с кипящим маслом на группу, пытавшуюся поджечь ворота. Дикий, нечеловеческий вой перекрыл шум боя.

Марк был везде. Он бегал по мосткам, затыкая бреши. Здесь легионер замешкался — Марк толкнул его щитом: «Бей!». Здесь галл успел перелезть через частокол — Марк встретил его коротким ударом гладиуса в горло. Он не чувствовал усталости. Он был частью механизма. Механизма, который перемалывал варварское мясо.

Внезапно за спиной раздался новый шум. Марк обернулся. Внутреннее кольцо. Гора Алезия. Верцингеторикс, видя, что помощь пришла, открыл ворота крепости и повел свои голодные, отчаявшиеся войска в атаку на внутреннюю стену. Римляне оказались в кольце. Атака спереди. Атака сзади.

Молодой Спурий, перезаряжавший скорпион, оглянулся и побледнел.

— Центурион! Они сзади! Нас окружили!

Паника — заразная болезнь. Несколько солдат прекратили бой, оглядываясь на внутреннюю стену, где кипела другая битва.

Марк схватил Спурия за грудки и встряхнул так, что у парня клацнули зубы.

— Не смотреть назад! — рявкнул он. — Там Антоний и Требоний! Они справятся! Твоя война здесь, перед носом! Смотри на врага!

— Но их там тысячи… — пролепетал солдат.

— А нас здесь — Десятый легион! — Марк ударил кулаком по парапету. — Мы — наковальня! Пусть они бьют! Чем сильнее бьют, тем тверже мы становимся! Стреляй, сукин сын!

Спурий сглотнул и нажал на спуск скорпиона. Стрела ушла в толпу.

Марк вернулся к частоколу. Ситуация ухудшалась. Внешняя стена трещала под напором. Галлы нашли слабое место — стык между валом и башней, где земля немного осела. Там образовалась «мертвая зона», куда не доставали стрелы. Толпа галлов с топорами рубила основание частокола. Бревна шатались.

— Тит! — крикнул Марк. — Бери первый манипул! Спускаемся!

— Куда?! — Тит вытаращил глаза. — Наружу?

— В ров! — скомандовал Марк. — Мы должны отбросить их от основания, иначе они повалят стену! Открывай малые ворота!

Это было безумие. Выйти за стену, когда там бушует море врагов. Но это было римское безумие. Расчетливое. Малые ворота — узкий проход в основании вала, замаскированный дерном — распахнулись. Марк первым шагнул в темноту прохода, а затем — на свет, прямо в ров.

3. Кровь во рву

Они выскочили как черти из преисподней. Галлы, рубившие частокол, не ожидали атаки снизу. Они думали, что римляне сидят в норах.

— Roma! — заорал Марк, врезаясь щитом в спину ближайшего варвара.

Удар. Укол. Шаг. В узком пространстве рва, заваленном трупами и фашинами, численное преимущество галлов не работало. Они мешали друг другу. Центурия Марка — сорок отчаянных парней — врубилась в их фланг. Гладиусы работали как швейные иглы, сшивая жизни со смертью.