Наследник тишины

— Когда сознание выходит за пределы тела, оно оказывается не просто во сне. Оно входит в реальность другого уровня. Это переход. И ты умеешь это делать с рождения, потому что внутри тебя есть память о других мирах.

Я чувствовал, как по коже бегут мурашки. Эти слова были слишком странными, слишком точными и слишком похожими на правду.

— Значит… я не просто вижу эти места во сне?

— Нет, — ответила она. — Ты бывал там.

— Почему же я почти ничего не понимаю?

— Потому что память души не открывается сразу. Она просыпается слоями. Тебе дали только то, что ты способен вынести и осознать.

Она помолчала и добавила:

— Всё, что ты переживал в этих снах, не было случайным. Те миры тебе не мерещились. Они отзывались на тебя. Если ты их помнишь, значит, связь с ними жива.

— И что мне теперь с этим делать?

Она прямо посмотрела на меня.

— Понять, зачем ты здесь, и принять, что твой путь шире жизни на Земле.

Глава 6. Не выдуманная сказка

Мы сидели на веранде. Мама поставила передо мной глиняную миску с чем-то густым, пахучим. Я попробовал. Остро. Потом тепло. Потом вдруг стало спокойно.

— Ты хорошо готовишь, — сказал я.

Она улыбнулась краешком губ.

— Здесь по-другому нельзя, сынок. Лес не прощает пустоты. Если готовишь без души — еда будет горькой.

После ужина она кивнула на поленницу:

— Поможешь?

— Конечно.

Я взял колун. Удар — и полено распалось на две половины.

* * *

Потом мы занесли дрова в дом. Мама затопила печь, и я просто сидел у огня, смотрел на живое пламя и ни о чеё не думал.

Мама села напротив, поджав ноги по-тайски, и спросила:

— Помнишь, как ты просил у отца рассказать сказку?

Я вздрогнул.

— Откуда ты…

— Он передавал мне всё, сынок. Даже твой шёпот в три года, когда ты не мог уснуть.

Я замолчал. Потом кивнул.

— Помню. Я говорил: «Папа, расскажи что-нибудь. Только не выдуманное. А о том, что по-настоящему было».

Мама долго смотрела на огонь.

— Тогда слушай.

Сказка, которая не была выдуманной

— Давно, — начала она, — задолго до того, как на Земле зажглись первые костры, был только Источник. Не свет, не тьма, не добро и не зло. Просто всё сразу.

Источник хотел познать себя. Но как познать, если ты — всё? Не с чем сравнить. И тогда он разделил себя на искры. Каждая искра упала в пустоту и стала миром. Одни миры получились горячими, другие — холодными, третьи — как Земля: мокрыми, солёными, живыми.

Но проблема была в другом. Искры, ставшие мирами, начали забывать, что они — часть Источника. Они возомнили себя отдельными частями.

— Это про нас? — спросил я.

— Это про всех, — ответила мама. — Но есть те, кто помнит. Их мало. Шаманы, монахи, ведуны. Но суть одна: они не разорвали нить.

Когда Источник увидел, что миры забывают себя, он создал Хранителей — сущностей, которые не имеют своего тела, но могут проходить сквозь любые преграды. Их задача — напоминать. Будить. Звать домой.

Огонь тихо щёлкнул.

— Но Хранитель не ведёт тебя за руку, — продолжила мама. — Он не говорит: «Иди туда». Он просто стоит рядом. Иногда за спиной. Иногда на границе сна.

— Почему он не говорит прямо?

— Потому что прямой ответ лишает выбора. А выбор — это единственное, что делает искру живой, сынок.

Я посмотрел на свои руки.

— Мама… а я справлюсь? — спросил я.

Она протянула ладонь и накрыла ею мои пальцы. Ладонь была сухой, тёплой, с твёрдыми мозолями.

— Сынок, переживать — это нормально. Ты пока ещё сам не знаешь, насколько ты сильный. Не только телом и кулаками, но и сердцем. Слушай его и делай то, что оно тебе шепчет. А об остальном не переживай. Пустое это…

* * *

Я лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок из тёсаных брёвен. Мама спала в соседней комнате — я слышал её спокойное дыхание. Где-то за стеной возился сверчок. В печи тихо потрескивали древесные угли.

Я прокручивал в голове события этого дня. Фиолетовое сияние в кабинете отца. Арина. Зов астрала. И то, что мама рассказала про неземную душу.

— Сынок, не спишь? — раздался из темноты её тихий голос.

— Не сплю, мама.

Она вошла в комнату, села на край кровати. В полутьме её лицо казалось молодым.

— Тяжело?

— Странно, — честно ответил я. — Всё, что ты рассказала… оно слишком большое для одной головы.

— Для головы — да, — она положила ладонь на моё плечо. — А для сердца — в самый раз. Оно знает ответы на все вопросы. Держись его. Оно твой главный компас, который всегда укажет нужный путь…

Она помолчала, потом добавила:

— Завтра покажу тебе травы. Научишься их собирать. Это успокаивает.

— Хорошо, мама.

Она ушла, а я остался лежать, глядя в потолок.

Глава 7. Оно

Проснулся я от того, что солнце било прямо в лицо.

Мама уже возилась у печи. Завтрак был простым — каша с кедровыми орехами, топлёное молоко, хлеб. Мы ели молча, и в этой тишине не было неловкости.

— Сегодня пойдём в лес, — сказала мама, убирая со стола. — Собирать травы. Тебе нужно будет взять их с собой в Питер.

— Я думал задержаться здесь подольше, — ответил я.

— Задержишься, куда ты денешься, — она усмехнулась. — Но травы к тому времени высохнут, сложишь в мешок и увезешь.

* * *

Лес встретил нас сыростью и запахом прелой хвои.

Мама шла впереди, легко, будто не касалась земли. Я за ней — тяжелее, но с каждым шагом чувствовал, как привыкшие к городской скованности суставы расслабляются.

— Иван-чай здесь, — она указала на высокие стебли с лиловыми метёлками. — Рви только верхушки, вот так. Не вытягивай корень, сынок. Если сорвать правильно, через две недели куст даст новые побеги.

Я повторял за ней. Кипрей, душица, зверобой — она называла каждое растение и показывала, как отличить от поганки-двойника. В её голосе не было лекторской назидательности. Только спокойная уверенность.

Неожиданно мы вышли к реке. Лес расступился, и передо мной открылась широкая, тёмная гладь, в которой небо казалось глубже, чем на самом деле.

— Садись, — сказала мама, опускаясь на большой округлый камень. — Ты хотел посмотреть. Смотри.

Я сел рядом.

И тут, глядя на этот плавный, неторопливый поток, я вдруг подумал о Ное. Не о библейском — о всех. О тех, кто в разных концах земли получил одно и то же предупреждение: вода поднимется, собери пары, спаси семена. Одна и та же история, рассказанная на разных языках. Одна и та же схема: конец одного мира и начало другого.

А что, если это не метафора? Что, если потопы — это механизм? Способ сбросить неудачный эксперимент, оставив ровно столько живого материала, чтобы продолжить посев?

Сеятели. Садовники. Те, кто не вырывает с корнем, потому что почва дороже урожая. Они не уничтожают планету — они меняют её обитателей.

«Как мама с этими травами, — пришла неожиданная мысль. — Не рви с корнем. Оставь, чтобы выросло снова».

— Мама, — начал я и вдруг понял, что говорю в пустоту. Её не было рядом.

Я обернулся. Камень был пуст. Трава вокруг не шевелилась. Я посмотрел вдоль берега — ничего. Только лес, река и тишина — плотная, абсолютная.

— Мама?! — позвал я громче.

Ответа не было.

Я встал. Мешок с травами остался лежать на камне. Сделал шаг назад, к тропе, и тут заметил: деревья перестали быть деревьями. Они стояли на месте, но казались нарисованными, плоскими.

Сердце ёкнуло. Это не сон. Это нечто другое.

Я повернулся к реке. Оно стояло посреди вод.

Женщина. Нет — не женщина. Не человек. Не бог. Не дух. Что-то, для чего человеческий язык не придумал слова. Она была прозрачной и плотной одновременно — как если бы вода, воздух и свет вдруг слепились в форму, которую глаз едва различал.

В этом не было угрозы. Не было и доброты. Оно просто было.

И когда оно посмотрело на меня — сквозь меня — я понял: всё, что я видел до этого, — лишь блики на поверхности. А глубоко под ними лежит нечто, для чего весь космос — только один вздох.

— Ты… — начал я, но голос отказался слушаться.

Оно не ответило, шагнуло — и исчезло, растворившись в речной глади.

И сразу мир бабахнул, вернувшись обратно. Лес задышал, застрекотал, зашевелился. Мама сидела на камне, держа в руках пучок какой-то травы, и смотрела на меня с лёгким недоумением.

— Ты побледнел, сынок. Воды испугался?

Я открыл рот, чтобы рассказать о том, что увидел. Закрыл. Потом медленно сел обратно на камень, взял мешок с травами и сказал:

— Нет. Просто задумался. О Ное.

Она посмотрела на меня долгим взглядом и не стала спрашивать дальше. Только кивнула:

— Ной был не первый… И, возможно, не последний…

* * *

К дому мы вернулись к обеду.

Я нёс мешок с травами. Мама не спрашивала ни о чём, и это молчание было тяжелее любых вопросов. У крыльца я остановился и посмотрел на неё.

— Ты видела? — спросил я.

Она не притворилась, что не понимает.

— Не видела, — сказала она наконец. — Но чувствовала. Вода изменилась, воздух сдвинулся, лес притих на несколько ударов сердца. — Она помолчала. — Такое бывает не часто. И не со мной. С тобой.

— Кто это был?

Мама прошла мимо меня в дом, жестом приглашая следовать за собой. Внутри она налила чаю — тёмного, почти чёрного — и подвинула мне кружку.

— В лесу есть то, о чём не говорят вслух, сынок. Не потому, что страшно. Потому что слова делают «Это» плоским. Шаманы называют «Это» по-разному. У нас, в этих местах, старожилы говорят просто: «Оно». Без имени. Потому что, если дать имя — это значит уже попытаться приручить «Это».

— «Оно» было… не человеком, — сказал я, подбирая слова. — И не духом. Не богом. Чем-то за пределами понимания.

Мама кивнула.

— Ты видел то, что решает не сеять и не жать. «Оно» — сама ткань, сынок. То, что остаётся, когда все эксперименты заканчиваются. Я знала, что «Оно» придёт. Потому что такие, как ты, всегда привлекают внимание «этого».

— Такие, как я?

— Те, кто помнят Источник. Те, для кого границы между мирами — не стены, а двери.

— «Оно» ничего не сказало, — произнёс я.

— А что «Оно» должно было сказать?

— Не знаю. Сделать предупреждение. Высказать откровение. Дать задание.

Мама усмехнулась — не насмешливо, а с грустным пониманием.

— Ты слишком привык к словам, Артём. Город сделал тебя зависимым от инструкций. «Оно» приходит не говорить. «Оно» приходит обозначать. Ты видел это. Это и есть послание, сынок. Теперь ты знаешь, что «Оно» есть, и «Оно» знает, что мы теперь знакомы. Всё остальное — твоя дорога.

* * *

Ночью я снова не спал.

Мысли об «Этом» не отпускали. Я перебирал в голове каждое мгновение той встречи — и чем больше думал, тем яснее понимал: «Оно» не пришло дать ответы. «Оно» пришло сделать вопрос более острым.

Раньше я спрашивал: кто я? Зачем я? Почему помню то, чего не мог видеть?

Теперь вопрос звучал иначе.

Кем я стану, зная то, что знаю?

Я повернулся на бок и вдруг почувствовал, что внутри меня есть две некие реки. Отцовская. Материнская.

Но есть ещё третья. Глубже. Древнее. Та, по которой ходило «Оно».

Тихо скрипнула дверь.

— Не спишь, сынок? — спросила мама.

— Не сплю.

Она села на край кровати.

— Утром уезжаешь?

Я кивнул.

— Думаю, что если не уеду сейчас, то смогу не уехать никогда.

Она посмотрела в окно, на чёрную тайгу.

— Это правда. Тайга держит. Тихо, без цепей, но держит.

Она встала, прошла к двери и на пороге обернулась.

— И ещё, Артём. Когда поедешь в Питер, не забудь, что ты не один. Хранитель — он не сторож. Он — твоя собственная память о том, кто ты есть. Доверяй ей. Даже когда она молчит.

Глава 8. Жизнь без эмоций

Ночью мне приснилось нечто странное…

Я стоял посреди серо-коричневой равнины. Надо мной висело грязно-серое пятно, застывшее в зените, — не солнце, а гнилое око. Оно не дарило тепла. Вокруг была тишина, но не та, что успокаивает, — давящая, гнетущая.

Мимо шли они. Маленькие, не выше ста шестидесяти сантиметров, измождённые тени в чёрных плащах и нелепых шляпах. Их лица цвета старого воска казались масками. Другие, в серых комбинезонах и масках, двигались так же механически.

Я был для них пустотой. Призраком. Пока в какой-то момент не почувствовал, как моё тело обретает плотность.

Один из них остановился. Пожилой мужчина замер и впился в меня взглядом. В его глазах не было страха — только сухой, профессиональный интерес.

— Кто ты? Откуда? — спросил он.

— С Земли, — ответил я.

— Значит, землянин. Впервые вижу твой вид. Ты странный. Высокий. И это голубое сияние, исходящее от тебя… оно необычно.

— Как называется этот мир?

— Ты на планете Зуга.

Я огляделся. Сотни жителей продолжали свой путь, не поднимая глаз. Ни слова, ни жеста, ни случайного касания.

— Почему вы такие? — вырвалось у меня. — Почему никто не смотрит друг на друга?

Он посмотрел на меня. Наши взгляды встретились — и будто сомкнулись. Граница между «мной» и «ним» истончилась, превращаясь в мост. Информационный поток хлынул в моё сознание.

Я увидел обрывки огненного ада. Великая война видов. Зуга когда-то принадлежала двум цивилизациям, пока они не решили стереть друг друга в порошок. Разрушительное оружие выжгло поверхность, заставив остатки народа уйти под землю.

Там, внизу — царство машин. Города-заводы. Женщин осталось всего несколько сотен. Понятие «ребёнок» исчезло. Новых граждан выводят в лабораториях, отсекая всё лишнее — любовь, гнев, радость. Всё, что мешает функционированию системы.

Они не были усталыми. Они были идеально рациональными деталями в механизме мёртвой планеты.

— Когда-то мы были такими же, как вы, — прошелестел голос зугунина. — Мы чувствовали всё. Но именно чувства стали детонатором раздоров. Эмоции привели к войне. Новое правительство решило, что прогресс невозможен в хаосе страстей. У новых поколений отключают отделы сознания, отвечающие за чувства. Рациональность, дисциплина, труд и знания. Это наш единственный путь развития.

Внезапно воздух прошил тонкий, невыносимо свербящий звук. Я огляделся и заметил чёрные столбики, вкопанные в землю. На их вершинах светились огоньки. Именно оттуда исходила парализующая волна.

Люди вокруг замерли. Весь поток превратился в лес изваяний.

Через установившийся канал связи я считал его мысль: «Служба безопасности. Система захвата. Твоё появление не прошло незамеченным».

Меня обожгло чувство вины — я подставил это существо. Но сделать ничего не успел. В следующий миг я почувствовал рывок, будто невидимый шнур, привязанный к солнечному сплетению, со свистом втянулся обратно.

Я открыл глаза.

В ушах всё ещё стоял тот тошнотворный зуммер, а в сознании крутилась последняя фраза зугунина: «Всё должно приводить к прогрессу и развитию».

Я сел на кровати, глядя на свои руки. Они больше не сияли голубым. Но холод Зуги, где рациональность победила жизнь, кажется, навсегда остался где-то под кожей.

* * *

Я посмотрел на часы. Было три пятнадцать.

Хотелось пить. Аккуратно приподнялся, чтобы не разбудить маму, и протянул руку к стакану с остывшим чаем из таёжных трав. Глоток. Ещё один. Даже остывший, чай был приятным и душистым.

В голове вертелся один и тот же вопрос: «Ради чего?» Он колотил в висках громче пульса. Ради чего нужен этот их прогресс? Чтобы построить совершенные города-склепы внутри мёртвой планеты? Чтобы быстрее синтезировать безвкусную еду и выводить рациональных рабов в пробирках?

Я смотрел в потолок и видел не побелку, а невидимую паутину. Крупные корпорации, банки, марионеточные правительства — гигантский механизм, где уже невозможно разобрать, кто кукловод, а кто кукла. Мы, люди, мним себя венцом творения. Но что мы такое для самой Земли? Клетки её души? Или паразиты, которые заставляют планету содрогаться?

Я наконец понял природу своей тоски. Той самой, что накатывала, когда я смотрел на «инстаграмные» ценности, на дружбу, похожую на бартер, на чувства, превращённые в товар. Прибыль, власть, амбиции — суррогат жизни.

Раньше я гнал эти мысли. Убеждал себя: «Так устроен мир, Артём. Ты ничего не изменишь». Но теперь, после безмолвного крика Зуги, я почувствовал на клеточном уровне: эксперимент не удался. Парадигма отношений — вот где скрыт код ошибки. Если мы не научимся видеть друг в друге не ресурс, а свет, эксперимент в очередной раз просто свернут. Те, кто его начал…

Глава 9. Ты наследник тишины

Утро пришло серым, но не тяжёлым. Таким бывает только сибирское утро — когда небо висит низко, но дышится легко, будто сам воздух за ночь отстоялся и стал чище.

Я проснулся до рассвета. Мама уже не спала — я слышал, как она двигалась в доме, негромко звякала посудой, шуршала тканью. Собирала меня в дорогу. Не словами напутствия — всем своим присутствием.

Я встал, умылся ледяной водой из рукомойника у крыльца. Кожа горела. Хорошо.

В доме пахло травяным сбором и свежим хлебом. Мама молча поставила передо мной миску с кашей, рядом — кружку с только что заваренным иван-чаем. Я ел, и каждое движение ложки было тяжелее предыдущего, потому что я понимал: это последний завтрак. Здесь. С ней.

— Мама… — начал я и замолчал. Слова застревали в горле.

— Знаю, сынок, — тихо ответила она, не поднимая глаз. — Ты всегда не любил прощаться. Даже в детстве. Я помню, как ты забирался под одеяло с головой, чтобы не видеть, как я ухожу в лес. Думал, раз не видишь — значит, и расставания нет.

Я невесело усмехнулся. Она помнила всё. Даже то, что я сам уже забыл.

После завтрака я вышел на крыльцо затянуться свежим воздухом. Мама вышла следом. Она держала в руках льняной мешочек, перетянутый грубой нитью, и потёртую кожаную сумку.

— Вот, — сказала она, протягивая мне сначала мешочек. — Травы, которые мы вчера собирали. Я добавила туда ещё несколько — от дурного сна, от тяжёлой мысли, от тоски по дому. Заваривай кипятком, пей не спеша. Они будут говорить с тобой, если научишься слушать.

Я взял мешочек. Пальцы ощутили тепло — или это показалось? — и лёгкую вибрацию, будто внутри действительно билось что-то живое.

— А это, — она протянула сумку, — тебе для отца. Передай ему, когда вернёшься. Скажи, что я… что я всё ещё здесь.

Она сказала это ровно, без надрыва. Но я услышал. Годы. Расстояние. Выбор, который они сделали оба, и плата за этот выбор — одиночество, которое никто из них не заслужил.

— Передам, — сказал я коротко.

Мы стояли молча. Тишина между нами была не пустой — она гудела голосами всех тех лет, что мы не видели друг друга. И в этой тишине вдруг стало понятно: она не отпускает меня. Она просто не держит.

— Мама, — сказал я снова, уже твёрже. — Ты тогда на реке… ты знала, что там появится «Оно»?

Она долго смотрела в сторону леса, потом перевела взгляд на меня.

— Знала, — сказала она наконец. — Не умом. Тем, что глубже. Ты притягиваешь таких… сущностей, Артём. Не потому, что особенный. Потому что открытый. Ты не строишь стен, даже когда тебе больно. И это редкое качество в мире, где все прячутся за выстроенной ими броней.

Она помолчала.

— «Оно» не опасно для тебя. Запомни это. «Оно» — не враг и не друг. «Оно» — контекст. Как воздух, как время. Но «Оно» будет приходить. И каждый раз ты будешь видеть больше. Потому что «Оно» — зеркало. И чем глубже ты заглядываешь в себя, тем больше оно показывает, кто ты есть.

— Я не понимаю, — честно признался я.

— И не надо. Понимание придёт потом. Сейчас — просто живи. Будь здесь, когда ты здесь. Будь там, когда ты там. И не бойся тишины. В ней — не пустота. В ней — ответы, которые не умещаются в слова.

Я шагнул к ней. Она — ко мне. Мы обнялись — ненадолго, но так, что хрустнули позвонки. От неё пахло лесом, дымом и чем-то давним, почти забытым — тем самым запахом, который я когда-то чувствовал на отцовской куртке, когда он возвращался из экспедиций. Хвоя. Свобода. Дом.

— Сынок, — прошептала она мне в плечо, и голос её дрогнул. — Ты — моя самая большая радость и самая тихая гордость. Я не была рядом, когда ты рос. Не водила в школу, не лечила твои ссадины, не читала тебе на ночь книжки. Но я смотрела на тебя. Все эти годы. Через отца, через его людей, через сны, которые ты иногда видел моими глазами. Ты не один. Никогда не был один.

Я сжал зубы, чтобы не показать, как сильно меня резанули её слова.

— Я знаю, — выдавил я.

Она отстранилась, посмотрела мне в глаза — прямо, строго, по-матерински.

— И ещё. Последнее, самое важное. Ты пойдёшь по пути, который никто до тебя не проходил. Не потому, что ты избранный. Ты не хуже, ты не лучше иных — ты другой. Твоя сила не в кулаках, хотя они у тебя отличные, — она усмехнулась краешком рта, — и не в деньгах отца. Твоя сила — в способности слышать то, что другие в себе заглушили. Видеть то, на что другие закрыли глаза. Чувствовать там, где другие отключили сердце.

Она положила ладонь на мою грудь, туда, где билось сердце.

— Здесь твой компас, Артём. Не в голове. Не в расчётах. Не в амбициях. Здесь. Если заплутаешь — слушай его. Сердце не врёт. Даже когда говорит тихо.

— А если я не справлюсь? — спросил я о том, что сидело во мне всё это время, с самого разговора в кабинете отца. — Если этот путь… если он сломает меня?

Мама убрала руку и посмотрела на тайгу.

— Сынок, — сказала она медленно, — путь уже сломал тебя. Давно. Ещё в Питере, когда ты сидел в пустой квартире и слушал, как тишина гудит громче любого разговора. Ты уже сломан. Как и все мы. Вопрос не в том, чтобы не сломаться. Вопрос в том, чтобы собрать себя заново. По-другому. Стать сильнее, честнее.

Она повернулась ко мне.

— И помни: наследник — это не тот, кто получил. А тот, кто продолжает дело. Ты — наследник не денег, не имени, не бизнеса. Ты — наследник Тишины. Той самой, из которой всё родилось. И в которую всё вернётся. Живи так, чтобы быть достойным этого дара.

Она шагнула назад. Разговор был окончен.

Я хотел сказать ещё тысячу вещей. Спросить о том, кто она на самом деле. О бабушке. О нашем роде. О том видении на реке. Но понял: не время. И не здесь.

Я подхватил рюкзак, повесил на плечо сумку, которую она передала для отца. Мешочек с травами спрятал во внутренний карман куртки — ближе к сердцу.

— Я приеду ещё, — сказал я.

— Знаю, — ответила она.

Я пошёл к дороге, где меня уже ждал тот же хмурый водитель на УАЗе. Он курил, прислонившись к капоту, и делал вид, что ничего не видит и не слышит.

Я обернулся только раз.

Мама стояла у крыльца, прямая, тонкая, как свеча. Не махала. Не плакала. Просто смотрела. И в этом взгляде было всё: прощание и тепло. Боль и гордость. Пустота, в которой — всё сразу.

Я кивнул. Она кивнула в ответ.

И я пошёл. Не оборачиваясь больше, потому что знал: если обернусь сейчас, то не уйду. А остаться — нельзя. Не потому, что негде. Потому что не время.

УАЗ фыркнул двигателем, дёрнулся и покатил по разбитой дороге, увозя меня из тишины обратно в шум. Я смотрел в боковое зеркало, пока дом не превратился в точку, а потом и точка исчезла за поворотом. В салоне пахло бензином и старым дерматином, которым были обтянуты сиденья. Водитель молчал, и это было правильно.

Я закрыл глаза и положил руку на внутренний карман, где лежали травы. Они были тёплыми.

Глава 10. Предчувствие

Поиск ответов превратился в одержимость.

Я больше не мог просто ходить по улицам, пить кофе и делать вид, что мир — это только то, что мы видим в витринах. Если есть урожай, значит, кто-то подготовил для него почву.

Я начал искать зацепки в истории, в мифах, в запрещённых текстах. И однажды, в пыльном букинистическом подвале, я наткнулся на странный дневник учёного-астронома начала XX века. Там не было формул давления, зато были схемы «пятен» в небе, которые он видел во время северного сияния. Он называл их «линзами Наблюдателей».

В дневнике была глава о богах, которых астроном назвал Сеятели. Сеятели — не боги в белых одеждах. Это садовники, для которых мы — лишь биологическая масса. Им не важна наша поэзия или страдания. Им важен результат. Но какой именно им нужен был результат, он не раскрывал.