Цена неслучайного успеха

Ваню Быкова я знал, он заканчивал нашу школу и сейчас учился на третьем курса артиллерийского военного инженерного училища. Добродушный, простоватый увалень. Наверное именно таким должен быть избранник Прасковьи, – спокойный, дружелюбный, располагающий.

– Что я могу сказать? Совет, да любовь, – отстранился от нежного девичьего объятия.

– Все! Мне нужно идти. Нам не нужно выходить вместе. Не знаю, что тогда еще могут подумать, – в голосе девушки прозвучало кокетство.

Меня наотмашь ударила ее шальная красота, болезненно цепанул душу прощальный взгляд. Прасковья вышла на лестничную площадку. По каменной лестнице зазвучал бой каблуков удаляющейся девушки. Еще через минуту все стихло. Оставаться в пустующей квартире стало невыносимо. Подошел к окну. Как-то незаметно стемнело. Прошедшие два часа пролетели в одно мгновение. Прасковья быстрым шагом уверенно пересекла неширокий двор. Вот сейчас она обернется, помашет мне рукой…. Но ожидаемого не произошло, она уверенно свернула в переулок и, как мне тогда казалось, навсегда ушла из моей жизни.

Тогда я действительно сжигал все мосты, что могли привести меня вновь к Прасковье. Это были даже не воспоминания, а сгусток душевной боли. Позади сгоревший мост, впереди – сплошная туманность Андромеды. У пожарища я согревал озябшие руки, вот только замерзшую душу огонь отогреть не сумел. Знал, что возврата к прошлому не состоится, а значит не стоит жалеть об ушедшем. Все воспоминания залегли в глубокой яме, крепко похороненные новые чувствами, обретенными отношениями, которыми я дорожил. И в той новой жизни я действительно узнал, что такое настоящая женская любовь и на какой героизм она способна. Мне тогда казалось, что я подвел жирную черную черту под наши отношения.

Именно тогда в моей жизни появилась Ангелина, с которой мне было невероятно легко, возможно, что мы бы и сейчас были вместе, если бы она не уехала за границу.

Прасковья действительно вскоре вышла замуж за Ивана. Однако отношения между ними разладились уже через год: Ваня Быков остался служить где-то на Среднем Урале, а Паша вернулась в Казань.

Об ее дальнейшей жизни, я получал лишь отрывочные сведения от наших общих знакомых. Прасковья, как того и желала, закончила медучилище и работала старшей медсестрой в одной из городских клиник. Выша замуж за одного из своих ухажеров, каковых всегда подле нее крутилось немало. Брак продержался шесть лет, результатом которого был русоволосый мальчик.

Следующая наша встреча состоялась год назад на вечеринке у одного из наших общих знакомых, который заранее предупредил о возможном приходе Прасковье. Желание вернуть старое отсутствовало. Чего же возвращаться на развалины? А потом слишком много былло пройдено дорог, причем в противоположные стороны, которые никоим образом не должны были свести нас вместе. Они разводили, как полуночные петербургские мосты. За прошедшее десятилетие у каждого из нас складывалась какая-то биография, а потому ничего дельного от этой встречи я не ожидал, тем более, что было немало приятелей, с которыми хотелось пообщаться. Но увидев Пашу, я вдруг впал в сумеречное сознание, – стал плохо видеть, скверно слышать, совсем ничего не ощущал. Точнее я видел только ее, слышал лишь ее звонкий голос. Нервы напряглись, завибрировали, будто бы лихая колесница простучала по булыжной мостовой. Из щелей памяти вдруг повылезали отдельные воспоминания, которыми я не преминул с ней поделиться.

– А помнишь, как ты ушла тогда. В комнате я остался один. Тогда мне казалось, что между нами все умерло.

В ответ увидел печальную улыбку Прасковьи. Это была даже не горечь, а глубокая рана на двоих, продолжавшая понемногу кровоточить.

– Не знаю почему, но я вспоминаю об этом часто. Может потому, что между нами все могло быть по-другому.

В тот вечер я не мог предположить, что у Прасковьи на меня были какие-то планы, ведь она была в отношениях с врачом, где работала, и вряд ли ради минутной слабости она захочет разрушить все то, что так непросто выстраивалось. Однако все случилось не по плану. Когда гулянье было завершено, и гости довольные и заметно хмельные стали расходились по своих домам, Паша вдруг горячо зашептала мне прямо в разгоряченное лицо:

– Женя, приходи ко мне завтра, я буду одна. Ты не забыл, где я живу?

– Даже если бы я захотел забыть твой адрес, то у меня ничего бы не получилось.

Вот и нехитрый секрет тех взглядов, что она вроде бы и ненароком бросала в мою сторону.

Через десять лет мы опять были вместе. И я понятия не имел, чем все это может закончиться! У каждого из нас была своя жизнь, за прошедшие годы я успел понять, как может любить женщина. По-настоящему, до самопожертвования, с готовностью отдать себя всю, только лишь за то чтобы быть рядом, пусть даже если отношения будут короткими, безо всякой надежды на продолжение. Но ни у меня, ни у Прасковьи не существовало никаких обязательств. Мы встречались лишь для того, чтобы провести несколько часов вместе, а потом также безо всяких обещаний разойтись. Меня это вполне устраивало. Похоже, что Прасковья тоже не тяготилась такими отношениями.

И вот сейчас ее слова, высказанные в качестве претензии, для меня были совершенно в новинку, и я даже не понимал, как мне следует на них реагировать.

– Хорошо, извинения принимается. Пойдем в комнату.

Нередко у меня возникало чувство, что однажды я к ней приду, а она мне просто не откроет дверь, потому что будет не одна. Мы подошли к самому краю наших отношений, и что находится за этой пропастью я совершенно не представлял.

– От тебя пахнет женскими духами, – неожиданно нахмурилась Прасковья. – Ты решил сразу после свидания пойти ко мне? У тебя с ней ничего не получилось?

– Ты напрасно меня обижаешь. Я был ресторане с отцом, там какие только запахи не витают.

Наши отношения после года свиданий перерастали в устойчивую кислятину. С этим следовало что-то делать. Может просто вырезать их из воспоминаний и начать все сначала? Безболезненно не пройдет, – тот самый случай, когда не поможет никакая хирургия.

– Взял бы да и пригласил меня как-нибудь в ресторан.

– В следующий раз так и сделаю.

Прошли в спальную комнату. Привычно и безо всякого стеснения, как это делают супруги, прожившие вместе уже не один год, сняли с себя одежду.

– Только давай не будем торопиться. Я по тебе соскучилась.

– Обещаю, у нас вся ночь впереди.

Раздались громкий ритмичные удары. Это не колокольный набат, не не тревожный сполох, оповещающий о бедствии, это стук двух сердец, бившихся за счастье.

Г Л А В А 6

СТРЕМНАЯ ТЕМА

Сокол-сапсан, подхваченный прохладными потоками воздуха, разрезая узкими изящными крыльями глубину голубого неба, забирался все выше пока, наконец, не достиг самого верха и не превратился в едва различимую темную точку. Птица описывала широкие круги, прекрасно чувствуя себя в воздушных течениях. Хищной птице нравилось ощущать крепость своих крыльев, чувствовать стремительный полет, осознавая, что и за тысячи километров вряд ли отыщется птица сильнее и стремительнее. Иногда сокол, проверяя крепость своих крыльев, со свистом разрезал прозрачный настоянный на летних травах воздух, чтобы потом вновь свечой взмыть в воздух и, отдавая свое легкое тело во власть воздушного океана, расправив крылья, легко парить над округой, обозревая землю за сотни верст вокруг.

Певчие птицы, осознавая угрозу, приумолкли. Лишь в высокой густой траве раздавалось стрекотание беззаботных кузнечиков и где-то далеко, на границе леса и порыжевшего луга, громко и заливисто верещали цикадовые, а им, будто бы возражая, цокотали сверчки. Обыкновенная идиллия, каковую можно встретить только в летние дни.

На поляне под сеткой, привлекая внимание высоко парящего сокола-сапсана, бился сизый голубь, привязанный к колышку за одну лапку. Все его старания были тщетны, путы оказались крепкими, – вырваться не удавалось. На какое-то время голубок успокаивался, словно собираясь с силами, а потом вновь начинал яростно трепыхаться, как если бы намеревался взмыть в воздух.

– Как ты думаешь, – спросил Федор, – сколько будет до сокола.

Всякий раз, когда сокол поднимался на небосвод, меня тоже занимал этот вопрос, но еще больше меня удивляло с какой скоростью он спускался с небес.

Подумав, отвечал:

– Не меньше километра. Если бы больше, так мы бы его просто не разглядели. Хотя залетает он и повыше. Километр на четыре.

Фёдора к соколиной охоте пристрастил его дед, которого в свою очередь этому непростому промыслу обучил его отец. Дряхлый, уже преклонного возраста, с длинной по пояс бородой, он днями и ночами пропадал на высоких пойменных лугах Казанки – топкой, неширокой, поросшей по берегам камышами и тростником, изобилующий водоплавующими птицами и зверьем, – и представлялся воплощением уходящего в небытие устарелого мира. Дед ходил по лугам, держа на кожаной перчатке сокола, который по его команде поднимался узкими кругами, чтобы с высоты произвести атаку на птицу, запрятавшуюся в зарослях. Как-то незаметно для самого себя я тоже увлекся соколиной охотой, нередко пропадая с Федором целыми днями в лесах.

Место для укрытия мы выбрали в густой лещине, с которой хорошо просматривался голубь под ловчей сетью, лежавшей на большой поляне, заросшей васильками и ромашками. Во все стороны от низины тянулся можжевельник, поднимавшейся едва ли не в человеческий рост. Через его густую, торчащую во все стороны хвою, наблюдалась голубая ткань неба, в которой, наслаждаясь полетом, парил сокол-сапсан.

В какой-то момент птица потерялась из вида, спрятавшись за высокими вершинами елей. Высунувшись из-за укрытия, мы старались разглядеть пернатого хищника на очередном круге, штурмующего очередную высоту. Но, неожиданно сложив крылья, сапсан сорвался с небесной кручи и устремился к земле. Полет выглядел стремительным и шел по наклонной линии. Вдруг хищник часто замахал крыльями, после чего коротко спланировал над островерхими макушками елей и резко, как будто бы съезжал с горки, устремился прямо на голубя, уже заметившего приближения хищника и в отчаянии замахавшего крыльями.

Размышления сокола-сапсана были легко читаемы – голубь не способен взлететь, потому что ранен, что усугубляет его судьбу. Пролетая над самой землей, хищник едва касался лапами поднявшейся травы. Вот сейчас он пролетит над голубем, подцепит когтем жертву и устремится с ней в небо, чтобы полакомиться теплым и сочным голубиным мясом на высокой липе в глубине чаще, где его никто не потревожит.

Сапсан обдал ветром прижавшегося к примятой траве голубя. Оставалось только зацепить когтями его тонкое тельце, что он проделывал не однажды в своей жизни и взмыть в воздух. Но в последний момент произошло что-то непредвиденное. Сокола с головой накрыла крепкая паутина, заставившая его сложить сложить крылья. Чтобы не разбиться о землю, он не без труда расправил крылья, унося за собой тонкую сеть, в которой бился голубь. В какой-то момент сапсану даже показалось, что он сумеет подняться на безопасную высоту, но, испытав нешуточное противостояние, не сумел преодолеть куст боярышника и воткнулся головой прямо в белые колючие соцветия.

– Вот это да! – не справившись с накатившим восторгом, ахнул Фёдор.

Перепрыгивая через ямы, заросшие крапивой и диким луком, поспешили к соколу, запутавшегося в густую сеть. Сапсан, заприметив приближающихся людей, злобно взирал на нас большими выпуклыми темно-карими глазами; злобно заклокотал; крупный клюв загнутой формы, с небольшим зубцом на надклювье, угрожающе приоткрыт; попытался расправить крылья, но мелкая легкая сеть плотным саваном, опутавшая его тело, не позволяла этого сделать.

Никогда прежде мне не доводилось видеть сапсана на расстоянии вытянутой руки. Крупный, не менее полуметра в длину, он виделся воплощением свирепой птицы. Не мигая, сокол пристально смотрел на подошедшего человека, представлявшего для него угрозу. Черные перья на загривке взъерошены, серповидный клюв приоткрыт, – птица изготовилась к обороне.

– Неделю этого сапсана выслеживал. Самка, – объявил Фёдор. – Видишь какая большая. Самец раза в два меньше будет. Сколько наблюдаю за сапсанами и не перестаю восторгаться. Это надо же было природе сотворить такую красоту! В нашей местности их немного осталось. Мне вот приятель написал, сейчас он в Анадыре живет, после срочной на Чукотку подался золото намывать, сапсанов у них там там полно! Надо будет как-нибудь туда съездить. Хотелось бы их посмотреть.

Соколу удалось слегка расправить крылья, – широкая грудь с твердыми и выпуклыми мышцами стала еще больше, а сильные пальцы с острыми и круто согнутыми когтями угрожающе выставлены вперед. Черные лапы сапсана вновь натолкнулись на заграждение и окончательно запутались в крепкой шелковой паутине.

– Что ты сердишься, красавица, – ласково посетовал Фёдор, – мы с тобой будем бережно обращаться, как с самой настоящей королевой, чтобы даже случайно не поранить. Женя, надень на нее клобучек и свяжи лапы кожаным ремешком, а я птицу подержу.

Осторожно, чтобы не травмировать самку, Фёдор сжал ее темно-серые крылья, а я аккуратно надел ей на голову кожаный темно-коричневый клобучок и завязал ей лапы узкими кожаными ремешками. Лишенная света, птица вдруг затихла. Обездвиженная, с клобуком на царственной голове, она напоминала чучело, какие выставляют в витринах зоологических музеев. И только после этого, со всем бережением мы извлекли сапсана из сети.

Королевская птица, почувствовав некоторую свободу, слегка наклонила красивую хищную голову, как если бы хотел рассмотреть нечто особенное через кожаную завесу, потом, встряхнувшись, попыталась взмахнуть крыльями, но, почувствовав крепкие путы на лапах, присмирела. Достав квадратное холщовое полотно, с двумя дырами, одно маленькое, – для головы, а другое большое – для туловища, просунули в них птицу. Несильно, но прочно, чтобы не создавать птице излишние неудобства, повязали ее тесьмой.

Обездвиженная, лишенная силы, вырванная из привычной среды обитания, соколиха теперь походила на спеленатую мумию, и только негромкий злобный клокот, раздававшейся из приоткрытого рта, свидетельствовал о том, что сильная птица не смирилась со своим пленением и продолжала бороться за свободу даже тогда, когда, казалось бы, это совершенно бессмысленно.

– Читаю твой роман “Я – вор в законе”. О твоих источниках я уже догадываюсь. Биография вора очень напоминает одного человека.

– И что ты скажешь о книге?

– А знаешь, – широко заулыбался Федор. – Много ты, конечно же, преувеличил, но в целом достойно! Некоторые моменты читаю и перечитываю, и такое впечатление возникает, что я как будто бы сам на киче оказался. Тема ведь стремная… Про воров пишешь. О них ведь толком никто не знает. Большинство думают, что это какие-то жулики, которые мелочь по карманам тырят. А это титул! Статус! Уважение во всем уголовном мире. Ты будешь первым, кто о них напишет.

– И поэтому, это вдвойне интересно.

– Что ты думаешь о поездке на Чукотку? Скажем, куда-нибудь на самую окраину – Певек или на Мыс Шмидта? А можно и на Камчатку, там тоже соколиных немало.

– В Певеке и на Мысе Шмидта я бывал, а вот на Камчатке не доводилось. Давно там хотел побывать… Можно сказать, мечтаю о такой поездке с самого детства, но сейчас не до того.

– Отчего так? – поинтересовался Фёдор, продолжая разглядывать птицу.

– Ведь роман “Я – вор в законе” пока еще не закончил. Нужно дописать, не могу подвести людей.

– Что значит не написал? – подивился Федор. – Он уже ни один месяц в газете выходит, а ты говоришь что не написал?

– Все правильно. Только я отдавал им начало романа, но не думал, что он будет печататься с продолжением.

– Теперь понятно.

– А сам-то как поедешь? Ты ведь теперь адвокат. Тоже имеются какие-то обязательства.

– Имеются. Нарушать их не собираюсь. Поеду на недельку, мне этого будет достаточно. Завершу пару дел, за которые взялся и поеду! Хотелось бы еще еще разведением соколиных заняться… Что скажешь об этой самке?

– Молодая, здоровая, с отличным красивым оперением. Думаю, что на разведение- самое то!

– Такой великолепный экземпляр один на тысячу! В Марийке7 имеется пара самцов-сапсанов, при должном условии содержания: просторные вольеры, освещенное место, кормушка, поилка, отличное питание и они вполне могут дать стрессоустойчивое потомство. А вот уже из них могут получиться весьма пригодные птицы к соколиной охоте.

Сев на бревно, валявшееся в траве, Федор достал из внутреннего кармана толстенную сигару, а из наружного кармашика нож с инкрустированным лезвием и срезал наглухо запечатанный кончик. Он всегда был немного пижоном, что совершенно его не портило. Возможно, что столь откровенное позирование для кого кого-то другого сыграло бы скверную службу, но Федору, напротив, она добавляла несколько дополнительных очков, – слишком все у него получалось красиво, а изысканность ценится всеми. Для среза можно было бы использовать специальный резак или особые ножницы, чтобы не повредить покровный лист. Но Федор, сильно рискуя, употреблял собственный нож, – толстый и грубоватый, совершенно неприспособленный к столь тонкой и капризной процедуре. Лезвие могло легко разодрать хрупкий высушенный лист, но он всегда срезал ювелирно, отступив всего-то на пару миллиметров от края шапочки и ни разу при этом не испортил сигары. Вот и сейчас он поступил как прежде, стараясь, чтобы не развернулся покровный лист, а тяга оставалась сильной.

Сложив нож, Федор опустил его в карман. В отличии от большинства моих приятелей Фёдор никогда не расставался с ножом, с тех самых пор, когда однажды, у него, тринадцатилетнего, старшеклассники отобрали всю мелочь, которую мать выделила ему на школьный обед: пять копеек на первое блюдо и пятнадцать на второе, куда входил еще стакан сладкого чая.

Противостоять грабежу в силу своего малолетства он не смог, хотя сделал для этого все возможное. Первого, протянувшего руки к его карманам, он ударил со всей силы в скулу, чем вызвал смех у его шестнадцатилетних приятелей; второму вцепился руками в горло и сумел повалить на землю, не отпускал до тех самых пор, пока его не оттащили за волосы, сильно разбив при этом лицо. Затаив глубокую обиду, Федор сказал, что придет время, и он обязательно его зарежет. В его словах сомневаться не стоило. Свое слово он умел держать как перед своими друзьями, так и перед недоброжелателями, что не однажды доказывал делом. Особенно памятен был случай когда дворник дядя Ваня, хмурого вида мужик, инвалид, получивший в Великую Отечественную войну серьезное увечье ноги, крепко тряхнул его за шкирку за какие-то мальчишеские проказы. Фёдор обещал, что доставит ему немало неприятностей. Так оно и произошло: через пару дней в сарае, закрытым на крепкий навесной замок, обнаружился шланг, разрезанный на пять кусков.

Деньги у Фёдора подростки забрали, разбили в кровь губы, под глазом поставили большой фингал, но назвать его проигравшим ни у кого из нас не поворачивался язык. Он один сумел дать отпор трем шестнадцатилетним подросткам.

После того случая он приобрел привычку таскать с собой нож с широким выкидным лезвием и с очень красивой инкрустированной ручкой. По его словам он выменял нож на две пачки индийского чая и бутылку водки у заключенного, который работал строительном объекте. Обычно на такие постройки привлекали заключенных с легкими статьями и с малым сроком, которым скоро выходить на волю. На побег они точно не пойдут! Арестанты охотно обменивали ножи на чай, который в тюрьмах во все времена считался непоколебимой валютой. Причем зеки настолько поднаторели в изготовлении ножей, что некоторые из них можно было бы отнести к произведению искусств. Резаки они изготавливали в слесарной мастерской, располагавшееся на территории тюрьмы, но оставалось невыясненным, как как они проносили холодное оружие через охрану. Вероятнее всего, надзиратели были с ними в доле.

В тот раз кроме обычного чая заключенный попросил бутылку водки. Объясняя, что скоро ему откидываться, а делал он его для дома, чтобы оставить небольшой “сувенир” о трех годах, проведенных в неволе.

Для подростка сумма в десять рублей, уплаченных за чай и водку была нешуточная, но большую часть из них он выиграл в буру. Заполучив нож, Федор никогда не пожалел о своем выборе. Носил он его всегда во внешнем кармане, не особо демонстрируя приятелям, но каждый из них прекрасно знал, что Фёдор без ножа не выходит даже во двор.

Ничего драматичного не происходило до той самой поры, пока однажды во двор не заглянули двое из тех парней, – один долговязый, другой худой и с щербатым ртом, – избившие его в школе. Слегка хмельные, разбитные, явно желавшие приключений, они зашли во двор, чтобы допить оставшиеся полбутылки водки. Расположившись на лавочке, принялись на обрывке газеты раскладывать нехитрую закуску из двух кусков хлеба и плавленого сырка. Один из них, худощавый как сухая доска и невероятно жилистый, произнес:

– Смотри-как, да это тот самый пацан, что тебе в глаз двинул. Я смотрю, он подрос. – Широко заулыбавшись, показал щербатый рот. – Послушай, малец, принеси стакан, будь добр.

– Вам надо, вы и несите, – с усмешкой отозвался Фёдор. Он уже хотел было пройти мимо, когда к нему на встречу вышел второй. Долговязый, как жердь, с некрасивым лошадиным лицом и с такими же длинными, словно у обезьяны руками.

– Ты такой же дерзкий, смотрю, как и два года назад. Учит дураков жизнь, бьет их мордой об стол, а им все по боку! Видно ты из той самой породы. Мало мы тебе тогда рожу начистили.

Фёдор не был похож ни на одного из людей, с которыми меня прежде сводила судьба. В нем было столько всего намешано, что порой трудно было осознать, где он настоящий, а где играет не свойственную ему роль. Его невозможно было просчитать или предвидеть. Совсем не потому, что его характер был изменчив подобно апрельской погоде. Наоборот, он имел четкие принципы, которые соблюдал неукоснительно вопреки сложившейся обстановки. И первым из них – не убегать от врага, вне зависимости от того, сколько человек стоит против тебя. А там будь, что будет!

Фёдора нельзя было назвать импульсивным, хотя он мог вспылить из-за пустяка, на который другие даже не обратили бы внимание. В минуты опасности, когда многие теряли самообладание, он, напротив, проявлял завидное хладнокровие, которое пугало его недоброжелателей куда больше, если бы он что то выкрикивал. В эти минуты от всей его фигуры веяло опасностью и следовало быть настоящим глупцом, чтобы не рассмотреть очевидного. Федя всегда оставался бойцом, чего невозможно было сказать о большинстве его ровесников.

Видно парням крепко замутил инстинкт самосохранения проглоченный алкоголь, если они продолжали задирать Фёдора, не разглядев в его глазах ненависть.

Не отступив и на шаг, Фёдор наблюдал на приближающимися. По-прежнему держал руки в кармане, что с точки зрения подростков выглядело откровенным вызовом. Приблизившись едва ли не вплотную, они с интересом смотрели на Фёдора, который едва ли не наголову был ниже, чем они.

– Смотри ты, авторитет подрастает. Другой на его месте давно бы деру дал! – произнес долговязый. – А ты, молодец, мне нравятся такие борзые. Стоишь тут и права качаешь… С одной стороны это хорошо. А вот с другой – плохо, старших не уважаешь. Тебя часом не Фёдор зовут?

– Фёдор.

– Ах, вот оно что, – усмехнулся долговязый с некрасивым лицом. Уголок рта с небольшим шрамом в уголке губ (видно полученный в одной из драк) полез вверх, подчеркивая асимметрию лица. Сейчас, стоя напротив, он представлялся Фёдору воплощением зла. – Мне тут со всех сторон: “Фёдор, да Фёдор!…” Уж, очень интересно было посмотреть, что там за герой такой подрастает. Оказывается это тот самый, которому мы во дворе школы рожу набили. – Посмотрев на приятеля, рассмеялся. – Вот так оно и бывает… Ведь не спрашиваешь же имени, у того, кому рожу бьешь. А он, оказывается, дворовый авторитет. Чего ты на меня зенки вылупил? – неожиданно ощерился долговязый.

Резким поставленным ударом угодил Фёдору в челюсть, заставив его отступить на шаг. Осознавая, что подросток находится в прострации, долговязый ступил вперед, чтобы следующим ударом добить его, но неожиданно Фёдор отклонился в сторону и ударил его правой рукой немного пониже грудной клетки.

Долговязый скривился, почувствовав раскаленный холод лезвия ножа, проникающего в тело, потом удивленно посмотрел на стоявшего рядом подростка и произнес, хрипя:

– Что ты, падла, сделал!

– Ты еще хочешь? – глухо спросил Фёдор, оставаясь на месте.

– Я тебя, тварь, собственными, – шажок небольшой, но его оказалось достаточно, чтобы дойти до Фёдора. Положив руки на его плечи, пальцы, будто бы слепцы, добрались до его шеи, попытались стиснуть горло.

– Так ты еще ничего не понял, – произнес Фёдор. – Это ты за старое получил, а вот это за новое! – и он со всего размаха ударил долговязого кулаком в челюсть.