Девяностые: истории моего детства

Евгений Школдин

Девяностые: истории моего детства

Глава 1

Пролог: "Мои девяностые"

Девяностые… Годы, когда слово "дефолт" звучало страшнее, чем "двойка" по математике, а жвачка "Turbo" была твердой валютой, которой можно было расплатиться за всё! Видак – окно в другой мир, где Шварценеггер круче всех, а Денди – вершина технологий. Это было моё детство. Детство, которое казалось бесконечным, как очередь за хлебом. Сейчас, глядя на своих детей, уткнувшихся в гаджеты, я думаю: "Да они и понятия не имеют, что такое настоящий дефицит!" Но дело не только в этом. Девяностые – это время, когда я стал тем, кто я есть. Научился сам за себя постоять, сам заработать на мороженое, и, да, сам вытащить свои сапоги из болота (в прямом смысле этого слова!). Эти истории – мой способ рассказать о том времени, о людях, которые меня окружали, о запахе свободы и страха, витавшем в воздухе, и о том, как я стал… ну, более-менее нормальным человеком. Хотите узнать, как это было? Тогда слушайте…

Часть 1: Семья и дом

Глава 1: "О моём отце"

Я помню отца огромным, как медведь, с широкими плечами и загрубевшими от работы руками. Его лицо всегда было обветренным, словно высушенным солнцем и ветром, а взгляд – пронзительным, как у орла. Он не любил много говорить, но когда говорил, каждое слово звучало веско и значимо, словно удар молота по наковальне. Особенно мне запомнилось, как он говорил: "Артём, слово – не воробей, вылетит – не поймаешь". И пах он так же – лесом, дымом, и чем-то неуловимо диким, особенно после охоты. Когда мне было года три, он возвращался, словно викинг с добычей, подхватывал меня на руки, и я, маленький вождь, восседал на его плече, чувствуя себя выше всех этих серых пятиэтажек.

Потом я подрос, и меня стали брать на охоту. Правда, сначала – просто как живой груз. Сидел, как мышонок, в лодке, кутаясь в отцовский бушлат, который был мне как шалаш. Зато смотрел, как отец орудует ружьем, словно волшебной палочкой. Бах! И утка камнем падает в воду. А Рекс, старый, глухой пёс, как торпеда, бросается за ней, фыркая и отряхиваясь, словно говоря: "Опять за вами, балбесами, убирать!"

Когда мне стукнуло семь, отец, с видом великого сенсея, разрешил мне пострелять. Из его ружья! Оно было тяжелее меня, отдача била в плечо так, что я чуть в озеро не вылетал. Но зато – я охотник! Правда, утки, видимо, чувствовали мою неуклюжесть, потому что летали, как издеваясь, вокруг, ни одна не пострадала. Зато консервные банки на корягах – падали штабелями!

Но рыбалка… О, это был настоящий праздник! Особенно, когда мы ехали на дальние озера. В отцовской "копейке" – "ласточке", как он её называл – пахло бензином, рыбой и какими-то старыми носками. Зато – романтика!

Однажды мы поехали на озеро посреди болота. Отец решил, что остров – идеальное место для лагеря. Выгрузились. "Артём, – сказал отец, глядя на меня так, словно я уже совершил преступление, – сбегай за палаткой. Она в багажнике. И помни! Иди строго по тропинке! Ни шагу в сторону! Там болото! Засосёт – только пятки увидим!"

Я кивнул, как болванчик, и побежал. Тропинка – узкая, кочки – как мины, кусты – царапаются, как злые кошки. Я торопился, чтобы быстрее вернуться и почувствовать себя полезным. И вот, когда до машины оставалось метра два, я… оступился. Просто нога предательски поехала, и я провалился в какую-то вонючую жижу.

Сначала я даже засмеялся – подумал, просто оступился в лужу. Но потом почувствовал, как ноги вязнут в этой жиже, как будто чьи-то липкие руки тянут меня вниз. Холод пробрал до костей, а в нос ударил тошнотворный запах гнили и тины. Страх сковал меня, словно ледяная цепь. Я понял, что это не просто лужа – это болото, и оно хочет меня поглотить. Я заорал. И тут началась настоящая драма.

Я дёргался, пытался выбраться, но только увязал глубже. Болото чавкало и хлюпало, словно насмехаясь надо мной. В голове пронеслась вся моя короткая жизнь. Я уже представлял, как меня вытаскивают оттуда, облепленного тиной и пиявками. А потом – как меня ругает отец.

К счастью, отец и дядя Саша услышали мои вопли. Отец, с криком "Держись, герой!" кинулся ко мне, но тут же остановился, увидев, как я ухожу под воду. Он заорал: "Сашка, берёзку руби!"

Дядя Саша, матерясь на всю округу, схватил топор и срубил молодую берёзку. Он ползком добрался до края болота и протянул мне ветку. Я ухватился за неё, как утопающий за соломинку. Дядя Саша потянул, и я, словно пробка из бутылки, вылетел из болота.

Сапоги… Сапоги остались там. В болоте. Навсегда.

Отец был в ярости. Он не просто орал – он молчал, и это было еще страшнее. Его лицо покраснело, а глаза метали молнии. Он смотрел на меня так, словно я предал его, словно сломал его любимую удочку. Он не кричал "Я же говорил!", он просто смотрел, и в этом взгляде было столько разочарования, что мне хотелось провалиться сквозь землю.

Наконец, отец выдохнул и сказал: "Ладно. Жив остался – уже хорошо. Но запомни этот урок на всю жизнь!"

Потом меня усадили у костра, налили горячего чаю, и отец, ворча, достал из рюкзака старые штаны цвета хаки. Эти штаны были легендой нашей семьи! Их носил еще мой дед, потом отец, а теперь вот – и я. Они были огромные, висели на мне, как на пугале, и пахли нафталином и старой пылью. Но зато они были теплые, и в них я чувствовал себя немного защищенным.

И вот, сидя у костра в этих нелепых штанах, я понял, что этот случай научил меня не только слушать старших и быть внимательным. Он научил меня еще и тому, что жизнь – это как болото. Иногда ты идёшь по тропинке, всё хорошо, а потом – бац! – и ты уже по уши в грязи.

Но самое главное – нужно уметь смеяться над собой. Потому что, глядя на меня в этих штанах цвета хаки, даже отец не выдержал и рассмеялся. А потом – и я. И этот смех, как солнце, разогнал все тучи.

И в этот момент я понял, что отец научил меня не только выживать в лесу и ловить рыбу, но и самому главному – уметь смеяться над своими неудачами. Потому что жизнь – это не только охота и рыбалка, но и болото, и штаны цвета хаки, и умение видеть хорошее даже в самых сложных ситуациях.

И еще я понял, что настоящие друзья всегда придут на помощь. Даже если для этого придется рубить берёзку и лезть в болото.

И, конечно, я понял, что природа – это не только красота, но и опасность. И к ней нужно относиться с уважением. Иначе она может преподнести тебе такой урок, что запомнишь на всю жизнь. Как я запомнил этот случай с болотом и штанами цвета хаки. И как я до сих пор вспоминаю, как мы потом с отцом и дядей Сашей, смеясь, пытались вытащить мои сапоги из болота. Безрезультатно. Они там, наверное, до сих пор лежат. Как напоминание о том, что жизнь – это не только охота и рыбалка, но и немного… приключений и нелепых ситуаций.

Глава 2: "Арбалет, Алана и сараи страха "

После истории с болотом и штанами цвета хаки, когда я чуть не оставил свои кирзачи на дне трясины, я стал немного другим. Более осторожным, более внимательным и… немного влюбленным. Может, это болото вымыло из меня всю дурь, а может, просто пришло время. В нашем классе появилась новенькая – Алана. Она была осетинка, с черными, как смоль, волосами, заплетенными в толстую косу, перехваченную серебряной заколкой в виде горного орла. Её глаза, казалось, впитали в себя все солнце Кавказа – карие, с золотистыми искорками, они смотрели на мир с какой-то грустной мудростью, словно знали что-то, чего не знал никто из нас. Она была не похожа на всех остальных девчонок в нашем поселке. Более смуглая, более гордая, более… настоящая. Она всегда ходила с книгой, даже на переменах, и казалась немного отстраненной от всего происходящего, словно жила в каком-то своем, особенном мире.

Я влюбился в Алану сразу и бесповоротно. Но я был слишком стеснительным, чтобы подойти к ней и заговорить. К тому же, ходили слухи, что её отец – очень строгий человек, чуть ли не полковник в отставке, и что к ней лучше не подходить. Я просто смотрел на неё издалека, мечтая о том, чтобы она обратила на меня внимание. Однажды я увидел, как она плачет, сидя на скамейке в парке. Она что-то читала и тихо всхлипывала, смахивая слезы тыльной стороной ладони. Я хотел подойти и спросить, что случилось, но ноги словно приросли к земле. Я боялся, что она засмеет меня, что я покажусь ей глупым и нелепым.

Алана жила на другом конце поселка, и каждый день после школы я провожал её взглядом, пока она не скрывалась за поворотом. И вот, однажды, когда она уходила домой, мне в голову пришла безумная идея. В тот день она казалась особенно грустной, и мне хотелось хоть как-то её развеселить, сделать что-то, чтобы она улыбнулась.

У меня был арбалет. Не настоящий, конечно, а самодельный. Его сделал отец из старой доски и резинки от велосипедной камеры. Это было мощное оружие, способное пробить картонную коробку насквозь. Я часто стрелял из него по воробьям, но никогда не попадал. Отец всегда ворчал, что я трачу время на ерунду, что лучше бы я дрова колол или помогал ему в гараже. Но я знал, что в глубине души он гордится моим умением мастерить всякие штуковины.

И вот, когда Алана проходила мимо наших сараев, я решил привлечь её внимание. Я взял арбалет, прицелился и выстрелил. Но я был не дурак – я снял сo стрелы металлический наконечник, чтобы не причинить ей вреда. Я просто хотел, чтобы стрела упала рядом с ней, и она обернулась. Я хотел показать ей, что я тоже умею что-то делать, что я не просто какой-то деревенский дурачок, который чуть не утонул в болоте.

Но что-то пошло не так.

То ли ветер подул, то ли рука дрогнула, то ли просто я был криворуким идиотом, но стрела полетела совсем не туда, куда я целился. Она попала Алане прямо в лоб.

Я замер, как громом пораженный. Я увидел, как Алана вскрикнула и схватилась за лоб. Я увидел, как на её белой коже выступила красная полоска. Я понял, что натворил что-то ужасное. Я испортил всё.

Алана обернулась и посмотрела на меня. В её глазах был не гнев, не боль, а какое-то непонятное мне тогда разочарование, смешанное с грустью. Словно она и не ждала от меня ничего другого. Словно я подтвердил её самые худшие опасения. Она ничего не сказала, просто покачала головой и ушла, прижимая руку ко лбу.

А я… Я бросил арбалет и побежал. Я бежал, не зная куда, просто чтобы убежать от стыда, от страха, от осознания того, что я натворил. Я знал, что она больше никогда не будет смотреть на меня так, как раньше.

Я спрятался между сараями. Там было темно, сыро и воняло кошачьей мочой. Но мне было все равно. Я просто хотел, чтобы меня никто не нашел. Особенно отец.

Я знал, что отец меня убьет. Не в прямом смысле, конечно, но он будет в ярости. Он всегда говорил, что оружие – это не игрушка, и что с ним нужно обращаться ответственно. А я… Я поступил как полный кретин.

Я просидел между сараями несколько часов. Я думал о том, что меня ждет, о том, как я буду извиняться перед Аланой, о том, как отец будет меня наказывать. Но больше всего я думал о том, что я навсегда потерял её.

Наконец, стемнело, и я решил, что пора возвращаться домой. Я знал, что меня ждет неприятный разговор, но я не мог прятаться вечно.

Когда я вошел в дом, отец сидел на кухне и читал газету. Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах не гнев, а какую-то усталость, смешанную с тревогой. Он отложил газету и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде было что-то новое, что-то, чего я раньше не замечал – какая-то беспомощность, словно он не знал, как достучаться до меня.

"Где ты был?" – спросил он спокойно.

Я рассказал ему все, как было. О Алане, об арбалете, о стреле, попавшей ей в лоб. Я ждал, что он начнет кричать, но он молчал.

Наконец, он вздохнул и сказал: "Покажи арбалет".

Я принес арбалет, и отец внимательно его осмотрел. Потом он взял стрелы и сломал их одну за другой.

"Оружие – это не игрушка, Артём, – сказал он тихо. – Ты мог причинить ей серьезный вред. Тебе повезло, что все обошлось".

Он забрал у меня арбалет и стрелы и сказал, что больше я не увижу их никогда. Но в этот раз он не просто наказал меня, он сел рядом со мной и долго говорил о том, что такое ответственность, о том, что нужно думать о последствиях своих поступков, о том, что нельзя причинять боль другим людям. И я впервые увидел, что он не просто строгий отец, но и человек, который переживает за меня и хочет, чтобы я вырос хорошим человеком.

Я был наказан. Но это было не самое страшное. Самое страшное было то, что я разочаровал Алану.

На следующий день Алана не пришла в школу. А через неделю я узнал, что она уехала. Навсегда. Её семья переехала в другой город. Говорили, что её отец получил новую работу.

Я так и не смог извиниться перед ней. Я так и не смог сказать ей, что она мне нравилась. Я упустил свой шанс. И я винил себя за это. Долгое время я думал, что если бы я был смелее, если бы я не побоялся подойти к ней в парке, если бы я не придумал эту дурацкую идею с арбалетом, то все могло бы быть по-другому.

Этот случай научил меня, что иногда мы сами разрушаем то, что для нас важно. Что нужно думать, прежде чем что-то делать. И что трусость и неуверенность в себе могут привести к непоправимым последствиям. И что иногда лучше рискнуть и сказать то, что чувствуешь, чем потом жалеть об упущенном шансе всю жизнь. Потому что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на сожаления. И что даже после падения можно подняться и стать лучше.

Я часто вспоминаю Алану. Её черные волосы, её глаза, полные солнца и грусти, и её взгляд, полный разочарования. И каждый раз я жалею о том, что не сделал что-то по-другому. Но я знаю, что этот урок я запомнил на всю жизнь. И я надеюсь, что Алана, где бы она ни была, счастлива. И что она простила меня. И что она нашла того, кто сможет её развеселить, не причиняя ей боли, и кто будет достаточно смелым, чтобы сказать ей о своих чувствах. А я… Я просто стараюсь быть лучше. Каждый день. И, может быть, когда-нибудь я встречу её снова. И тогда я обязательно скажу ей все, что не успел сказать тогда.

Глава 3: "Кирпич, Светка и мамины руки (Осколки)"

После истории с Аланой и арбалетом, когда я чуть не лишился не только сердца, но и арбалета, мир словно стал хрупким, как стекло. Я ходил по нему на цыпочках, боясь сделать неверный шаг. И старался держаться подальше от всяких девчонок, этих ходячих мин замедленного действия. Димка, мой лучший друг, был полной противоположностью. Ему было все нипочем, и он тащил меня за собой в новые приключения, как локомотив. Может, поэтому я и оказался в тот день у него во дворе.

У Димки во дворе всегда было весело. У него была целая куча всяких штук, чтобы развлекаться: старый велосипед без колес, из которого мы строили гоночный болид, куча железок, из которых можно было собрать что угодно, и самое главное – огромная яблоня, на которую можно было залезть и обозревать весь поселок. После случая с Аланой, я старался не ходить мимо тех сараев, где прятался, но у Димки во дворе я чувствовал себя в безопасности. Там пахло яблоками, краской и свободой.

В тот день мы с Димкой копались в его гараже, пытаясь починить старый приемник. Ничего не получалось, только искры летели и воняло паленым. И тут появилась Светка, Димкина старшая сестра.

Светка училась в старших классах и была настоящей красавицей. У неё были длинные светлые волосы, голубые глаза и такая улыбка, что у меня в животе начинали летать бабочки. Она всегда была добра к нам, никогда не ругала за шум и беспорядок, а иногда даже угощала конфетами. Мама говорила, что Светка – "девочка из хорошей семьи", и чтобы я не смел даже думать о ней. Но как тут не думать, когда она проходила мимо, словно солнце озаряла все вокруг. И в этот момент я чувствовал себя каким-то ничтожным, словно я – всего лишь пыль под её ногами.

В тот день Светка была какая-то расстроенная. Она сидела на крыльце и смотрела в одну точку. И тут к ней подошел какой-то парень. Я его раньше не видел. Он что-то ей говорил, а она мотала головой. Потом он достал из кармана какой-то цветок – красный гладиолус, как на похоронах – и протянул ей, а она отмахнулась. Я потом узнал, что он звал её на танцы, а она отказала, потому что была влюблена в другого, который уехал учиться в город.

Я не слышал, о чем они говорили, но было видно, что происходит что-то нехорошее. Парень становился все злее и злее, а Светка – все печальнее и печальнее. Словно она знала, что сейчас произойдет что-то ужасное. Словно она уже привыкла к тому, что в её жизни все идет наперекосяк.

И тут парень сорвался. Он что-то выкрикнул, развернулся и ушел. А потом… Потом произошло что-то невероятное.

Парень поднял с земли кирпич – обычный красный кирпич, словно вырванный из самой земли – и со всей силы швырнул его через дом. Я не понял, что происходит, пока не почувствовал резкую боль в голове.

Все поплыло перед глазами. Я упал на землю, и в голове зазвенело, как будто в меня ударили колоколом. Я почувствовал, как по лицу течет что-то теплое и липкое. Словно моя жизнь вытекает из меня вместе с кровью.

"Артём! Артём!" – услышал я испуганный голос Димки.

Я попытался встать, но не смог. В голове все кружилось, и меня тошнило. Я почувствовал, что теряю сознание.

И тут я увидел Светку. Она подбежала ко мне, склонилась надо мной и что-то говорила. Но я ничего не слышал. Я видел только её испуганные голубые глаза, полные слез. И в этот момент я подумал, что она тоже страдает, что она тоже несчастна.

Потом все потемнело.

Очнулся я уже в больнице. Надо мной склонилась мама. Она была в белом халате и смотрела на меня с тревогой. Она всегда была такой – сильной и заботливой. Я помню, как в детстве я постоянно болел, и она ночами не спала, ухаживая за мной. Она умела лечить не только тело, но и душу. Её руки были волшебными.

"Артём, сынок, как ты?" – спросила она.

Я попытался что-то сказать, но у меня ничего не получилось. В голове все еще гудело, и мне было очень больно.

"Тихо, тихо, – сказала мама. – Все будет хорошо. Тебя ударили кирпичом по голове. Но все обошлось. Ты жив".

Мама работала медсестрой в нашей поселковой больнице. Она всегда была очень доброй и заботливой, всегда помогала людям. Я гордился ею. И я знал, что когда вырасту, тоже стану врачом, чтобы помогать людям, как она.

Она взяла вату, смочила её в какой-то жидкости и начала аккуратно промывать мою голову от крови. Было больно, но я терпел. Я знал, что мама делает все, чтобы мне помочь. Её руки были теплыми и нежными, словно у ангела. Словно они могли исцелить любую рану.

Потом она взяла бинт и начала бинтовать мою голову. Она делала это очень аккуратно, чтобы не причинить мне боль. Я чувствовал её любовь и заботу, и мне становилось немного легче.

"Вот и все, – сказала мама, когда закончила. – Теперь ты как новенький".

Я посмотрел на себя в зеркало. У меня вся голова была забинтована, и я выглядел как какой-то раненый солдат. Но мне было все равно. Главное, что я был жив. И что рядом была мама. И что я знал, что она всегда будет рядом, чтобы защитить меня от всех бед.

Мама погладила меня по голове и сказала: "Ты должен быть осторожнее, сынок. Нельзя гулять где попало".

Я кивнул. Я знал, что мама права. Но я не мог ей рассказать, что произошло на самом деле. Я не мог сказать, что меня ударили кирпичом из-за Светки. Я не хотел, чтобы у неё были проблемы. Да и как объяснить, что я вообще делал у Димки во дворе, когда должен был делать уроки? Это было слишком сложно.

Этот случай научил меня, что жизнь может быть очень непредсказуемой. Что в любой момент может произойти что-то плохое. И что самое главное – чтобы рядом были люди, которые тебя любят и заботятся о тебе. Как моя мама. И что нужно ценить каждый миг, проведенный с ними. Потому что жизнь – это как хрупкое стекло, которое может разбиться в любой момент.

И еще я понял, что любовь может быть опасной. Что она может привести к ревности, злости и даже к насилию. И этот случай только подтвердил то, что я понял после истории с Аланой – нужно быть осторожным в своих чувствах и поступках. И что к девчонкам лучше не подходить близко, особенно если они красивые и "из хорошей семьи". Потому что они могут принести только боль и страдание.

А Светку я больше никогда не видел. Говорили, что она уехала из поселка. И я надеюсь, что у неё все хорошо. Но я больше не восхищался ею, как раньше. Я понял, что красота – это не главное, что важно то, что у человека внутри. И что любовь – это не только радость и счастье, но и боль и страдание. И что к ней нужно относиться с осторожностью. И что иногда лучше держаться подальше от чужих драм, чтобы не получить кирпичом по голове. И что даже после того, как тебя ударили кирпичом, жизнь продолжается. И что нужно находить в себе силы, чтобы идти дальше. И что, может быть, когда-нибудь я все-таки пойму, что такое любовь. Но пока что я буду держаться подальше от девчонок и кирпичей. А еще я решил, что стану врачом, как мама. Чтобы лечить людей и спасать их от боли. И чтобы в мире стало хоть немного меньше страданий. Потому что в мире и так слишком много осколков разбитых сердец и разбитых жизней.

Глава 4: "Дрова, запой и бабушкины пироги (Скрип полозьев)"

Зима в нашем поселке приходила всегда неожиданно, как непрошеный гость. Вчера еще шуршали под ногами опавшие листья, пахнущие сырой землей и уходящим летом, а сегодня – сугробы по колено, колючий ветер, щиплющий за щеки, и лед, сковывающий все вокруг. И сразу же вставал вопрос – чем топить печь, чтобы не замерзнуть насмерть?

Отец… Отец в последнее время совсем расклеился, как старый приемник, который мы с Димкой пытались починить. Запои стали длиннее, а просветления – короче. Он пропадал неделями, шлялся по каким-то притонам, общался с какими-то мутными личностями, которые, как он говорил, "по жизни пострадали". Все они, как один, хвастались своими отсидками, рассказывали байки про зону, а отец слушал их, развесив уши, словно это были какие-то герои. Хотя сам никогда не сидел. Мама говорила, что он просто жалеет их, что у него сердце доброе. Но мне казалось, что он просто ищет себе оправдание, что он тоже "по жизни пострадал", как и Алана, которая уехала, оставив меня с разбитым сердцем и сломанным арбалетом.

И вот, когда наступали холода, и отец пропадал в очередном запое, на мои плечи ложилась забота о тепле в доме. Каждый вечер мы с мамой отправлялись за дровами. Идти приходилось через весь поселок, мимо тех самых сараев, где я прятался после случая с арбалетом, и каждый раз у меня ёкало сердце.

Сначала мы шли к бабушке с дедушкой – родителям отца. Они жили на другом конце поселка, в стареньком деревянном доме с печкой и огромным огородом, где летом росла всякая всячина, а зимой – только сугробы и голые ветки деревьев. Бабушка всегда встречала нас с улыбкой и пирогами. Пироги у неё были волшебные – с картошкой, с капустой, с яблоками, с вареньем. Они пахли теплом и уютом, и от одного запаха становилось легче на душе. Словно они могли залечить любую рану, как мамины руки.

Дедушка, наоборот, был немногословным и суровым. Он всегда сидел на лавке у печки и читал газету "Труд", морща лоб и что-то бормоча себе под нос. Но я знал, что он тоже нас любит. Он всегда подмигивал мне, когда бабушка начинала ругать отца, и говорил: "Не слушай её, Артём, бабы – они такие".

После пирогов мы шли в сарай, где дедушка хранил дрова. Дрова были сложены аккуратными поленницами, словно солдаты в строю. Дедушка разрешал нам брать столько, сколько нужно, но всегда говорил: "Берите по совести, чтобы и другим хватило. И помните, что лес – это наше богатство".

Мы складывали дрова на старенькие металлические санки, которые помнили еще моего отца маленьким. Санки были ржавые и скрипучие, но очень надежные. Они скрипели так громко, словно жаловались на свою тяжелую судьбу.

И вот, нагруженные дровами и пирогами, мы с мамой отправлялись в обратный путь. Шли медленно, по заснеженным улицам поселка. Мама тянула санки за веревку, а я шел рядом и подталкивал их сзади.

Вечерний поселок казался каким-то сказочным. В окнах домов горел теплый свет, из труб шел дым, а на улице было тихо и спокойно. Лишь скрип снега под ногами и скрип полозьев санок нарушали тишину. Этот скрип полозьев, казалось, преследовал меня всю жизнь.

Мы шли молча, каждый думал о своем. Мама, наверное, думала об отце, о том, как его вытащить из этого болота, в которое он сам себя загнал. А я… Я думал о бабушкиных пирогах, о тепле в доме и о том, что завтра снова нужно будет идти за дровами. И о том, что однажды я обязательно выберусь из этого поселка и стану врачом, как мама.

Однажды, когда мы шли за дровами, я увидел отца. Он сидел на скамейке у магазина, пьяный и грязный, и о чем-то разговаривал с каким-то незнакомым мужиком. Я хотел подойти к нему, но мама остановила меня. Она сказала: "Не надо, Артём. Пусть он побудет один". И в её голосе я услышал такую боль и безнадежность, что у меня сжалось сердце.