Военная разведка России в борьбе против Японии. 1904-1905 гг.

В результате структурных модификаций к началу XX в. координация военно-разведывательной деятельности осуществляли два органа Главного штаба сухопутных сил: Военно-ученый комитет (ВУК) и Азиатское делопроизводство (часть). Примерно по такой же, но упрощенной схеме, была организована разведка флота – через Военно-морской ученый отдел Главного морского штаба.

Дальнейшие преобразования центрального аппарата вооруженных сил в 1900–1903 гг. привели к созданию генерал-квартирмейстерской части, которая была разделена на два управления: 1-е и 2-е. Именно 2-й генерал-квартирмейстер курировал изучение ситуации в ближнем и дальнем зарубежье силами офицеров 7-го отделения по военной статистике иностранных государств – структуры, подчиненной 1-му военно-статистическому отделу. Аналогичным образом с апреля 1903 г. Военно-морской ученый отдел образовал так называемую стратегическую часть, оперативное отделение которой непосредственно отвечало за ведение разведки зарубежных флотов. При этом общая численность личного состава центральных разведывательных органов России в январе 1904 г. составляла 17 штатных единиц для сухопутной армии и 12 – для морских сил, к которым, правда, следовало добавить прикомандированных офицеров и гражданских чиновников, а также обслуживающий персонал: писарей, курьеров и т. п. Все они обеспечивали поступление и анализ информации о военном потенциале более чем 20 стран мира[34].

Тематика и направления работы указанных органов прослеживаются на основании распоряжений начальников соответствующих министерств. Так, в приказе по военному ведомству № 133 от 11 (24) апреля 1903 г. круг задач офицеров 7-го отделения определялся как «сбор, обработка и издание военно-статистических материалов по иностранным государствам; переписка по военно-агентурной части; командирование офицеров с научными целями, рассмотрение изобретений по военной части». Важно отметить, что этим распоряжением окончательно ликвидировалось Азиатское делопроизводство Главного штаба, которое ранее контролировало военно-разведывательную деятельность в государствах Востока[35].

Таким же, хотя и несколько расширенным, очерчивался комплекс обязанностей стратегического отделения Военно-морского ученого отдела. Приказ министра, в частности, закреплял за ним «изучение способов и средств для крейсерской войны в океанах; составление статистических сведений о торговых флотах иностранных держав, о коммерческих в них портах и угольных станциях во всех частях света, о направлении главных торговых путей и пунктах пересечения их… собрание сведений о приготовлениях и действиях иностранных флотов в случае войны… переписку с русскими военно-морскими агентами в иностранных государствах; сообщение полученных от них сведений, материалов и документов в надлежащие учреждения морского и других министерств…»[36].

Смешение оперативных и аналитических функций вновь образованных центральных органов военной разведки России обусловило появление двух дополнительных делопроизводств в их составе. Решение задачи поддержания связи с атташатом за рубежом и негласной агентурой за рубежом возлагалось на офицеров «особого» делопроизводства 7-го отделения Главного штаба сухопутных сил и чинов оперативного отделения стратегической части Главного морского штаба. Однако, как справедливо отмечали исследователи, негативной стороной упорядочения обязанностей явилась почти полная обособленность контактов с официальными военными агентами от других направлений разведывательной деятельности[37].

Ситуация осложнялась автономией и параллелизмом процесса получения конфиденциальных сведений по более узким вопросам другими центральными органами военного министерства (например, Главным инженерным управлением, Главным артиллерийским управлением, Главным крепостным комитетом и т. д.), а также штабами округов и флотов. Следствием такого распыления сил явилась низкая эффективность добывания и анализа разведданных офицерами-артиллеристами или инженерами, обусловленная незнанием ими специфики разведывательного цикла и нередким взаимным дублированием источников секретной информации[38].

Сложившееся положение дел могло бы еще показаться терпимым, если бы вмешательство в сферу агентурных операций военных органов не проводилось, кроме того, информационными службами других ведомств: министерствами иностранных и внутренних дел, двора, финансов, торговли и промышленности и даже Святейшим Синодом. Хотя, справедливости ради, следует подчеркнуть, что их прямые обязанности исключали целенаправленный и систематический сбор сведений, касающихся обеспечения военной безопасности империи[39].

Обратившись к региону Дальнего Востока в период, непосредственно предшествовавший Русско-японской войне, т. е. с момента занятия военно-морскими силами России Порт-Артура в 1898 г. до января 1904 г., укажем на местные, территориальные органы, выполнявшие разведывательные функции. К ним, прежде всего, следует отнести отчетное отделение штаба Приамурского военного округа, дислоцированного в Хабаровске. Именно ему до момента создания разведывательного органа как самостоятельной структуры отводилась главная роль в сборе сведений о сопредельных странах.

К сожалению, на протяжении рассматриваемого отрезка времени сотрудники отчетного отделения проявляли недопустимую пассивность в интересующей нас сфере. Объяснением может служить не только отсутствие специальной подготовки штабных офицеров, но и ограничение Петербургом даже слабых попыток инициативных действий с их стороны. Бесспорным свидетельством выступил, к примеру, отказ Главного штаба ассигновать испрашиваемую сумму средств на развертывание тайной агентурной сети на Дальнем Востоке в 1902 г.[40] Пожалуй, одним из немногих заметных достижений офицеров-геодезистов округа явилось составление военно-статистического описания Маньчжурии, которое послужило основой для подготовки справочников о вооруженных силах соседних государств, а также точных одноверстных, двухверстных и четырехверстных карт отдельных районов будущего театра военных действий[41]. Примечательно, что японцы переиздали русскую двухверстную карту в переводе на свой язык и затем активно использовали ее в ходе войны[42].

Заключение договора об аренде Порт-Артура между Россией и Китаем и строительство Китайской Восточной, а также Южно-Маньчжурской железных дорог (соответственно КВЖД и ЮМЖД) заставили царское правительство приступить к комплектованию штабов Квантунской области и Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи. К середине 1903 г. оба они были выведены из-под прямого контроля военного ведомства: первый – через учреждение Наместничества во главе с генерал-адъютантом, адмиралом Е. И. Алексеевым 30 июля (12 августа), а второй – через подчинение министру финансов, сначала – С. Ю. Витте, а в дальнейшем – его преемникам на этой должности.

Оценивая деятельность чинов штаба, дислоцированного в Порт-Артуре, известный публицист А. Хвостов, написавший серию путевых репортажей о своих впечатлениях от «Желтороссии», подчеркивал:

«Под руководством первого русского начальника Квантунской области, генерала Д. И. Субботича за первые три года русского управления на Квантуне собраны его помощниками, офицерами Генерального штаба, драгоценные сведения об этом новом для нас крае»[43].

Что касается деятельности штаба Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи, то она до войны концентрировалась на обеспечении безопасности сооружений в полосе отчуждения строившихся магистралей и отражении нападений восставших ихэтуаней («боксеров») в 1900–1901 гг., а позднее – шаек «краснобородых» – по-китайски – хунхузов, представлявших собой частью бывших участников боксерского восстания, частью примкнувших к ним позднее городских маргиналов и наиболее активных членов сельских отрядов самообороны[44].

Как известно, русские войска принимали самое непосредственное участие в подавлении упоминавшегося движения ихэтуаней на территории Северо-Восточного Китая. Летом 1900 г. 35-тысячный международный экспедиционный корпус, ядро которого составили 7000 сибирских стрелков, совершил поход на Пекин с целью деблокирования посольского квартала, осажденного боксерами[45]. Верховное командование интернациональными сухопутными силами осуществлял генерал-лейтенант Н. П. Линевич. 1 (14) августа столица Цинской империи была очищена от восставших, а к концу сентября 1900 г. вся Маньчжурия была усмирена несколькими отрядами русских войск общей численностью до 25 тыс. штыков и сабель[46].

Осенью того же года для обеспечения взаимодействия с местными властями северо-восточных областей Китая были образованы русские военные комиссариаты, которые помимо представительских и координирующих функций отслеживали ситуацию в границах вверенных им территорий. Круг обязанностей военных комиссаров включал наблюдение «за развитием и организацией различных китайских войск в трех маньчжурских провинциях» Цицикарской (Хэйлунцзянской), Мукденской и Гиринской (Ляоянской), а также «за китайскими властями в смысле строгого исполнения ими договора 1902 года» об эвакуации русских войск с территории Маньчжурии. Свои донесения они направляли сначала в штаб Квантунской области, а с осени 1903 г. наместнику, однако говорить о создании комиссарами накануне войны развитой агентурной сети, очевидно, не представляется возможным[47].

Разведывательная деятельность на море осуществлялась под руководством штаба эскадры Тихого океана, также подчиненного адмиралу Е. И. Алексееву. Наиболее исчерпывающие сведения о потенциале японского флота содержались в рапортах военно-морского атташе лейтенанта (а затем капитана 2-го ранга, будущего начальника Главного и Генерального Морского штабов) А. И. Русина, аккредитованного при российской дипломатической миссии с 1899 г. Он был обязан регулярно докладывать командованию об учениях японского ВМФ, ситуации в портах Страны восходящего солнца, продвижении по службе высших морских офицеров, постановке системы обучения на флоте, о принятии новых уставов и образцов вооружения[48].

Однако широта кругозора и высокий профессионализм Русина позволяли сообщать информацию, выходящую за пределы морской проблематики, например, о внутриполитическом положении и состоянии японской армии. Поэтому более подробно вклад Русина в подготовку к войне на Дальнем Востоке целесообразно проанализировать вместе с аналогичной деятельностью сухопутных атташе России.

К традиционным средствам наблюдения, которые использовали моряки Тихоокеанской эскадры, относились корабли-стационеры, размещенные на постоянной основе в ряде портов Китая и Кореи: Шанхае, Чифу (Яньтае), Инкоу, Чемульпо (Инчхоне). Командиры стационеров были обязаны изучать прибрежные страны с точки зрения их стратегического, торгового и промышленного значения для предупреждения всего того, что могло противоречить интересам России. В дополнение им следовало наблюдать за передвижением иностранных военных судов и настроениями среди их командного состава[49].

Другое направление разведки на море обеспечивали боевые корабли легкого класса – миноносцы. Опыт испано-американской войны 1898 г. показал, что, обладая большой скоростью хода вкупе с повышенной маневренностью, они были способны осуществлять оперативное слежение за прибрежными водами в радиусе примерно двадцати миль от своих баз, в случае России – Порт-Артура, Владивостока, Петропавловска-Камчатского[50].

Значительный вклад в разработку принципов ведения разведки на море внес адмирал С. О. Макаров. В своем фундаментальном исследовании «Рассуждения по вопросам морской тактики» он первым обосновал необходимость использования таких технических новинок, как подводные лодки и радиостанции. И хотя они, как будет показано ниже, не смогли сыграть сколько-нибудь значительную роль в событиях 1904–1905 гг., начало применению специальных средств технической разведки было положено[51].

Одним из существенных факторов организации военно-разведывательной службы на рубеже XIX–XX вв. являлось ее финансовое обеспечение. К сожалению, в нашем распоряжении имеются сметы расходов только военного ведомства, которые, естественно, не учитывали бюджетные ассигнования на эти цели по другим министерствам (морскому, финансов, внутренних дел и т. д.). Особый интерес представляют статьи расходов «по военным разведкам» Главного штаба. В 1902 г. общая сумма ассигнований на них составила 50 750 руб.[52] К 1904 г. она возросла до 56 590 руб., хотя затраты собственно 7-го военно-статистического отделения не превышали 1000 руб.[53] Остальные средства распределялись между военными округами. Так, согласно отчетной ведомости за 1904 г., штаб Приамурского военного округа получил 12 000 руб., а штаб Квантунской области – 3000 руб. для осуществления секретных операций[54].

Кроме этого, в конце XIX – начале XX в. по интендантской смете ежегодно выделялось 149 420 руб. на содержание легальных военных агентов за рубежом из расчета 1200 руб. на каждого офицера[55]. Причем, судя по их воспоминаниям, указанная сумма далеко не покрывала всех расходов атташе, особенно в европейских столицах[56]. Конечно, уровень цен в дальневосточных странах был существенно ниже, однако необходимость согласования буквально каждого пункта затрат на добывание и обработку информации не только с Главным штабом, но и наместником приводила к значительным непредвиденным тратам российских военных агентов сверх казенных средств. Поэтому обладание дополнительными источниками доходов (например, недвижимостью) выступало одним из основных, хотя и официально не фиксированных, условий назначения генштабистов на эти должности[57].

События Русско-японской войны наглядно продемонстрировали, что объем бюджетных ассигнований на военную разведку был недостаточным, впрочем, как и эффективность использования даже таких малых сумм. Значительно больше средств требовалось не только для сбора разведданных официальными агентами, но и для организации сети конфиденциальных осведомителей с регулярной выплатой им жалованья. Наконец, не стоит забывать и о значительных расходах на усиление российского влияния в регионе через средства массовой информации. В этом аспекте Петербург безнадежно проигрывал европейским столицам, особенно Лондону, поскольку британскому правительству удавалось через японскую и китайскую прессу сформировать в умах местных обывателей образ России в виде «хищного бурого медведя», готового поглотить дальневосточные страны при первой возможности.

Сделанный вывод подтверждается корреспонденциями упоминавшегося выше публициста А. Хвостова для читателей журнала «Вестник Европы». Так, в ноябре 1902 г. он сообщал из Порт-Артура:

«Насколько русские газеты отличаются пессимизмом, настолько же английские выделяются шовинизмом, восхваляя все английское и понося все неанглийское, а в особенности все русское. Враждебность английской печати Дальнего Востока против всего русского превосходит всякое вероятие; для нее нет решительно ничего святого, так что чтение этих газет для русского человека подчас становится невыносимым. Нет той лжи, клеветы, глумления, которые бы эти газеты считали неудобным печатать против России».

И далее, что примечательно, автор приводит слухи, которые распространялись через англоязычные газеты в Китае, о подготовке десанта на Японские острова силами Тихоокеанской эскадры[58].

Переходя к характеристике личного состава военно-разведывательных органов, стоит отметить доминирование среди них выходцев из семей дворян – потомственных военных. Анализ их послужных списков показывает, что после окончания кадетских корпусов или военных училищ дальнейший путь претендентов на штабные должности проходил через Николаевскую академию Генерального штаба[59]. К сожалению, изучение стран Дальнего Востока в российских военно-учебных заведениях всех уровней практически не проводилось. По воспоминаниям современников, «в военных кругах Японию знали также мало, как и везде… Даже в курсе военной статистики, изучающей наших противников, ни слова не обмолвились о ней»[60]. Не удивительно поэтому, что будущим офицерам разведки «эта островная страна рисовалась каким-то игрушечным, миниатюрным государством», а в Петербурге распространялись слухи о сонной болезни, которой будто бы подвержены японцы, засыпавшие-де в самый неожиданный момент[61].

В то же время обстоятельства нередко вынуждали петербургское начальство прикомандировывать выпускников других академий (артиллерийской, инженерной и т. п.), а также просто хорошо зарекомендовавших себя по службе офицеров к Генеральному штабу. Аналогичным образом кандидатуры для включения в список потенциальных военных атташе представлялись наверх командованием округов с приложением подробной аттестации, где специально обращалось внимание на «свойства характера, степень владения иностранными языками, любовь к делу и знание иностранных армий, степень житейской воспитанности и такта, семейное и материальное положение, так же как на внешнюю представительность»[62].

Рассматривая качества, присущие офицеру разведки, например, скрытность, тонкость ума и выдержку, один из видных военных специалистов Франции периода Третьей республики – генерал Бюжо – отмечал:

«Лица, ведающие этой службой, должны быть выбраны из числа весьма хитрых и ловких, обладающих скрытным и эластичным умом. Их взгляд должен быть то кроток, то смел; они должны уметь читать по выражениям чужих лиц и отлично скрывать происходящее в их собственной душе. Внешность их должна быть одновременно и приветливо-симпатичной, и внушительной, легко поддающейся исполнению любой роли»[63].

Не стоит упускать из виду и еще одно обстоятельство: назначение на высокие штабные должности, особенно связанные с процессом принятия решений, как правило, требовало содействия влиятельных покровителей вплоть до членов императорской фамилии. Широкое распространение среди военной бюрократии России кумовства и непотизма, отмеченное историками, в ряде случаев приводило их к очевидным неточностям. Самым ярким примером является смешение биографий двух офицеров с одной, хорошо известной фамилией – Ванновский в работах таких исследователей, как И. В. Деревянко, М. Алексеев, Д. Схиммельпеннинк[64]. Вместо прикомандированного к Генеральному штабу подполковника Г. М. Ванновского, который занимал должность военного атташе в Японии с 1900 по 1902 г., на этом посту обычно указывалось совсем другое лицо – старший сын министра П. С. Ванновского полковник Генерального штаба Б. П. Ванновский, никогда не бывавший на Японских островах[65].

Общий кругозор генштабистов, составивших ядро органов военной разведки России, был достаточно высок и в целом, по признанию современников, не отличался от уровня теоретической подготовки элитного офицерства Германии, Франции или Великобритании. Они хорошо знали военную историю, юриспруденцию и статистику крупнейших государств, топографию, один-два иностранных языка[66]. Однако даже лучшим представителям командных кадров Российской империи были присущи такие недостатки, как безынициативность, стремление подменить рекомендации по конкретным вопросам обилием исходящих документов, отсутствие системности в штабной работе наряду с недостаточной координацией по горизонтали и исполнительностью по вертикали, а главное – слабое знание специфики военно-разведывательной службы.

Как позднее вспоминал А. А. Игнатьев, состоявший в должности военного атташе на протяжении 10 лет сначала в Стокгольме, а затем в Париже, будущих генштабистов не знакомили с азами военной разведки, которая не являлась учебной дисциплиной Николаевской академии и считалась даже делом «грязным», недостойным дворянина, а «предназначенным для сыщиков, переодетых жандармов и подобных им темных личностей»[67].

Только наиболее любознательные и дальновидные офицеры стремились расширить свой кругозор самостоятельно, заполнив пробелы в изучении потенциального противника. Один из них, назначенный командиром 140-го Зарайского полка Маньчжурской армии, рассказывал впоследствии, как перед отправкой из Петербурга на фронт он решил обратиться в Главный штаб за информацией по Японии. Ознакомившись с предоставленным ему «Сборником новейших сведений о вооруженных силах иностранных государств» в части, касавшейся Страны восходящего солнца, офицер выписал для себя 14 наиболее значимых характеристик японской армии. Но впоследствии, в условиях реальных боевых действий, из них подтвердилась только одна, а все остальные оказались домыслами, как, например, утверждения о невысоком упорстве японцев, их стремлении избегать горной войны и обходных маневров[68].

Резюмируя, отметим, что к началу вооруженного конфликта с Японией структура и личный состав военно-разведывательных органов России переживали начальный этап трансформации с учетом опыта первых войн индустриальной эпохи: японо-китайской 1894–1895 гг., испано-американской 1898 г. и англо-бурской 1899–1902 гг. При этом даже современники указывали на недостаток профессиональной подготовки офицеров-разведчиков в сочетании с отсутствием практики по изучению потенциального противника и будущего театра военных действий.

Однако самое печальное заключалось в том, что к январю 1904 г. не было создано координирующего центра военной разведки на Дальнем Востоке, хотя военный атташе России в Китае полковник К. И. Вогак до начала конфликта представил в Петербург и штаб наместника докладную записку с предложением возложить задачи организации военно-разведывательной службы в регионе на Управление генерал-квартирмейстера штаба Приамурского округа[69].

Основные каналы получения сведений российской военной разведкой

Пожалуй, не будет преувеличением указать, что одним из главных источников сведений российской военной разведки о Японии в предвоенные годы являлись рапорты и аналитические записки атташе при дипломатических миссиях в Токио, Пекине и Сеуле.

С 1896 по 1899 г. пост военного агента в Стране восходящего солнца занимал полковник Н. И. Янжул, с 1900 по 1902 г. – упоминавшийся выше подполковник Г. М. Ванновский, а в последний предвоенный год – подполковник В. К. Самойлов. Кроме того, в 1896 г. военно-морское министерство также учредило должность атташе в Токио, которую последовательно занимали лейтенанты И. В. Будиловский (до 1897 г.), И. И. Чагин (на протяжении 1897–1899 гг.) и А. И. Русин (до начала войны).

Стратегическое значение и обширность территории Цинской империи обусловили необходимость аккредитации здесь сразу двух военных агентов. Таким образом, с 1896 до конца 1899 г. ими являлись полковники К. И. Вогак и Н. С. Сумароков. Последнего в 1900 г. заменил полковник К. Н. Десино. Местом пребывания Вогака являлся Тяньцзинь (с осени 1903 г. – Чифу), а Десино – Шанхай. Должности военно-морского атташе России в Китае до 1907 г. учреждено не было.

Наконец, в Корее с 1895 по 1902 г. военным агентом являлся подполковник (затем полковник) И. И. Стрельбицкий, на смену которому прибыл подполковник Л. Р. фон Раабен[70].

Заметным стимулом для усиления деятельности «дипломатов в погонах» в регионе явилась японо-китайская война 1894–1895 гг. Безоговорочная победа армии и флота микадо над количественно превосходящими, но технически отсталыми войсками Цинов произвела довольно сильное впечатление на заинтересованных российских наблюдателей. Еще тогда, за 10 лет до конфликта 1904–1905 гг., полковник К. И. Вогак пришел к выводу о высокой боеспособности японцев. Свои размышления по этому вопросу он изложил в «Сборнике географических, топографических и статистических материалов по Азии» за 1895 г.:

«Японская армия, – подчеркивал Вогак, – уже теперь представляет внушительную силу, прекрасно организованную, составленную из отличных солдат, хорошо обученных и воспитанных, руководимых офицерами, всецело преданными своему делу, относящихся к службе с завидной любовью и разумным рвением. Про чувства долга, патриотизма в армии и говорить нечего; эти качества присущи японцам от рождения, это характерные черты нации… Я видел японские войска на походе зимой, при крайне трудных условиях, в бою, правда, с китайцами, но под очень сильным огнем, и не могу отозваться о них иначе, как с искренним уважением и полной похвалой».

Отмечая далее и слабые стороны японской армии – неудовлетворительное состояние артиллерии, малочисленность кавалерии и слабую подготовку инженерных войск, российский военный агент резюмировал свои впечатления следующим образом:

«Я не удивлюсь, если через 10–15 лет японская армия будет отнесена к числу первоклассных. А за этой армией стоит нация, честолюбивая, готовая на все жертвы для славы Японии. Одержав победу над Китаем, у нее не будет другого стремления, как померяться силами с европейской державой, а таковой может быть либо Россия, либо Англия»[71].

Как известно, именно так и случилось, сначала в 1904–1905 гг., а затем в 1939–1945 гг.

Несколько более скептического взгляда на вооруженные силы островного государства придерживался полковник Н. И. Янжул. В одном из рапортов, датированном декабрем 1898 г., он обращал внимание на внутриполитические факторы экспансии Токио в Восточной Азии: